Солнце Готэма

      Он не может назвать и вспомнить точный момент, когда начал называть Пингвина по имени. Просто однажды, не сразу, но как будто совершенно ожидаемо и органично для них обоих он впервые произнёс своим баритоном два слога, сливающихся в благозвучное средневековое имя.       - А ты знал, что «Освальд» переводится как «божественная сила» или «божественный правитель»?       Кобблпот звонко смеётся и смотрит на него сверкающими глазами, похожими на опалы. В такие моменты светло-серая радужка, до боли напоминающая вечно угрюмое и лишённое красок небо Готэма, цветёт молодой зеленью или растекается озёрной голубизной. Когда Освальд улыбается, а в его зрачках отражается Эдвард Нигма, над проклятым городом словно всходит солнце.       - Нет, Эд, не знал. Возможно, стоит предложить президенту печатать мой портрет на долларах, как ты считаешь?       Освальд встаёт полубоком к нему и на несколько мгновений придаёт своему лицу серьёзное выражение без привычной ухмылки. Сейчас он даже чем-то похож на Александра Гамильтона, хотя едва ли Кобблпот согласился бы стать лицом десятидолларовой купюры. Напускной деловитости хватает лишь на пару секунд, после чего Освальд вновь сверкает зубами в широкой улыбке и смотрит на него своим невозможным лучистым взглядом.       Эдварду Нигме кажется, что счастливый Освальд Кобблпот – это самое прекрасное, что он когда-либо видел в жизни. Проблема того, что перед ним мужчина, по неясной причине нисколько его не волнует. Он восхищён, очарован, сражён. Он хочет сделать для Освальда всё возможное и невозможное. Потому что он искренне убеждён, что тот этого заслуживает, что тот рождён для воплощения особо важной миссии, в служении которой помочь может лишь он один - Эдвард Нигма.       «Я верю в тебя, Освальд, даже если ты сам в себе сомневаешься. Прошу, запомни, ты всегда можешь на меня положиться…»       Освальду к лицу любовь, он создан для неё. Принимая обожание граждан и Эдварда Нигмы, он светится изнутри и снаружи, потому что редкий для Готэма солнечный свет лёгким золотистым загаром ложится на его обычно белую кожу. Его переполняет радость, которой он жаждет поделиться только с одним человеком на Земле, который по божественной случайности ловит каждый его вздох и взгляд.       «Я – рука, ведущая тебя к пропасти или райским вратам. Меня легко потерять и почти невозможно вернуть. Что я?»       Когда Освальд обнимает его и рассказывает о своём детстве, Эдвард чувствует невероятный восторг от простого осознания того, что им самим провозглашённое божество ему доверяет. Искренне, исступлённо, до слёз на впалых щеках и дрожащих тонких губ. Освальду хочется говорить Нигме о самых прекрасных и ужасных воспоминаниях в его жизни, выплеснуть на того всю душу без остатка, срывая ткани кашемирового костюма и батистовой рубашки, сдирая кожу и мышцы, оставляя на виду тёмно-карих, почти чёрных глаз маленького обиженного на весь мир робкого мальчика, каким он всегда был.       «Прими меня всего, без остатка и сожалений. Такого, какой я есть. Люби меня и с короной на голове, и в тюремной робе…»       Освальду Кобблпоту кажется, что в каждом его взгляде на Эдварда Нигму, в каждом слове, обращённом к нему, кроются невысказанные вслух признание и мольба - отчаянные и громкие, разрывающие сердце и лёгкие, заставляющие по ночам до онемения пальцев сжимать подушку, на которой виднеются отпечатки слёз небесного счастья и адского отчаянья. Звуки постоянно застревают в горле, воздуха не хватает для произнесения одной простой короткой фразы, услышать которую хоть раз за свой недолгий век мечтает каждый человек. Освальд не решается. Эдвард Нигма смотрит, смотрит, смотрит…       - Тебе почитать?       В особняке Элайджи Ван Даля сотни книг: относительно новые с ещё белыми страницами и запахом краски и старые коллекционные издания, датируемые прошлым и позапрошлым веком. Эдвард не любит поэзию, считая, что в ней слишком мало логики и слишком много эмоций, но стихи любит Освальд. Поэтому в редкие спокойные вечера Нигма читает для него вслух своим глубоким вкрадчивым голосом. Иногда это Байрон, иногда Мильтон, иногда Вальтер Скотт, иногда Вордсворт. Освальду нравятся поэты-романтики, он слушает, грустно улыбается и переводит заворожённый взгляд от Эдварда к камину и обратно. Сегодня в руках Нигмы оказался томик Роберта Фроста. Тёплые, живые строки окутывали тело и разум. Освальду казалось, что он видит маму и чувствует на макушке её ладони. Прочь от невыносимых дней к былому, Ко временам, упрощенным утратой Подробностей, ко временам поблекшим, Распавшимся и выветренным, словно Скульптура над старинною могилой, Туда, где дом, что более не дом, На ферме, что давным-давно не ферма, Близ городка, которого не стало. И если ты настолько заблудился, Чтобы найти себя, то за собою, Как лестницу, дорогу подыми И прикрепи табличку хода нет Для всех, за исключением меня. Тут был когда-то настоящий дом. Твоя судьба и цель твоих скитаний — Ручей, который был водопроводом, Студеный, как родник, и столь высокий, Что он всегда невозмутимо чист. Остановись. Вот твой источник. Пей И обретай утраченную цельность.       Веки Освальда тяжелеют - и он проваливается в сон, полулежа на подлокотнике шёлкового дивана и подперев рукой щёку. Поленья в камине слабо потрескивают, а ветер из открытого окна колышет жаккардовые шторы, стелясь вниз по паркету и холодя ноги Нигмы.       Завтра в восемь тридцать мэр Готэма должен присутствовать на совещании по вопросу расселения граждан из аварийного жилья. Шестичасовой сон в позе скульптуры Огюста Родена едва ли будет способствовать надлежащему виду, к тому же правая нога будет нестерпимо болеть, что будет заметно по потухшим глазам, напряжённой линии губ и бледным пальцам, сжимающим подлокотники кресла. Вот этого уже он точно никак не мог допустить.       Эдвард осторожно откладывает книгу, в мозгу отпечатывается цифра сто девять – номер страницы, на которой он остановил чтение (Освальд наверняка захочет послушать стихи Фроста позже). Подходит к спящему и, боясь потревожить, но всё-таки уверенно берёт мужчину на руки и уносит на второй этаж в спальню.       Нигма вспоминает, как впервые переносил Освальда сначала до машины, а потом до своей квартиры, когда тот был ранен. Ему кажется, что тело в его руках за прошедшие месяцы стало слегка тяжелее, но психологически Эдвард чувствует себя так, будто он держит не пятьдесят пять килограммов, а самую большую ценность вселенной. Опускает на кровать, развязывает индиговый аскотский галстук в мелкую серебряную полоску, снимает светло-серый пиджак на двух пуговицах, дотрагивается до белеющей в темноте рубашки – и чувствует лёгкое прикосновение тёплых пальцев на своём левом запястье и лучевой артерии.       - Эд?       Спросонья голос Освальда звучит тихо и хрипло, сердце в груди Нигмы пропускает удар, чтобы в следующую секунду начать гонять кровь по длинным конечностям с удвоенной силой. Сквозь полуоткрытые веки Освальд смотрит расфокусированными серыми глазами на лицо Эдварда, давая себе мгновение для осознания происходящего.       - Я-я с-сам… Спасибо…       Эдвард делает шаг назад, ощущая трудно объяснимые разочарование и облегчение одновременно, разворачивается и быстро покидает комнату, у самых дверей бросая короткое «спокойной ночи».       Освальд сидит на кровати с немигающим взглядом, его ссутуленные плечи дрожат так, будто он побывал под ледяным ливнем и насквозь промок. Ему хочется броситься вслед за Эдвардом, ухватить его за рукав и попросить остаться. С ним. Здесь. Сейчас. Завтра. Послезавтра. Навсегда.       Правая нога ноет, предвещая дождь. Сердце ноет сильнее – и точно не предвещает ничего хорошего ни для Кобблпота, ни для Нигмы.       Эдвард не может заснуть. На ладонях и в воздухе вокруг него запах ветивера, герани и грейпфрута - горьковатый, дымчатый, но звеняще свежий – запах духов Освальда. Ему хочется вернуться в особняк на окраине города, ему хочется сбежать на край мира, чтобы быть как можно ближе и как можно дальше, обжигаться об искры глаз и коченеть без прикосновений длинных бледных пальцев. Альтер эго подозрительно молчит, словно всё идёт так, как нужно. Его голос Нигма не слышал с тех пор, как в его жизни вновь появился Кобблпот.       Утреннее небо Готэма застилают графитовые тучи, вновь пряча уставшее, обескровленное солнце. Остаются считанные мгновения до момента, когда божество скинет с пьедестала его собственный верующий.