Солнце Готэма

      Раздобыть фенциклидин в Готэме оказалось простейшей задачей, потребовавшей исключительно финансовых затрат. Одно из величайших творений американских фармакологов, запрещённое к производству и продаже, оказалось у первого попавшегося ему наркоторговца, занимая пятую строчку по популярности среди жителей после марихуаны, экстази, амфетамина и героина. «Ангельского настроения!» - напоследок сказал ему дилер, отвратительно подмигивая. Эдвард с удовольствием проломил бы ему череп, чтобы стереть с заплывшего лица гадкую ухмылку, но подумал, что этот отброс того не стоит.       Он увидел Освальда в первый же приём белой желатиновой капсулы. Обменявшись колкостями на тему убийства и степени загрязнённости воды в готэмском заливе, они продолжили беседовать так, словно не было ни Изабеллы, ни бочки с кислотой, ни револьвера. Эдварду казалось, что он вновь вернулся в те времена, когда они с Освальдом были лучшими друзьями. Потом был второй раз, третий, четвёртый, пятый… Освальд продолжал улыбаться и пачкать илом диван и ковёр. В один из дней Эдвард не выдержал и сказал, что такому франту как Освальд не пристало ходить в одном и том же и что пора бы тому уже сменить мокрый костюм с аксессуарами в виде водорослей и крабов на что-то другое.       - Я - твоя галлюцинация, Эд. Я могу быть в чём угодно. Тебе стоит лишь подумать об этом.       Нигма закрывает глаза, картинка появляется и выцветает в голове неясным не запоминающимся образом, но этого достаточно. Когда Эдвард распахивает веки, Освальд стоит перед ним в чёрном фраке, его грудь ослепляет белизной жилета, рубашки и бабочки, на руках такого же цвета кожаные перчатки, а на голове – чёрный цилиндр.       - Немного претенциозно, не находишь? – спрашивает Освальд, разглядывая хрустальные запонки.       - Кто бы говорил…       Кобблпот довольно улыбается и делает несколько шагов туда-обратно, Эдвард зачарованно смотрит на то, как слегка поднимаются при ходьбе узкие фалды фрака.       - В таком наряде только в оперу идти или на дуэль с револьверами. Второе мы уже проходили, так может, организуешь первое?       Сегодня в театре давали «Тоску»: криминал, неуравновешенные полицейские, дамы сомнительной нравственности и много смертей. Прямо-таки иллюстрация Готэма с флёром итальянских страстей. Смотреть на это ещё и на сцене под видом высокого искусства не хотелось. На ум приходит идея поинтереснее. Эдвард вспоминает их с Освальдом тихие вечера в особняке, стихи, долгие беседы обо всём на свете и не высказанное желание…       - Полагаю, насладиться музыкой можно и не выходя из дома.       Эдвард проходит в музыкальную комнату, в которой они с Освальдом ещё никогда не были вместе. Почти у самого окна, завешенного плотными портьерами шоколадного цвета, стоит чёрный рояль из австрийской ели. За те несколько недель, что Ольга не появлялась и не убиралась в особняке, на инструмент тонким, почти незаметным слоем осела пыль. Почему-то сейчас его это мало заботит. Он открывает клап, обнажая блестящие клавиши, и садится на левую сторону длинной стёганной банкетки цвета красного вина. Освальд молча откидывает фалды фрака, снимает цилиндр и садится рядом. Нигма про себя отмечает, что Освальд с зачёсанными назад волосами похож на главаря мафии или типичного денди.       Эдвард любит музыку. Музыка – это математика. Чёткая. Ясная. Понятная. Упорядоченная. За каждым звуком, каждой нотой скрываются цифры. С детских лет он грезил об игре в четыре руки. Об этом невообразимом акте единения и гармонии двух людей, рождающем нечто прекрасное. Ему кажется, что разделить с ним этот момент может только Освальд и больше никто другой.       Когда его длинные пальцы ложатся на клавиши, он уже знает, что будет играть. Освальду не нужно знать ноты, так как ноты знает Эдвард.       Мелодия Лулу Гаста осторожным весенним перезвоном звучит из-под его рук. Когда свою партию начинает играть Освальд, музыка приобретает тревожные оттенки, словно на цветущее поле налетел прохладный морской ветер, всколыхнувший нежные бутоны. Эдвард считает, что слова Морриса Альберта эту композицию только портят, но при звуке голоса Освальда не находит сил, чтобы возразить. Feelings, feelings like I've never lost you And feelings like I've never have you again in my heart Feelings, for all my life I'll feel it I wish I've never met you, You'll never come again…       То, что песня доиграна, он осознаёт лишь спустя несколько минут после её окончания. В ушах ещё звенит эхо песни и голоса Освальда. Ему хочется услышать его снова…       - Знаешь, Эд, ты играешь так, словно сваи забиваешь. Никакого чувства. Дай я покажу, как надо.       Эдвард не сопротивляется, встаёт с банкетки и отходит к краю рояля, держась рукой за лакированное дерево. На лице Нигмы застыла гримаса испуга и удивления. Собственная галлюцинация выгнала его с места, раскритиковав его игру.       Он хочет остановить Освальда, когда его пальцы опускаются на клавиши и рождают первые легко узнаваемые звуки. Эдварда не удивляет, что Освальд выбирает именно репертуар Роя Орбисона, Элвиса Кобблпот ненавидел. Когда тот начинает петь, желание прекратить эту сладостную пытку почти нестерпимо, но по какой-то причине Нигма не может ни сдвинуться с места, ни произнести хотя бы одно слово. В висках мучительно стучит, перед глазами всё плывёт. We were too young to understand To ever know That lovers drift apart And that's the way love goes A love so beautiful A love so sweet A love so beautiful A love for you and me And I when I think of you I fall in love again A love so beautiful In every way A love so beautiful We let it slip away…       Когда Освальд заканчивает и поднимает на него счастливый торжествующий взгляд, Эдварда трясёт, он со свистом втягивает ноздрями заряженный воздух, не находя в кислороде ожидаемого облегчения.       - Ты издеваешься? Это он тебя подговорил? – произносит Эдвард, ненавидящим взглядом смотря на человека за роялем, которого этот вопрос как будто бы поставил в тупик. - О чём ты? Кто - он? – Освальд встаёт, проходит мимо него и ставит больное колено на оттоманку, начиная развязывать бабочку. – Ты бы поспал, Эд, да и завязывал с этим своим новым увлечением. Или ты со мной ещё не всё обсудил?       Бабочка белой шёлковой лентой падает на пол, Освальд стягивает зубами белые перчатки, расстёгивает верхние пуговицы рубашки и тянет за ворот, словно он его душит.       - Что ты делаешь? – Эдвард перестаёт понимать происходящее, сердце стучит в районе горла, во рту появляется металлический привкус, так как он слишком сильно сжал челюсти и закусил язык. Он уверен, что действие фенциклидина должно было закончиться уже пятнадцать минут назад, но Освальд перед ним никуда не исчезает, стоит в пол-оборота к нему и распахивает полы жилета, запрокидывая голову назад.       - Мне душно, - почти шёпотом отвечает Кобблпот, наконец поворачивая голову к Нигме и приоткрывая мерцающие в полумраке серебром глаза, в которых отражалась вселенская усталость.       - Тебе не может быть душно, - каждая фраза отзывается стуком каблуков туфель Эдварда, который угрожающе медленно подходит к Освальду. - Тебе не может быть холодно. Тебе вообще никак быть не может. Потому что ты мёртв!!! – на последней фразе терпение Эдварда его подводит, и он кричит, хватая мужчину за полурасстёгнутую рубашку, ещё больше оголяя белую грудь.       Губы Освальда трогает лёгкая нервная улыбка, брови дрожат, с нижних ресниц стекают две прозрачные капли.       - Что-то мне нехорошо, Эд…       Нигме кажется, что лицо Освальда слишком бледное: тон кожи почти сравнялся с цветом радужки, окаймлённой воспалёнными красными сосудами. Он зачарованно смотрит, как по впалой щеке стекает слеза, как она перетекает, чуть смазываясь, на подбородок и линию челюсти и наконец теряется в ключицах. Грудь Освальда часто поднимается, Эдвард слышит его быстрое рваное дыхание. Он переводит взгляд ещё ниже и видит, как на белой рубашке густо расцветает кровь, с каждым вздохом мужчины захватывая всё большую область белой ткани.       - Господи, Освальд, что за… - Эдвард в панике, впервые в жизни чужая кровь производит на него такое впечатление.       Освальд в его руках издаёт хриплый стон и начинает оседать. Нигма успевает подхватить его и уложить на оттоманку. Борясь с собственными дрожащими пальцами и липкой красной жидкостью, Эдвард пытается расстегнуть оставшиеся пуговицы. После нескольких неудачных попыток он с силой резко разводит полы рубашки, нитки пуговиц издают предсмертный треск, после чего маленькие круглые перламутры с тихим звоном падают на мраморные плиты.       Ладонь к кровоточащей пулевой ране он прикладывает скорее на инстинктах, чем из профессиональных соображений. Он не может ни о чём думать, его разум звенит тишиной на все его вопросы. Единственное, что он может сейчас, это судорожно прижимать свою руку к ране в районе нижней апертуры грудной клетки, чувствуя, как пальцы становятся отвратительно влажными, как часто дышит Освальд, как бьёт в лихорадке его горячее тело. Его самого ноги уже не держат, он почти лежит на Освальде, с титаническим трудом удерживая свою голову, чтобы не уткнуться лбом в чужое плечо.       - Освальд… - голос Эдварда срывается, окровавленные пальцы проходятся вверх по тонкой шее к щеке, оставляя на излучающей свет коже отпечатки длинных фаланг. – Скажи, что мне сделать? – Освальд отвечает слабым трепетом угольных ресниц и глухим вздохом.       - Освальд, Освальд, прошу… - Эдвард шепчет имя в полуоткрытые губы, касания такие поверхностные и лёгкие, что он не успевает осознать, что он делает и что чувствует. Когда Освальд произносит едва слышимое «Эд», мозг Нигмы окончательно выключается, чёрная пелена застилает зрение, в барабанных перепонках отзывается вибрация от дыхания другого человека. Ему кажется, что Освальду не хватает воздуха, и он щедро делится им, ощущая вкус чужих горячих губ. Мышцы всего его тела сводит в какой-то адской агонии, он с трудом сдерживается, чтобы не сжать со всей возможной силы основание шеи Освальда, захватывая в ладонь длинные чёрные пряди, которые теперь беспорядочно разметались по всему лицу.       Он останавливается и открывает глаза только тогда, когда кожа на левом боку опаляется касанием ладони, а ткань натягивается на спине от того, что кто-то крепко держится за его рубашку.       Освальд разглядывает его из-под полуопущенных век и улыбается той самой улыбкой, заставлявшей солнце всходить над Готэмом. Эдвард почти физически видит, как преломляется тёплый свет люстры в дымчатых глазах. Слёзы он замечает лишь тогда, когда первые из них скатываются на его большой палец, разъедая кровь.       - Эд, пожалуйста, сделай кое-что для меня. Умоляю.       - Да-да, я всё сделаю, - Эдвард отвечает почти в беспамятстве, реальность ускользает от него вместе с чувством гравитации. Единственной связью с настоящим миром остаётся жар тела Освальда, блеск его глаз и запах духов, который сейчас ощущается как петрикор.       - Сделай. Пожалуйста. Обещай мне.       - Обещаю, Освальд. Говори же!       - Эд, очнись.       Время замедляет свой ход. Нигма с непониманием и ужасом смотрит в искажённое болью и непонятной ему сейчас эмоцией лицо Освальда. Он не понимает. Руки Освальда тянутся к нему и опускаются на его скулы, длинные пальцы убирают за уши выбившиеся пряди волос.       - Ты сможешь. Я знаю.       Ладонь Эдварда скользит вниз по чужому телу и замирает там, где раньше багровело пулевое отверстие. Крови нет. Мир рассыпается на миллионы осколков. Сознание почти покидает его, силы тоже. В бесплотной попытке ухватиться за угасающую действительность Нигма вновь припадает к губам Освальда, заглушая рвущийся наружу стон.       - Ты справился, - звучит в его голове голос Освальда. Его улыбку он не видит, но ощущает физически, впитывает её, как и запах, ощущение тепла и свет - бесконечный, льющийся от всей фигуры Освальда.       Эдвард устремляется к нему всем своим существом и падает-падает-падает…       В момент пробуждения тело его резко изгибается, как рыба на суше, он ловит ртом кислород. Ему требуется несколько минут, чтобы наконец восстановить дыхательный ритм, и осознать, что он лежит на оттоманке в музыкальной комнате. Рубашка прилипла к телу, по вискам стекает пот, во рту невозможная сухость, чудовищная боль отзывается в конечностях и голове, словно его пытали. Ему чудится, что он добрался до врат рая и упал оттуда в самую бездну.       Через небольшой просвет в портьерах проникают солнечные лучи: жёлтой слепящей полосой они ложатся на тёмный мрамор и пыльный рояль, крышку которого уже никогда никто не поднимет.