Непросто

Сережа заказывает себе что-то безалкогольное. В горле жутко сохнет, а волнение нарастает с каждой минутой. Его от того, чтобы сорваться с места и попытаться сделать хоть что-то со стремительно накаляющейся ситуацией, спасает только та самая Темненькая. Девушка снова берет перерыв и на удивление находит Матвиенко в зале. Вежливо интересуется, можно ли присоединиться, выглядит абсолютно другим человеком по сравнению с собой же получасовой давности. Постоянно заправляет за уши пышные чуть вьющиеся волосы, заводит отвлеченный разговор, устало, но мягко смотрит на явно взволнованного Матвиенко, который тут же заказывает ей какой-то коктейль. От девушки пахнет довольно тяжелыми, сладкими духами, которые выделяются даже на фоне общего путанного клубного запаха. И это помогает Сереже сосредоточиться, сконцентрировать внимание. Отвлечься от гневных сообщений, которые сыпятся одно за одним, от ожидания чего-то неизбежного, что обязательно последует в скором времени, и от неловко-стыдного, извращенного возбуждения, которое появляется само по себе. «Что за хуйня?» «Где ты?» «Какой адрес?» «Это тот притон, где ты обычно ошиваешься?» «Матвиенко, сука» «Ты же знаешь, что я сам найду, даже если не он. Не тяни» И Сереже совсем слегка, самую малость страшновато. Он знает, что злой Позов — самая настоящая катастрофа. Знает, что если ему придется еще и искать, он разозлится только больше. Но, в конце концов, это же его проблемы..? Его. И давно уже стали Сережиными проблемами тоже. Им в любом случае придется поговорить. Матвиенко ведь и сам не отпустил еще. Тоже злится, обижается, материт внутри себя уже около двух часов, но все равно до сих пор болезненно сильно хочет, чтобы Дима приехал. В любом состоянии. Поэтому адрес улетает знакомому контакту следующим же сообщением.

***

Позов оказывается в душном, на удивление не слишком большом помещении спустя еще сорок с чем-то минут. Пробегается сканирующим взглядом, внимательно оглядываясь. Он сосредоточен, напряжен, он ищет и обязательно найдет. И, действительно, поиски Матвиенко много времени не занимают. Сидит в своей дурацкой кофте с ромашками с одной из вечных шлюх. Дима бесится неимоверно, а потому ни мысли, ни слова, ни действия совершенно не фильтрует. Подходит сзади и довольно резко сжимает пальцы на Сережином плече, тут же отмечая, как приятно вздрагивает от неожиданности чужое тело. Сразу же тянет чуть назад, давая понять, что они оба уходят отсюда, но в глаза партнера не смотрит будто бы специально. Вместо этого быстро подмечает несколько коктейлей возле девушки, которая, слабо говоря, удивлена всем происходящим, и пересекается с ней взглядами. Узнает девчонку с видео, и выражение становится еще более мрачным. Однако Темненькая явно старается не выходить за рамки и не высказываться слишком резко. Работает, в конце концов. — А ты что, уже уходишь? — она быстро скашивает взгляд обратно на Сережу, будто бы спрашивая, знает ли он этого странного, пышущего раздражением мужика, который стоит посреди клуба прямо в куртке и без каких-либо приветствий вдруг проявляет почти очевидную агрессию. — Не твое блядское дело. — Дима успевает первым, заставляя Матвиенко и самого неслабо охуевать со степени наэлектризовнности партнера. Позов дергано достает пятитысячную купюру и кладет на стойку перед стриптизершей. — Может, поможет тебе не пихать что-то в свой рот ближайшие полчаса. И только после этого Сережа будто бы отмирает и резко вскакивает со своего места, кидая в сторону партнера угрожающий, возмущенный и непонимающий взгляд. Он отталкивает Диму на небольшое расстояние уже сам, не до конца переварив такую необоснованную грубость с его стороны, и кидает прощальный извиняющийся взгляд в сторону девушки. А потом довольно резко хватает Позова чуть пониже локтя и протаскивает за собой через весь зал к выходу, успевая прошмыгнуть к гардеробу за своей курткой. Как только мужчины оказываются на улице, управление перехватывает Дима. Они оба цепляются друг за друга, как маленькие дети. Будто стоит выпустить, и другой тут же потеряется или убежит куда-то по глупости. Позов крепко держится за Сережино запястье и уверенно ведет его к собственной машине. Припарковался через дорогу, на другой стороне улицы. Там, где тихо, где почти пустая платная парковка и где от курящей толпы возле клуба прячет постоянный поток машин на широкой трассе. И только тогда, когда Матвиенко замечает Димину машину в непосредственной близости, он руку вырывает и зачем-то добирается до знакомого объекта самостоятельно. Тут же разворачивается и смотрит со всеми негодованием и раздражением, которые копились в нем уже довольно долго и последние пять минут будто сдерживались из последних сил. — Какого хуя? — Сережа выпаливает одновременно значащий все и сразу вопрос, буквально выплевывает его в чужое лицо, при этом как-то машинально потирая собственное слегка зудящее от крепкой хватки запястье. Тут же ловит отголоски собственных эмоций, но более въедливых и целенаправленных. Дима умеет так смотреть. Его злость — холодная, сковывающая, заставляющая прирастать к месту и подчиняться его воле. Только вот слишком импульсивный и горячий Матвиенко обычно спустя какое-то время удачно этот холод топит. Звучит романтично, хотя на деле оба просто тратят нереальное количество сил, эмоций и собственных ресурсов. — Какого..? Твоего, блять. В чужих ртах. — Позов проговаривает низко, шипяще, с тактом и расстановкой, в абсолютный противовес Сереже. Тут же совершенно неожиданно делает резкий выпад вперед, снова сжимает чужое плечо и вжимает партнера в корпус автомобиля, предварительно быстро отключив сигнализацию на брелке в кармане. Оказывается слишком близко, буквально окружает со всех сторон собой, своим недовольством, своей ревностью, своим присутствием и горячей властностью. И Матвиенко замирает на несколько секунд, даже почти позволяет себе просяще промычать, притянуть Диму поближе и, наконец, полноценно вжаться друг в друга. Но вместо этого только хватается пальцами за ткань чужой куртки, смотрит в ответ колко и едко, дает понять, что своей вины признавать не собирается. — Будто твоего сегодня в другом человеке не было. Позов выдыхает шумно. Потому что справедливо. Потому что честно. Но все равно крышу срывает так, что перед глазами и в голове все плывет нещадно. Однако нужно удержать это. Еще хотя бы на немного. Хотя бы попытаться поговорить. — Она — моя жена. Я, по сути, изменяю ей с тобой. Не наоборот. — Дима честно не пытается ввернуть шпильку в сторону партнера, лишь пытается объясниться как-то, пусть и своими способами. Естественно, только выводит из себя еще больше. Выбешивает с новой силой и чувствует, как чужие пальцы теперь впиваются в грудь куда сильнее. — Да мне похуй, если честно. — Матвиенко ощущает, как собственный голос слегка дрожит от количества эмоций, а наружу просится то, чего он озвучивать точно не собирался. — Ты мне был нужен. Пиздец нужен. И точно не нужно было оповещение о сексе с твоей женой. Я должен был сидеть дома, как монашка, и думать об этом без перерыва? Представлять, как ты трахался с ней, хотя должен был быть со мной? Или что..? Что, блять, Дим? — Сережа повышает тон уже бесконтрольно. До крика не доходит, но Позов все равно невольно морщится. — В любом случае, мне это все нахер не надо. Я не собирался сидеть один и не собирался убиваться. Ко мне подошли сразу две хорошенькие девочки, двойной шанс заглушить все это дерьмо. Так почему я его упускать должен? — бровь выгибает, корчит на лице до ужаса искуственное похабное выражение и строит из себя довольного человека. Только все это настолько неестественно и наигранно, что Позов невольно кривится, а потом выдыхает глубоко и шумно, немного ослабляя хватку на чужих плечах, но продолжая буквально вжимать партнера в корпус машины и разглядывать того внимательным, опасно искрящимся взглядом. — Заглушил? — одно-единственное слово, но оба понимают, что все станет на свои места совсем скоро. — Нет. — другого ответа дать не получается. Да и не хочется уже, силы Сережа израсходовал на прошлый монолог. — Еще хочешь? — Дима с явным намеком все-таки придвигается вплотную, соприкасается бедрами, одним плавным движением переползает ладонью с чужого плеча на шею и пока только укладывается там ненавязчивым отпечатком, хотя мышцы напряжены до предела и сжать руку хочется до лёгкой дрожи на кончиках пальцев. — Блять, да. — Сережа матерится чересчур много, но ему откровенно плевать. Он только нетерпеливо дергает куртку партнера, заставляя того практически упасть на себя, и сталкивается с ним носами, ощущая горячее, вмиг потяжелевшее дыхание на собственных губах. Позов практически рычит, низко и утробно. Издает какой-то настолько гортанный и угрожающий звук, что назвать это по-другому и не получается. Все-таки сжимает руку на чужой шее, крепко, но пока что контролируя собственную силу. Второй рукой настойчиво упирается в Сережину грудную клетку, снова вжимая того в машину, сильнее и плотнее, и будто стараясь выкачать из него побольше воздуха. Смотрит пристально, но зрачки то и дело судорожно перемещаются от глаз партнера к его губам и обратно. И спустя буквально две секунды Позов уже сминает губы Матвиенко своими. Впечатывается с силой, разгоряченно и влажно дышит в мимолетных перерывах, покусывает сначала слабо, будто бы игриво, хотя это скорее похоже на игры хищника со своим будущим ужином. В конце концов на эмоциях Дима больно прикусывает нижнюю губу партнера, оттягивает, сжимает зубами еще сильнее, несмотря на явное шипение и невольное болезненное мычание со стороны. Собирается и выпускает довольно быстро. Тут же лижет поверх, с удивлением ощущая солоноватый металлический привкус на языке. Видимо, задел какую-то свежую ранку. Матвиенко часто губы кусает. Однако этот маленький инцидент заставляет Позова на время вынырнуть из пьянящего омута, сверкнуть вдруг осознанным, слегка виноватым, но вообще-то предупреждающим взглядом. — Меня сильно кроет. Ничем хорошим это не закончится, лучше свали прямо сейчас. И чего Дима не ожидает, так это прямого, откровенно-злого и прожигающего взгляда в ответ. — А ну заткнись. — Сережа проговаривает сбивчиво, все еще не до конца восстановив дыхание после поцелуя. Но и так можно понять с абсолютной ясностью, что он непреклонен. — Я тебе не твоя жена, чтобы бояться меня покалечить. Если будет надо.., — Матвиенко собирается с силами и резко меняет их местами, с глухим, но мягким стуком припечатывая Диму к металлическому корпусу уже самостоятельно. -… я за себя постою. — хотя ведь абсолютно точно не постоит, даже не подумает. Но озвучивать это вслух совсем не обязательно. А потом мужчина втягивает партнера в новый поцелуй уже самостоятельно. И этот — такой же настойчивый и дикий, как и предыдущий. Сережа порывисто углубляет его, тут же переплетаясь с чужим языком, и это настолько хорошо и долгожданно, что дрожащее мычание вырывается прямо в губы партнера. Матвиенко прихватывает горячий язык губами, пошловато его посасывает, звучно и влажно чмокает уголки губ, действует абсолютно стихийно и бесконтрольно. Ощущает, как крепкие руки сжимаются на собственной заднице, и тут же выстанывает низко и жаждуще. Это, может, слегка стыдно, но до одури честно и откровенно. Матвиенко, возможно, и хочет верх перехватить, но вот с таким Димой, заведенным, властным, раздраженным и подчиняющим себе какой-то неведомой силой, это абсолютно невозможно ни физически, ни морально. Скорее всего, неведомой силой была дикая влюбленность, а вырваться было невозможно только потому, что эта до испуга крепкая привязанность на моральном уровне блокировала возможность препятствовать желаниям партнера со всей серьезностью. И совсем скоро Позов снова берет ситуацию в свои руки целиком и полностью. Разрывает поцелуй, невольно по сторонам оглядывается как-то воровато и нервно, но у него совсем нет возможности тратить силы еще и на подозрительность прямо сейчас. Мужчина отрывает одну ладонь от чужой задницы, но только для того, чтобы после тяжело, с силой опустить ее обратно. Проделывает то же самое другой рукой, срывая с губ напротив резкие, слегка болезненные выдохи. Ткань глушит шлепки, и Диму это бесит безмерно. Однако оторваться нет ни единого шанса, поэтому Позов продолжает прямо так. Увесисто поочередно бьет ладонями по Сережиной заднице, смотрит на него в упор с неслабым налетом все еще бушующей ревности. В той позе, в которой они сейчас находятся, Дима еще и с каждым новым шлепком вжимает партнера в себя, бедрами к бедрам. Оба вообще-то неслабо возбуждены, это отдает таким риском, такой неправильностью и извращенностью, что головы кружит со страшной силой. Но хочется больше. Хочется громче, сильнее, хочется вылить хотя бы часть мечущихся в истерике собственных эмоций. Поэтому совсем скоро Дима резко отрывается от своего занятия и от корпуса машины, а потом открывает заднюю дверь и запихивает Матвиенко в салон. Буквально толкает его внутрь, заставляя упасть задницей на сиденье. Прямо так, все еще находясь на улице, садится на корточки и быстро стаскивает с Сережи обувь, дергано и торопливо. Откидывает кроссовки под сиденье, а потом поднимает властный, прожигающий взгляд. Матвиенко уже слегка ведет, он будто дыхание затаивает, когда Дима так смотрит снизу и крепко сжимает его щиколотки. Впрочем, руки партнера исчезают оттуда довольно быстро и буквально в следующую секунду уже также нетерпеливо принимаются рваными движениями дергать куртку с кардиганом с плеч вниз. Сережа понимает все, беспрекословно снимает с себя верхнюю одежду, а потом также торопливо проделывает то же самое и с Диминой. На уличную прохладу обоим плевать, кожа и все внутри горит так, что холод даже почти не ощущается. — Давай внутрь, коленями на сиденье, спиной ко мне. — Позов даже на лишние слова сейчас не тратится, только выдает команды, которые игнорировать даже при желании не получится. Сережа на чуть ослабевших от всего происходящего коленях становится на темную обивку и проползает дальше, уступая место внутри и партнеру. В машине всегда слишком тесно и неудобно, всегда остаются синяки от случайных ударов обо что-нибудь, и тело на следующий день непременно болит от неудобных позиций. Но это еще никогда не было в приоритете. Куда важнее почувствовать друг друга, разделить это мизерное пространство на двоих, заполнить его общей безумной аурой. Позов оказывается сзади меньше, чем через минуту. Хлопает дверью, не контролируя себя даже в этом, и точно также залезает на сиденье, тут же в который раз ощутимо опуская ладони на задницу Матвиенко. Впрочем, теперь пальцы крепко хватаются за резинку каких-то наверняка дорогущих спортивных штанов, одновременно цепляют край нижнего белья и стягивают вниз все вместе до середины бедра одним выверенным, четким движением. Следующий шлепок выходит таким, как нужно. Димина ладонь всей поверхностью отпечатывается на разгоряченной коже, сопровождаясь звонким, резким и отчетливым звуком. Сережа вздрагивает невольно, закусывает с силой губу, вдруг поймав отголоски собственной обиды. По незащищенной коже ползет хорошо ощутимое жжение, которое еще и отдает чем-то тягучим, стыдным и невыносимо дразнящим в паху. И Позов ведь все еще недоволен. Партнер вредничает, молчит, держится. Строит из себя неприступного и оскорбленного, будто не он минуту назад совершенно по-блядски выстанывал в Димины губы от ощущения его же рук на своей заднице. Позов снова издает тихие, рычащие звуки, а после тянет одну руку вперед, собираясь исправить ситуацию своими методами. Нагло обводит чужие губы указательным пальцем, а потом совершенно бесцеремонно надавливает и погружается в рот от неожиданности переставшего сопротивляться Сережи. Тот, однако, быстро берет себя в руки, отстраняется, отплевывается показательно и с возмущенным видом поворачивает голову вбок, стараясь пересечься взглядами. — Ты что творишь, блять? У тебя руки грязные. — совершенно справедливо, только на самом деле этот факт сейчас никого не волнует. Матвиенко просто собирает остатки своей гордости. — Ты сегодня столько материшься, что твой рот не чище. Молчу уже про твои поступки. — Дима снова оставляет увесистый шлепок, расползающийся по ягодице красноватым горячим пятном. Сережа хочет быстро сжать губы, скрыть то ли болезненный, то ли жаждущий звук, но его останавливают вновь возникшие внутри пальцы. Позов настойчив, он действует уверенно и дерзко, проникает в горячую влажность довольно быстро и слегка оттягивает щеку с внутренней стороны. Лезет между зубов, надавливает подушечками на язык, буквально хозяйничает внутри, вытворяя все, что вздумается. И, конечно, даже не думает прекращать отвешивать звонкие удары сзади, один сильнее другого. В какой-то момент Матвиенко просто не выдерживает. Он сопротивляется, как может, продолжает думать о том, что все это — не нормально, что не должно его так сильно вести от откровенно грубых и наглых действий. Только с каждой секундой адекватных мыслей в голове все меньше, а тумана — все больше. Сережа дергается несколько раз как будто нехотя, скорее для вида, чувствует крепкую хватку на бедре, которая дает понять с абсолютной ясностью, что его не пустят никуда, и все-таки выпускает из груди протяжный, жалобный и просящий стон. И тем самым запускает новую реакцию со чужой стороны, как по цепочке, которая соединяет все их эмоции и чувства воедино. Дима отстраняется, убирает руки, вытирает ту, которая до этого была во рту партнера, а потом достает собственный телефон. — Ты же у нас любитель видео, да? — проговаривает низко и наигранно-игриво, хотя Сережа прекрасно слышит в чужом голосе все еще явную злость и болезненность. Матвиенко резко голову поворачивает, убеждаясь в том, что Позов начал снимать, и пытается взглядом попросить прекратить, только сразу понимает, что бесполезно. Понимает, что пока все эти явно захватившие Диму с головой чувства не выльются наружу, тот успокоиться не сможет. А потому Сережа быстро отворачивается, стараясь просто абстрагироваться от того факта, что дальнейшие события фиксируются в чужом телефоне. Позов успевает включить в салоне верхнее освещение, а после снова обрушивает череду тяжелых шлепков на многострадальные ягодицы. Матвиенко тихо, рвано скулит и утыкается лбом в успевшее немного запотеть от постоянных резких выдохов окно. — Не смей больше так делать. — Димин голос сбивается на несколько секунд, теряет отстраненную холодность. Мужчина позволяет себе честность, позволяет настоящие, глубокие эмоции. — Не смей ходить по шлюхам, не смей так откровенно стонать, когда они тебе сосут. Ты меня понял? — специально говорит чуть громче, чем нужно, чтобы на видео было отчетливо слышно. — Понял. И оба ведь знают, что Сережа будет. Знают, что все эти запреты никакой реальной силы не имеют, что они даже вслух произноситься не должны. Но это нужно сейчас. До такой степени, что мужчины даже позволяют себе верить в правдивость дрожащего, но уверенного ответа. Дима буквально воет, импульсивно и эмоционально вдруг подается вперед и впивается губами в шею партнера. Не особенно заботится о том, что снимает камера прямо сейчас. Скорее всего, просто резиновый коврик с валяющимся на нем левым кроссовком Позова. В это время губы блуждают по теплой мягкости, то и дело втягивая ее внутрь. Дима ведет носом за ухом Матвиенко, впитывает знакомый, но невероятно будоражащих запах. Дышит тяжело, покусывает загривок, жадно лижет самый верх шеи, обводит кончиком языка мочку уха. Ловит тихие, но определенно довольные и умоляющие полустоны уже начинающего откровенно плыть партнера, и распаляется еще больше. В какой-то момент засосов становится действительно много. Каждый следующий сильнее, больше и ярче предыдущего. Позов старательно их разлизывает, изводит буквально начинающую щипать и побаливать кожу, лишь изредка тормозя до аккуратных, мимолетных поцелуев и тонкой струйки прохладного воздуха с собственных губ. Вся Сережина шея становится похожа на один цельный засос. Но Диме и этого мало. Он вдруг свободной рукой задирает чужую футболку, тянет еще выше, вынуждая помочь ему и снять вещицу полностью. А после с жадностью приникает раскрасневшимися губами к новому открытому участку для собственных меток. Слегка приходит в себя только тогда, когда доходит до лопаток, и медленно отстраняется. Берет в кадр шею и верх спины Матвиенко, сплошь разукрашенные яркими, буквально пылающими следами, и проводит пальцами как-то на удивление бережно и вдумчиво. — Смотри на это. В видео, в зеркалах, в любых отражениях. Смотри и вспоминай, что ты — мой. — Позов звучит гипнотизирующе. Голос обволакивает, расползается внутри сладким ядом, отравляет каждую клеточку. — Эти засосы будут у тебя под кожей даже после того, как исчезнут, я тебе обещаю. Я буду у тебя под кожей. И это все слышать так запретно и желанно, так мучительно-приятно и необходимо, что Сережа совсем не выдерживает. Мычит выведенно и согласно, ерзает нетерпеливо и подается назад, ближе к горячим и вообще-то давно родным рукам. — Ты уже. — ответ звучит совсем тихо, на самой грани слышимости, потому что его тоже существовать не должно, он тоже должен остаться только смутным воспоминанием, по которому непонятно, было ли что-то такое в реальности или только в самых тайных фантазиях. — Дим, пожалуйста… — Матвиенко пытается выпрямиться, подается назад, тянется рукой наощупь к джинсам партнера. Смотрит через плечо, пока медленно ведет рукой по бедру Позова. Скребет ногтями грубую ткань, поглаживает у самой ширинки, вполне недвусмысленно тянет на себя за шлевки для ремня. И вообще-то самую малость, но стыдится такого откровенного выпрашивания. Если бы ему раньше кто-то сказал, что он будет упрашивать другого мужика трахнуть его, пусть и безмолвно, Сережа нахуй послал бы не задумываясь. А тут ведь Дима до сих пор снимает все, и смотрит в камеру так пристально и сосредоточенно, что невольная дрожь пробирает. Матвиенко сглатывает, мнется самую малость, а потом тянется уже к сползшим куда-то к коленям собственным штанам. Выуживает из кармана небольшую квадратную упаковку, предназначенную для одноразового секса. Только вот внутри не презерватив, а небольшое количество лубриканта. И Сережа вообще-то боится разозлить этим партнера по новой, спровоцировать его ревность, но выбора нет. Тянет упаковку назад, отдает ее в чужие руки и тут же перехватывает действительно загоревшийся недовольством и ревнивым раздражением взгляд. Матвиенко старается хоть немного смягчить ситуацию, упирается руками в дверцу, прижимается виском к стеклу и выставляет задницу, покорно и до ужаса развратно. Позов же знает прекрасно, что ни перед кем другим он на такое не способен. Следом тут же прошибает легкой дрожью от осознания того, что камера телефона направлена прямо на пятую точку. Сильнее будоражит только устремившийся туда же тяжелый, но невероятно жаждущий взгляд. Впрочем, через минуту становится еще хуже. Дима успевает стянуть джинсы и кое-как оторвать двумя руками край квадратной упаковки. Свободной рукой мужчина отодвигает ягодицу партнера в сторону, сжимает покрепче, увесисто шлепает, будто наслаждаясь по новой и демонстрируя свою власть на камеру, а потом льет небольшую часть прохладной, липкой субстанции прямо на сжатое колечко мышц. Сережа вздрагивает, но пытается расслабиться, максимально открывается и шумно, учащенно дышит. Позов проникает внутрь сразу двумя пальцами. Настойчиво, уверенно и не медля. Просто вводит прямо так, одним слитным движением, и старается распределить хоть какое-то количество смазки внутри. Разводит пальцы в стороны практически сразу, растягивает тугие стенки неотвратимо и быстро. Но Матвиенко уже настолько возбужден и разгорячен, что и боли толком не чувствует. Сознание плывет, тело плавится, а стойкое желание почувствовать уже Диму внутри, целиком и полностью, не оставляет в покое ни на секунду. Сережа бесконтрольно дергает бедрами, подается самостоятельно, мычит нетерпеливо и сбивчиво. И Позов сдается. Потому что сам уже на грани, потому что голова кругом идет, а напряжение — слишком сильное. Дима резко достает пальцы. С хлюпающим, пошлым звуком. Однако на это обратить внимания и времени нет, потому что пальцы он тут же заменяет собственным членом. Возбуждение сильное, болезненное, твердое до ужаса. Желание смешивается с вечно зудящей где-то на подкорке дикой влюбленностью, но сейчас все это разбавляется еще и неслабым, прожигающим насквозь собственничеством. Мужчина распределяет оставшуюся смазку между ягодиц партнера и по своему члену, а потом входит внутрь одним движением сразу, до конца. Плавно, но быстро и глубоко. Слышит закономерный шлепок плоти о плоть, громкий, отчаянный выкрик Сережи, видит картинку через камеру телефона и сходит с ума, кажется, еще сильнее. Тут же принимается размашисто, резко и торопливо двигаться. Выходит практически до середины, а потом без промедления врывается в слегка напряженное от такого темпа тело снова. Прислушивается к влажным, пошлым шлепкам, к совершенно не скрываемым больше громким и дрожащим стонам, и сам выстанывает уже бесконтрольно, низко и протяжно. Сережу, видимо, совсем уносит, когда обоюдные стоны вдруг сливаются в единое, общее удовольствие, и он вдруг тянется откровенно трясущимися пальцами назад, к свободной руке партнера. Ловит за запястье, направляет к собственному горлу и укладывает поверх, прижимая и задирая голову повыше. Дима понимает все прекрасно, рычит глухо и разгоряченно, сжимает пальцы и чувствует, как судорожно дергается Сережин кадык. В кадре смотрится просто невероятно, и Позов понимает, что будет дрочить на это видео ни один раз. Ускоряет темп до резких и неритмичных движений, сжимает ладонь сильнее, совсем слегка перекрывая Матвиенко доступ к кислороду и заставляя его голову кружиться еще больше, доводя практически до грани. Ощущает, как подрагивают бедра партнера, как все его тело поджимается будто, готовясь к тому, чтобы выплеснуть, конец, дикое напряжение. Однако Дима этого не позволяет. Резко выходит из уже податливого отверстия, убирает руку с шеи, заставляя Сережу непонимающе и абсолютно дезориентированно глотать воздух. Позов в пару движений рукой заканчивает, глухо и сбивчиво выстанывает и пачкает горячей спермой низ чужой спины, не забывая снять все это крупным планом. Матвиенко, все еще совершенно потерянный, пытается по инерции потянуться к собственному члену, помочь себе хотя бы так, получить уже невероятно долгожданную разрядку. Только Дима быстро подается вперед и с силой шлепает партнера по руке, в это же время ощутимо кусая в плечо. — Ты сегодня наказан. Хуево себя вел. В подтверждение своих слов Позов крепко пережимает член Матвиенко у основания, не позволяя тому кончить в один момент. Сережа резко глаза распахивает, дергается, скребет ногтями дверь и пытается двинуться вперед-назад, надеясь, что партнер не настолько серьезен. Однако хватка крепкая, а попытки двинуться тут же причиняют дискомфорт и легкую боль. И вот это искусственное сдерживание оргазма просто невозможно мучительное. Терпеть это, находясь в возбужденном почти до пика состоянии — пытка. Но ведь моральный блокатор сопротивления Диме все еще сильнее. — Позов, блять..! — снова мат, снова шипение вперемешку с попытками уйти в сторону, выбраться и, наконец, закончить уже. — Блядь тут ты. — Дима проговаривает без тени усмешки, скорее недовольно и как-то печально-разочарованно. А потом резко принимается двигать рукой вверх-вниз, в быстром, рваном темпе. Чужое тело тут же отзывается, дрожит бесконтрольно и ощутимо, бедра толкаются навстречу долгожданным возможностям, а сам Сережа буквально задыхается от неожиданно возобновившегося удовольствия. Но Позов ведь еще не закончил. Не дал прочувствовать в полной мере этих выворачивающих наружу изнутри ощущений, когда ты сорваться изо всех сил хочешь, но не можешь никак. Когда на тебе есть некие сковывающие обстоятельства, не позволяющие дорваться до долгожданного и желанного до боли удовольствия. Когда на кусочки разрывает, а ты и сделать ничего в этот момент не можешь. Дима снова пережимает основание. Чувствует отчетливо, как пульсирует возбуждение партнера, как оно практически горит и опаляет ладонь влажным жаром. — Обещай, что больше никаких подобных видео. Никогда. — и хорошо бы сказать «обещай, что я больше не увижу подобных видео», но Позов думает, что он вообще-то в целом не хочет, чтобы они существовали. — Если… после них ты будешь приезжать также быстро, как… в этот раз.., — Сережа еле выговаривает, потому что дыхание сбито к чертям, но он все равно злится краем сознания, все равно упрямится и сходит с ума от мучительных ощущений. -… то я ничего обещать не буду. — Сучонок. Диме становится откровенно плевать на свое видео. Гораздо сильнее хочется прижаться к партнеру всем телом, прочувствовать его дрожь собственной грудью, услышать каждый тихий хрип в непосредственной близости. Поэтому запись останавливается, телефон улетает куда-то на переднее сиденье, а Позов привычным уже давно движением хватается за кичку Сережи. Он не раз притягивал его вот так к себе. Иногда шутливо и аккуратно, а иногда — вполне себе серьезно и настойчиво. Ему нравилось так делать, даже слишком. Удобно, дает стопроцентный результат, потому что партнер дергаться в этом случае не решится, так еще и заводит отчего-то до жути. Дима каждый раз как в замедленной съемке наблюдает, как Сережа сначала сводит брови от неожиданности, потом прикусывает губы, ощущая степень натяжения, а потом сдается, откидывает голову назад, чтобы слегка ослабить давление, и тянется в нужную сторону. В этот конкретный раз Матвиенко подчиняется с удовольствием. Подается сначала головой, а потом и спиной назад, чувствует прочную опору, слышит тяжелое дыхание где-то у уха, ощущает, как часто вздымается чужая грудь и как горячая ладонь, успевшая быстро отпустить волосы, властно оглаживает собственный живот. — Пожалуйста, Дима… Пожалуйста, мне очень надо… — проговаривает сбивчиво и с явными умоляющими нотками, знает прекрасно, как получить желаемое, пользуется огромной любовью партнера к просьбам и контролю, хотя, наверное, в этот момент делает это скорее неосознанно. И ведь срабатывает. Позов тут же возвращает движение, прижимает к себе покрепче, вылизывает пестрящую метками шею и впитывает в себя чужие ощущения, как губка. Матвиенко становится хорошо. Невероятно хорошо, буквально до блаженства и сладкой истомы по всему телу. Он чувствует Диму близко и отчетливо, бесконтрольно закатывает глаза от слишком яркого удовольствия и кончает с такой силой, что дергается в крепких руках несколько раз, глотая воздух огромными, душащими порциями. Подается еще ближе, пытается буквально вжаться в Позова, стискивает трясущимися пальцами его руки и не может прекратить череду сорванных, отчаянных звуков. Сережу буквально выжимает досуха, а в голове в какой-то момент становится так пусто и звеняще, что он даже не понимает, почему внизу все еще присутствует какое-то зудящее, нарастающее заново с каждой секундой мучительное возбуждение. В один момент резко взгляд вниз переводит, чувствует, как даже от такого незначительного движения плывет в голове, и стонет уже обреченно, впиваясь ногтями в руки партнера. Дима продолжает двигать рукой в быстром, рваном темпе, не давая ни минуты передышки. Сосредотачивается на самом чувствительном месте под головкой, значительно уменьшая амплитуду, и пользуется дикой чувствительностью после оргазма. Настойчиво удерживает Матвиенко на месте, не дает его возбуждению утихнуть, выцеловывает плечи жадно и мокро, будто насытиться и прекратить не может по не зависящим от него причинам. — Хватит..! — Сережу крупно потряхивает, в уголках глаз скапливаются мелкие, грозящиеся вот-вот вырваться наружу капельки. Ему хорошо, но хорошо мучительно и остро, ощущения слишком насыщенные, граничащие с болью вплотную. — Уже слишком, сука… Дим, слишком..! — мужчина в очередной раз пытается рвануть в сторону, но его все еще держат ужасно крепко и морально, и физически. — Их было две, Сереж. Это тоже слишком. — Позов проговаривает в самое ухо, лижет как-то отчаянно и, кажется, проникает прямо в голову. Прямо в мозг. Заполняет все собой изнутри, как и обещал. Еще и словами право владения будто бы закрепляет. Отпечатывает на подкорке, четко и неотвратимо. — Ты уже мой. Только мой, ясно тебе? - дожидается судорожного кивка, и все-таки пытается немного помочь: - Давай, хороший, кончишь еще раз — отпущу. — шепчет, слегка смягчаясь, чмокает невесомо за ухом, и вот этого снова запретного, на удивление мягкого воздействия и предыдущих слов хватает для того, чтобы Матвиенко с уже хриплым криком излился в чужую руку во второй раз. Его действительно выпускают после почти сразу. Дима только удерживает еще несколько секунд, быстро лезет одной рукой в карман на спинке переднего сиденья, достает влажные салфетки и вытирает партнера везде, где необходимо. Натягивает на того нижнее белье, понимая, что он вряд ли сейчас в состоянии сделать даже это. А потом аккуратно опускает на сидение, через пару секунд усаживаясь следом. Позов держится на небольшом расстоянии. Все, что успело произойти между ними в этот вечер, вымотало обоих до крайней степени. Одного — чуть больше морально, другого — физически, но общая усталость ощущается одинаково. Сережа приходит в себя медленно. Куда медленнее, чем обычно. Отстраненно думает, что это потому, что Дима не лезет с привычными уже, каждый раз ожидаемыми с особым трепетом успокаивающими поцелуями. Дима не лезет с поцелуями. Дима не нежничает даже на том жалком уровне, который им позволен. Не трется слегка неловко носом о колючую щеку, не гладит еле ощутимо по запястью, не раскрывает руки для объятий, которые Сережа обожает всем своим существом. Дима не прикасается даже кончиками пальцев, даже легким движением локтя. И вот это пугает больше, чем все, что было до. Матвиенко пытается судорожно соображать, но он все еще не в том состоянии. Хочет коснуться первым, но понимает, что страшно. Страшно сейчас не почувствовать ответного прикосновения, хотя, вроде как, сам минуту назад просил прекратить. Единственное, что приходит в голову — слова. Глупые, не оправдывающие, не помогающие. Просто попытка сделать хоть что-то. Попытка как-то успокоить. Снова думает о Диме куда больше, чем о себе. Снова заботится о нем, переживает и волнуется. Партнер действительно ведь слишком эмоционален и неустойчив, ему куда сложнее взять себя в руки даже после того, как первая волна агрессии стихнет. — Ты же понимаешь, что я это сделал только потому, что злился? Дим, я два месяца ни с кем, кроме тебя, не трахаюсь. Если бы ты приехал сразу, ничего бы не было. — Матвиенко выдыхает ужасно устало и как-то тяжело. Позов невольно поворачивает голову и смотрит на партнера краем глаза. Тот сейчас кажется очень… маленьким. Будто сжался в несколько раз. Будто его придавило собственными виной, тоской и усталостью. — От этого не легче. — Дима отвечает тихо и честно. Может быть и хочет как-то утешить или сказать, что все нормально, но ведь если соврет, Сережа непременно ложь вычислит. Между ними сейчас настолько крепкая связь, что все эмоции и чувства смешались воедино, и понять где чьи — уже слишком сложно. — Как и мне не легче от того факта, что она — твоя жена. — Матвиенко припоминает одну из Диминых прошлых реплик и упрямо продолжает смотреть в спинку переднего сиденья. Не хочет поворачивать голову. Не хочет натыкаться на сухой, отрешенный взгляд. Отчего-то ему кажется, что Позов именно на этой стадии сейчас, что он непременно будет строить из себя обычного коллегу или хорошего знакомого. Однако следующие его слова меняют это предположение в корне. — Это пиздец какой-то. — Дима сдается и тяжело выдыхает. Так, что становится понятно — злость ушла, и на ее место пришло более мягкое, но щемящее в груди ничуть не меньше чувство. — Я тебя прошу, больше никаких видео. — просит уже в третий раз за сегодня, действительно переживает и понимает, насколько тяжело ему это далось. — И, пожалуйста, даже не говори мне, если будешь с кем-то… — мужчина не договаривает, становится отчего-то сложно произнести даже обычное, слишком частое в их разговорах «трахаться». Потому что вот теперь, когда все необузданное и бушующее утихает, остается только нежно-мягкое, тоскливое, посаженное в клетку и терроризируемое каждый день. И оно страдает, истекает слезами и кровью, плюется собственными внутренностями, но все равно живет. В них обоих. — Ты первый это начал. — Сережа отвечает непонятно зачем, наверное, просто не хочет впускать в салон тишину, после которой они непременно разойдутся, так и не награждая невероятно сильное, но измученное чувство хотя бы капелькой обоюдно нужной чувственности. Но Дима снова удивляет. Он вдруг двигается на сиденьи, подсаживается куда ближе, так, чтобы соприкоснуться бедрами, а после и вжаться друг в друга. А потом вдруг прижимается к Сережиному виску губами. Невероятно трепетно. Нежно. Аккуратно и мягко, так, как будто Матвиенко совсем хрупкий. Просто с трогательной осторожностью жмется теплыми губами к коже, не двигается даже и, кажется, дыхание задерживает. А Сережа замирает вместе с ним. Ловит момент, впитывая его каждой клеточкой своего тела. И действительно чувствует себя хрупким и слабым, чувствует, что прямо сейчас треснет и распадается на миллионы осколков, но будет при этом непременно почти счастлив. Вечно противоречивые эмоции изматывают нереально. Каждый раз кажется, что это — предел, что внутри больше ничего нет. Но ведь снова и снова что-то появляется, накрывает, захватывает и заставляет идти дальше. Матвиенко чувствует, как Дима все-таки медленно и нехотя отстраняется, но позволить ему оказаться еще дальше уже не может. Поворачивает голову все-таки, резко и как-то нервно. Тут же сокращает пока мизерное расстояние, укладывает ладонь на Димину щеку и приникает носом к чужому. Потирается самым кончиком, как маленький ребенок, несвойственно-робко выдыхает прямо в губы напротив и перехватывает взгляд. Настолько близкий, открытый и… боже, влюбленный..? Матвиенко тут же глаза закрывает, упирается лбом в лоб и дышит уже куда тяжелее. Ну не может он этого видеть, не приведёт никуда в любом случае. — Я иногда думаю, что я тебя правда… ненавижу. — конечно, самое важное слово заменяет в последний момент. Потому что это их правила, потому что так надо, потому что сказать правду вслух — значит причинить еще больше боли. Но Дима отстраняется аккуратно, легонько скребет пальцем подбородок партнера и вынуждает того открыть глаза, снова натыкаясь на этот ужасный, убийственный, невероятный, перехватывающий дыхание и заставляющий расплываться по сидению взгляд. Он ведь не собирается..? Не скажет же, не посмеет. Сам установил все эти правила, сам заставил их соблюдать, сам объяснил все доходчиво и четко с самого начала. Это ведь все ради Димы. У него ведь семья. У него другие обязательства. Никаких слишком честных и откровенных разговоров, никаких чересчур долгих нежностей, никаких признаний. Ничего из того, что Матвиенко было нужно, как кислород. Так должно было быть спокойнее и понятнее. Так должно было быть проще. — И я тебя. Только я представил, что это противоположное признание и ответил на него. Но у них просто ничего никогда не бывало. Не бывало спокойно, не бывало понятно, не бывало легко. У них все и всегда непросто.