Непросто

Сережа любил один раз в жизни. Именно любил, а не влюблялся или хотел кого-то. Любил так, что представлял с этим человеком свою дальнейшую жизнь, что считал недостатки особенностями и готов был уживаться с ними, что съехаться было решено именно по его инициативе. Она была (да, наверное, и есть) умная, с хорошим чувством юмора, легкая на подъем. Она с готовностью, а главное с достоинством поддерживала любую тему для разговора и, что самое важное, давала Сереже возможность почувствовать себя в полной безопасности. Как бы странно это ни звучало. С Ней получалось не задумываться о своей природной контрастности. Быть просто собой, импульсивным, резким и в то же время до ужаса мягким, иногда даже перебирающим с нежностями, умудряющимся сочетать в себе все и сразу на удивление гармонично, но в то же время порой почти пугающе. Многим такие сочетания казались слишком странными, и совсем не многие могли с ними ужиться. При этом Она не была красавицей в стандартном понимании этого слова. Вполне себе обычная симпатичная девушка с не самой идеальной и пропорциональной фигурой. И Матвиенко это видел и понимал прекрасно, но тогда же было абсолютно все равно. Он любил, открыто и искренне, и улыбка любимого человека казалась самой красивой среди всех других.

***

Расставание далось тяжело. Очень тяжело, слишком. Так, что внутри ничего не осталось, кроме ноющей, тошнотворной и разъедающей день за днем тоски. Воспоминания не давали покоя, каждый предмет в собственной квартире напоминал о Ней, как бы по-идиотски это ни звучало. И, как только появились деньги и возможности, Матвиенко купил квартиру в Москве. Большую, пустую и абсолютно безликую. Отделал современно и стильно, но никакого уюта. Никаких мелочей из прошлой жизни, никаких памятных вещей. Было настолько плохо, что временами Сереже просто хотелось спрыгнуть откуда-нибудь и разбить свою зудящую голову об асфальт. Чтобы все эти глупые, все еще сидящие внутри жалкие надежды вернуть время любви и спокойствия просто-напросто расплескались по земле яркими, пахнущими металлом и солью брызгами вместе с остальным содержимым его многострадальной черепушки. И самое главное, он ведь поделиться толком ни с кем не мог. Конечно, говорил с друзьями, давал понять, что ему грустно и больно, но показать, насколько масштаб катастрофы действительно велик, не мог. Просто потому, что даже близкие друзья вряд ли приняли бы всю степень его эмоциональности и тоски по законченным отношениям, а даже если и приняли бы, то как-то помочь с этим в любом случае бы не смогли. Сережа на удивление здраво решил, что и беспокоить близких людей почем зря не стоит. Спасло, наверное, только его вхождение в мир юмора. На самом деле в этот мир он вошел давно, но что-то серьезное, профессиональное — вот это была новая грань. И именно она помогала отвлекаться, забываться, получать хоть какие-то положительные эмоции и знакомиться с новыми, действительно интересными ему людьми. Матвиенко отпускал невероятно тяжелую для себя ситуацию около двух лет. Для человека, который привык не заморачиваться и изо всех сил старался идти по жизни без лишних беспокойств и страхов, этот срок был действительно долгим. Сережа оброс броней. Оброс толстым слоем показной черствости, вооружился шипами и иголками, которые выпускал на всех неугодных, создал новую, призванную защитить чрезмерную внутреннюю мягкость жизненную философию. Теперь Матвиенко смотрел на девушек, которые потенциально могли бы ему понравиться, исключительно развязно и заигрывающе, ни одной не позволял больше, чем секс без обязательств, да и в целом предпочитал менять партнерш так часто, как получалось. А получалось все очень даже хорошо, учитывая то, с какой скоростью к четырем парням из импровизации приходила известность. Сережа купался во внимании, мог позволить себе практически любую, чем, естественно, пользовался по полной. Со временем он стал относиться к выбору девушки как к выбору автомобиля: четко отбирал по характеристикам и внешнему виду. Теперь его интересовали исключительно опытные и стройные, такие, чтобы как моделька из инстаграмма и порнхаба одновременно, выглядящая и с фильтрами, и без одинаково. На остальных тратить свое время он не собирался, тем более, что мог себе позволить такие запросы. Потрахаться с красивой, умелой девчонкой, которая стонет, как порноактриса и удовлетворяет эстетические и физические нужды — что еще надо? Сережа думал, что больше ничего. Искренне надеялся, что больше ничего и никогда не будет надо. Тот единственный раз его слишком вымотал и, если быть совсем честным, по-настоящему напугал. Теперь только так, как сейчас. Так быстрее, спокойнее, понятнее. Так проще. О парнях Матвиенко и не задумывался всерьез. Ему действительно лишние проблемы были не нужны. А встречаться с мужчинами, пусть и на пару ночей, тем более в этой стране и будучи хотя бы мало-мальски известным лицом, — буквально самоубийство. Он пробовал несколько раз, ради интереса. На закрытых вечеринках, на таких, откуда точно никуда и ничего не уйдет. Но отчего-то все эти миловидные парни, которых Сережа в соответствии со вполне понятными стереотипами считал потенциальными жертвами на один вечер, ему не слишком нравились. Они были… Очень похожими на тех девушек, которых обычно выбирал Матвиенко. Только вот в плане… комплектации… очевидно проигрывали. Члены сами по себе Сережу не привлекали совершенно, а в узких задницах хоть и было свое удовольствие, но не настолько сильное, чтобы остановить свой выбор на парнях и автоматически вляпаться в не слишком приятные последствия. Буквально после парочки перепихов все взаимодействие Сережи с мужским полом в сексуальном плане закончилось, и он снова влился в исключительно гетеросексуальную половую жизнь.

***

Со временем стало гораздо лучше. Матвиенко окружил себя подобными ему людьми. Он веселился, тусовался, работал на любимой работе, получал практически все, что ему хотелось. Черт бы побрал только редкую, но колящую куда-то глубоко и болезненно тоску, которая периодически возникала в самые неожиданные моменты и заставляла буквально замирать на месте, покрываться ледяной коркой и дышать через раз. И это, благо, были уже не отголоски прошлых отношений. Это было скорее наоборот, желание… начать что-то новое? Тоскливое и скребущее нутро одиночество, требующее человека рядом, собственные мягкость и нежность, которые были припрятаны глубоко внутри и находили выход лишь в исключительных ситуацих. Но Матвиенко прекрасно справлялся со всем этим. Да, неприятно, но не смертельно. Приходится притормозить, провести пару часов в легком ступоре, экстренно включить спасительное упрямство и в тот же вечер вызвонить хорошенькую девочку, а может, и еще одну после. И вот они точно помогут справиться со всем и сразу. Закупают и в нежности, и в страсти, если их хорошенько попросить, дадут этой ночью все, что ему надо, а на следующее утро Сережа в уже привычном расслабленно-удовлетворенном состоянии сам шутливо выгонит всех из своей квартиры. И все будет как прежде. Быстро, спокойно, понятно. Просто.

***

Жизнь действительно похожа на какой-нибудь клип известного рэпера, который крутят по телеку в десятый раз, потому что все им восторгаются без остановки. Но клип ведь рано или поздно кому-то надоест, а картинка в телевизоре постепенно померкнет. На метафорическом экране появляются легкие, раздражающие помехи. Картинка все еще четкая и ясная, но смотреть на нее становится куда сложнее. В какой-то совершенно рандомный момент времени Сережа вдруг ловит себя на том, что просто сидит и отчего-то прокручивает в голове незначительные куски их взаимодействий с одним из своих коллег по работе. Они с ребятами знакомы уже несколько лет, прошли все вместе через многое и на самом деле уже неплохо подружились. И, хоть парням Матвиенко и доверял, но все равно не особенно раскрывал ту часть собственной натуры, которая была надежно спрятана глубоко внутри. Да на самом деле и поводов не было, и необходимости. И только этот остроумный и слишком проницательный говнюк смотрел на него с какой-то легкой усмешкой каждый раз, когда речь заходила об очередном похождении Сережи и нарочито-самодовольных рассказах о его жизни мечты. Очкастый умник будто видел все насквозь, будто каждым взглядом посылал в мысли Матвиенко свой спокойный, но вместе с этим насмешливый голос: «да-да, пизди сколько угодно, а я посижу тут напротив, посмотрю тебе в глаза и дам понять, что знаю откуда-то про твои несбыточные желания о простом и человеческом». И, будто издеваясь, именно Дима следом чаще всего подхватывал разговор, но переводил его в абсолютно другое русло. Говорил про свою жену невероятно воодушевленно, рассказывал про совсем маленькую дочку с неподдельными любовью и трепетом, обыденно описывал собственные скучные семейные будни, но умудрялся делать это так, что у каждого одинокого человека в помещении невольно что-то теплое и вместе с тем приятно-болезненное сжималось под ребрами и хотелось одновременно слушать еще и еще и попросить прекратить уже это подобие мазохистической пытки. А может, только один Сережа это и чувствовал. Очень в его духе. В духе того человека, которого он усердно прятал за деланным безразличием и образом заядлого холостяка. Впрочем, выделять Позова из всех остальных уже не было для Матвиенко странностью. Изначально, еще в самую первую пору их знакомства и вечных конфликтов, больше всех бесил именно он. Именно у него получалось оспаривать Сережины решения, которые никто другой оспаривать не брался. У Матвиенко была уверенность. Была непоколебимость, настойчивость, был тот самый взгляд, который будто говорил: «я так решил и точка». Обычно все сдавались. Понимали, что спорить бесполезно, что все доводы тут бессильны. Только вот Дима спорить любил, доводы у него всего были, а чужие взгляды совершенно не пугали. Он, как назло, был слишком сообразительным. Слишком хорошо формулировал свою речь, когда это было действительно нужно, выдвигал слишком достойную аргументацию, да еще и выдавал все это таким тоном, что было понятно: Позов знает цену себе и своим словам. И только перед этим кажущимся слегка неловким и непременно добродушным со стороны пареньком Матвиенко терялся. Злился, непременно настаивал на своем и дальше, раздражался до невероятного, но в конце концов признавал свое поражение, что, впрочем, бесило еще больше. Вместе с тем, конечно, восхищало, заставляло на мгновение пропустить немое уважение во взгляде, но об этом Сережа предпочитал не думать. Метафорический экран продолжал понемногу ломаться. Половина его уже была покрыта странными пикселями, которые появлялись по одному, стоило только моргнуть глазом. Позов менялся с каждым годом. Становился взрослее, мужественнее и, блять, со стороны очевидно, привлекательнее. Конечно, менялись они все, но Сережа уже принял как должное тот факт, что очкастого невольно выделяет. Может, еще из-за того, первого впечатления, может, потому что тот и дальше оставался слишком, сука, умным и слишком проницательным, а может, просто потому, что на удивление со временем они… сошлись. Как друзья, как коллеги, да просто как люди. Они много говорили, много времени проводили вместе и вынужденно, и по собственному желанию. Сереже юмор Димы нравился неимоверно. Он совмещал в себе откровенный абсурд, какую-то на удивление лаконичную грубость вплоть до мата и интеллектуальные нотки, не всегда понятные даже самому Матвиенко. Впрочем, таким же, как и его юмор, был сам Дима. Разносторонним. Интересным. Затягивающим. И чем меньше Сережа старался обращать внимание на собственный интерес к персоне друга, тем более явно его засасывало в это болото. На экране вдруг исчезает картинка. Остается только вот этот непонятный, слегка пугающий рисунок из разноцветных, хаотичных блоков. Клипа больше нет, но, по крайней мере, какой-то визуал все еще тут. Матвиенко себе не врет. Просто незачем. Он оттягивает до последнего с формированием четкой и ясной мысли в голове, да. Но стоит Позову прижаться в очередных шокерах своей на удивление широкой в последнее время грудью со спины, стоит мелькнуть в суфлере своей округлившейся подтянутой задницей в до жути обтягивающих джинсах, стоит провести до дрожи теплой и настойчивой ладонью по чувствительной внутренней стороне бедра Сережи в мышеловках, и все становилось ясно, как день. Матвиенко очевидно хочет с Димой переспать. Ему нравится лицо Позова, нравится вынужденно-игривое выражение во время импровизаций с интимным сюжетом, нравится его тело, нравятся и слегка угловатые, стесненные движения, и более плавные, тягучие и ленивые, когда Дима расслаблен. Но этот факт Сережа не воспринимает как катастрофу. Подумаешь, всего-то найдет похожего мальчика, трахнет его и успокоится. Катастрофа происходит тогда, когда Матвиенко находит. Трахает. Но не успокаивается. Понимает, что тут есть что-то еще. Есть совершенно особенное занудство (вообще-то восхищающее и заинтересовывающее занудство), есть это непримечательно-скучное спокойствие, за которым, Сережа знает, скрывается огромная, необузданная буря из профессионально сдерживаемых эмоций, есть эти абсолютно обычные глаза, которые загораются временами так, что оторваться от них получается только тогда, когда чужой взгляд меняется на вопросительный и чуть насмешливый. Вот это все и многое, слишком многое другое — неотъемлемая часть. И оно пропитано такой перехватывающей дыхание и пугающей ностальгией по прошлой и единственной серьёзной влюбленности, что хочется просто-напросто спрятаться куда-то, как маленький ребенок. Сережа хочет не только Димино тело. Сережа хочет его всего. Последние яркие пиксельные блоки подозрительно мигают. Изо всех сил стараются отвоевать свое место, посветить еще немного, выбить себе крохотный кусочек экранного времени. Матвиенко изо всех сил глушит пугающие, доводящие практически до нервной дрожи чувства. Ему этого не нужно. Он больше не поведется. Никогда больше. Но забыться по одному лишь (неискреннему вообще-то) желанию не получается. Это засело прочно. Корнями проросло в слабую, обросшую колючками душонку. Проникло каким-то образом сквозь всю тщательно слепленную и укрепленную броню. Распространилось за несколько лет постепенного привыкания и узнавания, расползлось, захватило все внутри скрытно и уверенно, так, что Сережа и сам заметить не успел. Это было для Матвиенко сродни самой страшной и выматывающей болезни. И, что самое пугающее, он видел признаки этой болезни и у Димы. Того выматывало по-своему, восприятие другое было, но вот эти взгляды, наполненные одновременно трепетным вопросом и совершенно очевидным ответом, эти касания, от которых оба шарахались поначалу в легком испуге от слишком хорошо ощутимых искр, а потом тянулись тут же снова, еще и еще, этот интерес друг к другу, который не угасал даже тогда, когда они проводили вместе сутки напролет в выматывающих турах — это было их общее, одинаковое, одно на двоих. Оба купаются в пока еще не оформленном на словах и более решительных действиях притяжении несколько долгих лет. До тех пор, пока хватает терпения оставить все так, как есть. Пока хватает сил не перейти на новый уровень, который непременно принесет с собой не самые лучшие и приятные последствия. В конце концов, когда становится совсем невозможно, когда хочется большего с такой силой, что на все остальное попросту плевать, Сережа, с головой затопленный сладкой истомой запрещенной влюбленности, но все-таки до паники справедливо испуганный перспективой захлебнуться, совершает огромную, но долгожданную ошибку. Просто набирается наглости и смелости, собирает остатки надежды на то, что сможет удовлетворить собственные желания и закончить все быстро и безболезненно, и подходит к Диме в один из вечеров тура после съемок шестого сезона импровизации, когда они уже плетутся в общий номер после веселой попойки. «Просто предложи, просто потрахаетесь, ну, может, несколько раз, просто успокоитесь, будете и дальше просто хорошими друзьями.» Но «просто» — явно не их слово, и Сережа поймет это очень и очень скоро. Матвиенко действительно предлагает. С удивительной наигранной легкостью, с мутной надеждой на отказ, с вообще-то трясущимися руками и легкой тошнотой под ребрами. А Дима выдыхает шумно и будто бы с вселенским облегчением, затаскивает Сережу в номер своими на удивление сильными руками, прижимает к стене грубовато и властно и дает ответ без единого слова. Экран окончательно гаснет. В один момент. Резко и без предупреждения. Покрывается мелкими трещинами, хрустит стеклом и противно скрипит. Матвиенко видит кусочки своего лица в отражении и совершенно не может понять, выражает оно робкое, теплое и трепетное чувство или абсолютный, сковывающий страх.