Солнце Готэма

      Не слышать голос в голове и не видеть собственное отражение с перекошенным от безумия лицом впервые за прошедший год оказалось странно. Конечно, не так странно, как собственное и не только воскрешение (он бы даже сказал – повсеместное), генная инженерия на уровне как минимум две тысячи пятидесятого года и трепанация его многострадального черепа в подвальных условиях. Обычные явления по меркам Готэма. А вот изменения в его психике и в целом эмоциональном фоне были крайне любопытными. «Спокойствие и умиротворённость» - так бы он охарактеризовал своё текущее состояние. Конструирование подводной лодки, бесспорно, занятием было невероятно расслабляющим, однако те отделы мозга, которые в данный момент не были погружены в создание дизель-генератора, тихо нашёптывали ему о том, что дело в другом.       Эдварду казалось, что он должен чувствовать себя уставшим. Причины на то у него определённо были веские. Все последние месяцы он теперь воспринимал как непрекращающуюся погоню за белым кроликом, образ которого он так и не уловил: Нэрроуз, Ли Томпкинс, Аркхэм, Хьюго Стрейндж, Освальд Кобблпот… Раз за разом всё сводилось к одному и тому же человеку. Больше двух совпадений – это уже не случайность, это тенденция. Судьба или жизненный путь – слова, пожалуй, излишне вычурные для его ситуации, но вектор развития (или деградации?) был относительно обозримым, хотя бы с точки зрения пройденного пути. А пройдено было много…       Не думать об Освальде, к сожалению, не получалось даже за работой. Впрочем, стоило ли этому удивляться, учитывая тот факт, что за «станок» по сути он же его и поставил. Чёртов манипулятор… Усиливая эффект своего присутствия в жизни Нигмы, данный персонаж к тому же регулярно наведывался к нему, удивительным образом не раздражая самого Эдварда, но раздражая все органы его чувств: даже парфюм Кобблопота словно проникал не только в ноздри и лёгкие, но и оседал на рецепторах языка, дразня их своими цитрусовыми нотками. Хотелось одновременно разучиться дышать и вдыхать-вдыхать-вдыхать, выколоть себе глаза и разглядывать каждый узор на виндзорским узле галстука (на последнем он насчитал две дюжины серебряных горошин)…       Он скучал по нему. Да, пожалуй, теперь Эдвард мог это произнести, хотя бы в своих мыслях. Он искренне наслаждался каждым словом Освальда, каждым взглядом на него. Рядом с ним можно было не быть ни хорошим, ни злым, а просто быть. Своего рода безусловное принятие. Нигме было сложно это понять, и вместе с тем это его восхищало. Самого себя Эдвард так и не принял до конца, от того иррациональные, на его взгляд, чувства Освальда к нему вызывали в нём такую гамму противоречий.       Тему того, почему один из них оказался в заливе Готэма с простреленным животом, а другой – на грани жизни и смерти из-за передоза, они благоразумно не затрагивали. Откровенно говоря, увлекательную историю взаимоотношений Нигмы с «ангельской пылью» Кобблопот не знал, к счастью для первого, иначе у того явно возникло бы немало вопросов. Впрочем, были они и у самого Эдварда – и ответы на них он не знал настолько, что старался просто выбросить из памяти данный период своей жизни. До очередного появления Освальда получалось это даже относительно успешно, сейчас же он вновь ощущал растерянность. Единственное, в чём Эдвард точно не сомневался, так это в том, что Освальд его по-прежнему любит. На лице Кобблопота отражалось всё. Как человек с таким специфичным «изъяном» смог стать криминальным авторитетом – для Нигмы оставалось одной из самых сложных загадок. Освальд определённо его любил, но по объективным причинам этого не показывал в меру своих сил и возможностей темперамента. Эдвард видел, понимал всё и чувствовал разочарование: вечно дёрганный и импульсивный Освальд Кобблопот в бесплодных попытках скрыть свои настоящие эмоции выглядел в глазах Нигмы нелепо и абсурдно. Внутреннего огня Освальда не выдержал даже лёд Виктора Фриза, а тут…       Часы отбили семь. Пальцы рук, которые десять часов подряд упражнялись в мелкой моторике, уже с трудом слушались, продолжение работы грозило недопустимыми в их временных обстоятельствах ошибками.       Освальд не пришёл, хотя вечера пятницы стабильно ознаменовывались повторяющимся вопросом: «Ну что, как там моя Гертруда?». Словно сто шестьдесят три часа, из которых Эдвард только половину посвящал делу, могли существенно ускорить процесс. И всё же это было странно и подозрительно…       Освальда он ожидаемо нашёл в кабинете мэра сидящим в широком кресле и смотрящим в арочное окно немигающим взглядом. На столе стояла наполовину пустая бутылка пятнадцатилетнего "Джонни Уокера", янтарная жидкость в прозрачном снифтере искрилась всеми оттенками бронзы, контрастируя с белой рукой, на которой впервые за долгое время не было кожаных митенок. Пахло пряным сандалом, фруктами и дорогим табаком – дурманящее сочетание. Тонкую чёрную сигарету с золотым фильтром, зажатую между тонкими пальцами, он замечает только тогда, когда Освальд подносит её ко рту, затягиваясь и выдыхая тонкую струйку сизого дыма.       - Ты куришь? – вопрос вырывается сам по себе, зрелище перед ним поражает и околдовывает, кольца табачного смога незаметно оплетают его шею и душат.       - Да, иногда, пока что редко, - отвечает Кобблопот, не поворачивая головы в сторону собеседника.       - Пока что?       - Привычки, Эд, особенно вредные и опасные для жизни, имеют свойство прогрессировать.       Нигма не отвечает, ему кажется, будто в словах Освальда спрятан иной смысл, чем медленное отравление лёгких смолами. Он берёт с комода ещё один снифтер, наливает себе на полпальца и садится напротив курящего, наконец ловя мутный серый взгляд.       - Эдвард Нигма пьёт крепкий алкоголь. Кто бы мог подумать, - лениво протягивает Освальд с едва заметной ухмылкой.       - Нэрроуз несколько меняет предпочтения, знаешь ли.       - М-м-м, тогда мы оба подчерпнули много нового из всего, что с нами произошло за последний год.       Эдвард медленно отпивает, чувствуя, как виски обжигает горло и мгновенно согревает внутренности. Терпкий, многогранный вкус, который мутит сознание и затормаживает движения. Не его напиток. Его разум восставал против самой сути этой золотисто-медовой жидкости. Против неё его разум был абсолютно бесполезен. Он поднимает глаза на мужчину напротив и пытается мыслить логически, но может лишь поглощать зрительные образы: тени под слегка воспалёнными глазами, ещё больше заострившийся нос, распахнутый ворот чёрной рубашки с ослабленным галстуком алого цвета, на тонкой шее голубеют яремные вены, опущенные уголки тонких губ и флёр дыма вокруг фигуры. Сердце болезненно заныло.       - Меланхолия тебе не к лицу, Освальд, - произносит он, крепко сжимая тонкие стеклянные стенки побелевшими он напряжения пальцами.       Освальд запрокидывает голову, хрипло смеётся и затягивается. Смех у него совсем не весёлый.       - А что мне к лицу, Эд? – спрашивает Кобблопот, стряхивая пепел в чёрную лакированную пепельницу.       Нигме хочется взять его за узкие лацканы пиджака и хорошенько встряхнуть. Лишь бы не видеть и не слышать этого далёкого и незнакомого ему мужчину. Это не Освальд, не может быть он. Освальд совсем не такой. В глотке тонут непроизнесённые слова: «Улыбка, самое главное твоё украшение – это улыбка», которые он желает сказать также сильно, как и не говорить их никогда. Невыносимое противоречие. Выпитый алкоголь окончательно отключает рассудок, все мысли сосредотачиваются в середине грудной клетки. Оставаться здесь дальше было опасно.       Из тёмной комнаты, пропитанной ароматами ветивера, виски и табака, Эдвард почти сбегает, даже не думая о том, как это выглядит со стороны. Его не покидает отвратительное чувство дежавю, но он старается заглушить это, как и все прочие ощущения. Как мантру, Нигма повторяет про себя лишь одну фразу: «Эдвард Нигма, крепкий алкоголь и пассивное курение тебе решительно противопоказаны».       Освальд тушит окурок и залпом опустошает бокал. Улыбаться – это последнее, что ему сейчас хочется.

***

      Красные струйки быстрыми потоками стекали в слив, пальцы уже не дрожали, но нервозность не проходила. Третий раз на руках Эдварда Нигмы багровела кровь Освальда Кобблопота. Он предпочёл бы больше никогда не видеть её ни в этой, ни в следующей жизни. Кровь конкретно этого человека вызывала у него острое ощущение потери, от которого сводило все конечности и сжималось сердце. Осознание приходит ясно и быстро, опаляя натянутые струны нервов, которые звенят радостной мелодией Аллилуйи. Эдвард зачерпывает ладонями ледяную воду и ополаскивает ею лицо, опирается о бортики раковины и поднимает чёрный взгляд на зеркало.       Осколки гранаты прошли по касательной, но глаз было уже не спасти. Кровь почти не текла, но обрабатывать рану приходилось часто, чтобы не допустить заражения. Через пару недель, когда кожа восстановится, можно будет попробовать вставить имплант из запасов Стрейнджа. При более семидесяти пяти процентах совместимости и высокой степени удачи операция пройдёт успешно и Освальду не придётся прятать глазницу под повязкой: пожалуй, из пиратских атрибутов тому всё-таки хватит хромоты, тяги к спиртному и жажды мародёрства.       Нож в кармане прожигал тело через плотную ткань брюк. Он что – действительно собирался зарезать Освальда?       - Ты бы этого не сделал, - отвечает отражение, отчего Эдвард резко отшатывается.       Он не изменился: смотрит также уверенно и высокомерно, только лицо не искажает привычная злая улыбка.       - Я думал, что ты исчез, - говорит Эдвард, капли воды стекают по его выбившимся длинным прядям на лоб и щёки, воротник рубашки становится мокрым.       - Я никогда не исчезну, Эдди. И ты знаешь почему, верно?       - Да.       - Скажи это.       - Потому что у меня не диссоциативное расстройство, а ты – не моя отдельная личность. Ты – это я.       Загадочник в зеркале торжествующе улыбается, сверкая белыми зубами. Он ждал этого несколько лет. Принятие самого себя у умнейшего человека Готэма заняло слишком много времени. Всё-таки впору задуматься об его умственных способностях. Тот же Освальд Кобблопот понял всё намного раньше, но благоразумно молчал, зная, что может получить очередную пулю, но уже не в живот, а в свой красивый широкий лоб. До чего же славный экземпляр. Они определённо друг друга стоят.       - Ты больше не увидишь меня. Не натвори глупостей, Эдди, иначе… - альтер эго проводит длинным пальцем по шее, имитируя порез, высовывает язык и закатывает глаза, а потом смеётся-смеётся-смеётся…       Смех отзывается в ушах Эдварда далёким эхо, он закрывает глаза, считает до десяти, а когда вновь их открывает, то видит в отражении только собственное бледное лицо.       В спальню Освальда он проходит бесшумно. После обезболивающего с седативным эффектом тот должен крепко спать. Единственным ориентиром в практически полной темноте служит только бледное лицо с напряжёнными чёрными бровями. Эдвард осторожно опускается на кровать рядом и обнимает скрытое под одеялом тело, кажущееся маленьким без многочисленных слоёв ткани.       - Какого чёрта?! – руки Освальда упираются ему в грудь, в заспанном голосе слышится удивление и возмущение.       - Лежи тихо и не дёргайся, а-то повязка ослабится, - спокойно отвечает Нигма, пресекая попытки мужчины вытолкать его с матраса.       - Да плевал я на эту повязку. Вон из моей кровати!       - Нет.       - Ты совсем умом тронулся?       - Оу, нет, я в абсолютно здравом уме и при твёрдой памяти, - Эдвард улыбается и сдувает со лба Освальда прядь, которая путается в его длинных ресницах. – Ты знал, что императорские пингвины более чем на восемьдесят процентов моногамны и что самцы могут выкармливать своих детёнышей «молоком» из своих желёз?       - Господи, заткнись и дай поспать.       - Конечно. Спокойной ночи, Освальд.       Нигма едва ощутимо целует его в лоб. Освальд вздрагивает всем телом и сжимает в кулак рубашку Эдварда, его единственный глаз сквозь пелену слёз горит расплавленным серебром с оттенками озёрной голубизны и молодой зелени. Спустя мгновение, кажущееся вечностью, он вздыхает и расслабляется, плотнее прижимаясь к длинному худому телу.       Этой ночью Освальд Кобблопот не грезит об очередном завоевании проклятого города с его проклятыми жителями, ему достаточно того, что один из них лежит рядом с ним. Эдвард Нигма себя проклятым не считает, он чувствует себя благословенным и с метеорологической точностью знает, что уже через четыре часа и двадцать минут над Готэмом взойдёт яркое солнце.