Солнце Готэма

      Он точно был не из этих. Из кого именно мозг отчаянно формулировать не желал, хотя его словарный запас позволил бы подобрать к этому слову как минимум пять синонимов, пару десятков аналогов на других языках и несколько особенно запоминающихся цитат из книг различной степени религиозности и художественной ценности. Нет-нет, он определённо был не из этих.       В школе маленький и щуплый Эдди Нэштон в огромных очках с толстыми линзами (у семьи не было денег на другие модели) старательно и навязчиво пытался добиться расположения Лилиан Дэвис. Тонкие бледно-розовые резинки были обёрнуты вокруг пожухло рыжих хвостиков пять раз, щербинка между передними зубами была ноль целых три десятых миллиметра по размеру, точнее ноль целых тридцать две сотых (но это было в восьмом классе, потом он уже не считал). Препарировать лягушку Лилиан Дэвис не хотела. Наверное, это был первый раз в его жизни, когда страсть к анатомии и отсутствие брезгливости привели его к столь неоднозначному результату (степень неоднозначности последующих результатов он всё ещё склонен трактовать как «приемлемые с натяжкой»). Синие с шестнадцатью серыми крапинками глаза светились такой искренней благодарностью, когда он согласился помочь с этой незначительной проблемой, что его улыбка при должном напряжении лицевых мышцы готова была стать наглядным примером работы шотландской мафии. Радость Эдди Нэштона длилась ровно до того момента, как содержимое желудка Лилиан Дэвис оказалось на его брюках и стареньких, но до блеска вычищенных ботинках. На полдник давали вишнёвое желе (если можно называть вишней соответствующие ароматизаторы и пищевые красители). Выглядело отвратительно, пахло терпимо. Несколько капель попали на рыжие хвостики. Больше количество оборотов бледно-розовых резинок и ширину щербинки между зубами он не считал.       Кэролайн Коллинз в отличие от предшественницы свой богатый внутренний мир на него не обрушивала. В этом случае карма, в тех незначительных пределах, в которых он в неё верил и верит, повернулась к нему и вышеупомянутой персоне весьма неожиданной стороной. Эдвард Нэштон пить не умел абсолютно. К сожалению, как и со всем в жизни, понять это можно было лишь практическим путём. Вечеринка первого курса криминалистов по случаю Хэллоуина была запоминающейся: поистине очарование от полимерных кишок, вымазанных бутафорской кровью, сделанной из кул-эйда, понимали только те, кто эти самые кишки регулярно видит. Он насчитал семнадцать таких гирлянд в зале, на кухне и террасе, когда краснощёкий Патрик Адамс, учащийся даже не на их направлении и курсе, ловко схватил его за загривок и приложил ртом к трубке пивного бонга на восьмерых человек. После этого он помнит лишь, как на длинных заплетающихся ногах идёт в сторону Кэролайн Коллинз, окутанной едким дымом, пахнущим жжёной травой и жжёным сахаром. На ней длинное чёрное тюлевое платье, из-под которого выглядывают тонкие щиколотки и изящные стопы, обуви на них нет, поэтому видно, как по чёрным колготкам (или чулкам — проверить ему не удалость) идёт от большого пальца тонкая ровная стрелка. Причёска с начёсом, больше напоминающая воронье гнездо, давно растрепалась, под голубыми глазами, густо подведёнными карандашом, крошки дешёвой туши. Лидия Дитц. Восьмая на этом сборище, потому что в тот год одеться на Хэллоуин как-то иначе было сродни преступлению против американского кинематографа. Найти под стать костюм с вертикальными чёрно-белыми полосками без необходимого количества денег в кошельке было сложно, а вот шёлковый цилиндр и чёрный струящийся плащ он отыскал без труда. Правда, пока он шёл до объекта своей юношеской страсти цилиндр слетел с головы, а плащ был сброшен на газон после третьего запинания об него, так что от образа Джека-Потрошителя у него оставался лишь безумный взгляд. Вестибулярный аппарат подвёл его прямо у ног Лидии Дитц. Спустя ещё мгновение, которое он провёл, пытаясь найти равновесие между её бёдер, его подвёл желудок. Последующее выбрасывание его бренного тела в холодный бассейн под дружный гогот добавило ещё один плюс к аргументам против распивания алкоголя в больших количествах.       Была ещё Кристен Крингл, но думать о ней в последний час не хотелось совершенно. Свежие мозоли на руках от лопаты и без того напоминали о том, что думал он о ней слишком часто и много. Заглушив ладонью истеричный смешок от таких мыслей, он вновь вернулся к тому, с чего начал.       Держать в руках живого мужчину было странно. Волнующе. Захватывающе. С мёртвыми такие ощущения не приходили. К счастью. Иначе к его проблемам с психикой добавился бы ещё один отвратительный пунктик. С плечом он разобрался быстро, хотя пуля, определённо выпущенная из снайперской винтовки, и засела глубоко в мышце. Лёгкий тремор правой руки с острыми болями в течение двух недель был обеспечен. Однако все факты указывали на то, что раненый является левшой, так что едва ли лёгкая недееспособность не ведущей руки стала бы большой проблемой. Разобравшись с делами насущными, часть из которых лежала грязно-кровавой грудой в корзине для белья, а другая, продезинфицированная и сверкающая, в стерильном кейсе, Эдвард Нигма погрузился в анализ того, что он видит.       В чём держалась душа Освальда Кобблпота ему было непонятно. Пять с половиной футов рост, тридцать один год (он точно помнил эти цифры из личного дела) … При таких параметрах он должен весить около шестидесяти килограммов, но лёгкое ощущение тяжести скорее указывало на то, что мужчина в его руках ближе к весу императорского пингвина. На этот раз сдержать хихикание не получилось. Впрочем, бывшая ноша Нигмы, если можно было её таковой назвать, на этот звук никак не отреагировала, что логично, учитывая количество потерянной крови и введённого обезболивающего с успокоительным.       Капельки пота мерцали на тонких ключицах в зелёном свете, льющемся из окна, как роса. Бледная кожа острых плеч напоминала лунный диск с рытвинами старых шрамов и свежими гематомами. Впалая безволосая грудь с тёмными ареолами сосков слабо дрожала, хотя под ней яростно стучало сердце, стук которого отзывался у Эдварда в ушах и лёгких. Пульсирующая голубая венка на тонкой жилистой шее змеёй вилась к ярко выраженной линии подбородка, на котором с трудом, но можно было заметить тёмную тень двухдневной щетины. Этот факт особенно рассмешил Нигму. Пингвин выглядел младше своего возраста, намного. Он бы не дал ему и двадцати пяти. Сейчас, без нескольких слоёв одежды и спящий, Пингвин выглядел… Определения «маленький, хрупкий и беззащитный» едва ли подходили взрослому мужчине, поэтому Эдвард отмахнулся от них, силясь подобрать правильные эпитеты. В голове была звенящая пустота, закованная в образ лежащего перед ним человека.       Да что же с ним такое творится…       Кобблпот в забытьи издал глухой стон: дрогнули веки с длинными угольными ресницами, между нахмуренных густых бровей с лёгким изломом пролегла неглубокая морщинка, резко контрастирующая с гладкой белой кожей, руки судорожно вцепились в край одеяла, закрывая грудь.       Руки… Руки были красивые. Нервные, бледные, с краснеющими костяшками длинных тонких пальцев. В воображении эти ладони органично смотрелись и на эфесе клинка, и на клавишах фортепиано. Болезненной вспышкой пронеслась мысль о том, что на безымянном пальце левой руки хорошо бы смотрелось тонкое кольцо, хотя он ни разу не видел на Пингвине ювелирных украшений, кроме запонок, брошей и булавок для галстука.       Проклятье…       Вдох-выдох-вдох. Нигма аккуратно, не тревожа больное плечо раненого, закрывает мужчину одеялом до самого подбородка и встаёт с кровати, отводя взгляд и пытаясь сфокусировать внимание на блестящем смесителе или четырёх висящих на рейлинге сковородках. Получается скверно. Часы отбивают два часа ночи. Неплохо было бы и самому привести себя в порядок и хоть немного поспать: доза снотворного с анальгетиком, которую он вколол Кобблпоту, всё равно не позволит тому пробудиться раньше, чем через восемь часов.       Кобблпот… Нигма вновь переводит глаза на неподвижное тело, только сейчас замечая, что слишком сильно натянул одеяло, из-под которого теперь выглядывали узкие ступни и почти прозрачные щиколотки. Он подошёл ближе и уже взялся за край одеяла, когда вновь заметил на правой лодыжке и голени белёсые шрамы с неровными краями. Перелом со смещением, вовремя не диагностированный и не вылеченный. Должно было быть очень больно. Теоретически можно сделать репозицию. Полгода реабилитации — и Пингвин вновь твёрдо стоит на двух лапках. Теоретически. Зависит от перелома. В квартире рентгеновского аппарата не наблюдалось. Жаль. Возможно, стоит предложить Кобблпоту сделать снимок и пройти обследование. Эдвард поджимает губы и поправляет стёганое полотно, пряча от глаз белую кожу.       Стоя под холодной водой в узкой душевой кабине и подставляя лицо брызгам, уплывающим в чёрную дыру сознанием Эдвард Нигма пытается зацепиться за странную мысль о том, что у Освальда Кобблпота двести девяносто три ресницы на правом глазу и двести восемьдесят одна — на левом, а вот сколько ресниц было у Кристен Крингл — он вспомнить решительно не может.       Лампа под потолком мигает, периодически шипя, будто вокруг неё вьётся назойливая муха. Загадочник в отражении зеркала широко улыбается и довольно щурится.       Вы верите в судьбу, мистер Кобблпот?