strange harvest

15 сентября 2022, Детройт, штат Мичиган

— Завтракать будешь? — спрашивает Обито, заметив в дверях подростка. Саске топтался на месте, потирал одну ногу о другую и шмыгал носом. Осень поначалу пришла в Детройт незаметно, а затем — буквально за несколько часов — сморозило так, что Саске среди ночи пришлось проснуться и шарить в темноте комнаты в поисках толстовки. — Холодно в доме очень. — Ну ещё бы, ты жрешь через раз, — Обито открыл холодильник, доставая оттуда продукты. — Вот и мёрзнешь постоянно. — Зато у тебя таких проблем нет, — огрызнулся подросток, проходя к столу. Он сел на стул с ногами — Мадара бы убил за такое, — пока Обито разогревал сковородку. — У тебя какая-то феноменальная способность просыпаться уже недовольным, — облокотившись о кухонную стойку, сказал мужчина. Саске в ответ на это фыркнул и отвернулся к окну, ничего не ответив. Обито оправдывал все пубертатом, пытался найти подход к родственнику, но иногда он раздражал настолько, что мужчина еле сдерживался, чтобы не дать ему по шее. Мадара же никого не оправдывал, не считал пубертат веской причиной для такого поведения, и поэтому они с Саске часто препирались, каждый раз загребая и Обито в свои конфликты. — У меня родителей в школу вызывают. Тебе придётся пойти. — По какому поводу? Масло шипело на сковородке, белки яиц растекались по чёрному дну, желтки, будто два больших глаза, смотрели со дна посуды. — Саске? Что случилось-то? — поинтересовался Обито у долго молчавшего родственника. Саске мялся, не хотел рассказывать: то ли стесняется, то ли что-то серьёзное. — Суйгецу принёс сигареты. Мы решили покурить за школой, а кто-то настучал, — Саске прошипел сквозь стиснутые зубы, сжав кулаки. — Найду, кто — морду набью. Смешок. Саске в недоумении смотрит на Обито, повернувшегося к нему спиной — снова к плите. Накрыв сковородку крышкой, он, насвистывая под нос какую-то песню, пошёл класть хлеб в тостер. Не расслышал что ли? — Ну ты и лошара, мелкий. Кто за школой-то курит? В школе с тайнами вообще всегда бывали проблемы. Если что-то сделано или произнесено в ее стенах — будь то за школой или в самой школе — то это непременно вскроется. Такая уж горькая правда: хочешь сохранить что-то в секрете — делай это подальше от любопытных глаз и стукачей, коих в учебных заведениях достаточно. — Даже не скажешь, что курить — это плохо? — сухо спросил младший Учиха. — Ты ж не маленький уже, а я не твой родитель, чтобы тебе нотации читать, — мужчина добавил в омлет соль и перец. — Ты сам знаешь, что курить нельзя, и все равно решаешь это делать. Своя голова на плечах есть. Саске закатил глаза и вернулся к рассматриванию вида из окна, подперев рукой щеку. Небо было серым, вдалеке виднелась большая тёмная туча, затесавшаяся среди кучевых облаков, как волчонок в стаде овец. Листья на деревьях ещё были зелёными и держались крепко, но это ненадолго: с первыми заморозками парк будет пестреть желтыми и оранжевыми красками, пятнами на аллеях будет лежать опавшая листва. Придётся сменить ветровку на пальто, а кеды — на ботинки. — Какой образцовый взрослый… — Слышь, — Обито кидает в него смятую салфетку и — о чудо! — попадает прямо в область виска, вновь привлекая внимание подростка, — при мне только не кури, а то пиздану по башке. Саске что-то ворчит, но мужчина, сказав «не гунди», ставит перед ним тарелку с завтраком. С омлета ещё идёт пар, запах сливочного масла и яиц ударяет в нос. — Кстати, странно, что ты мне вообще об этом сказал, — Обито садится напротив, наливая в стакан яблочный сок. — Не в твоём, м-м, характере. Ты либо просто забил, либо сам все разрулил, а не мамочке Обито пошёл жаловаться. Саске едва заметно приподнял брови, отломил кусочек тоста от чёрного хлеба. Подросток выглядел уставшим, делал все медленно и смазано, но в то же время в этих, казалось бы, спокойных движениях читался какой-то нервоз. — Да у нас… — он пожал плечами, подбирая слова, — у нас учитель стремный, я не хочу оставаться с ним один на один. А если ты не придёшь, то он меня точно часами будет после уроков оставлять и на всякие кружки таскать. Исправительные работы, блин. Учитель биологии, Орочимару, был, мягко говоря, жутким. Он манерный, говорит со странным акцентом, а ещё интересуется сомнительными статьями насчёт экспериментов про увеличение продолжительности жизни. Постоянно рассказывает классу истории про исследованиях на животных, оправдывая это тем, что без такого живодерства наука бы не сдвинулась с места. К великому сожалению, Учиха являлся фаворитом Орочимару, что тот вроде бы даже и не особо скрывал. Суйгецу постоянно шутил, что учитель биологии будет принимать у него контрольные отдельно, за закрытыми дверями и в окружении свеч, и Саске пинал одноклассника локтем в бок. Шутки несмешные, дебильные, но Учиха все равно минимизирует возможность встреч с Орочимару до академических часов. — Эх, мелкий, вечно ты не вовремя, мне же сегодня дежурить. Чёрная форма полицейского смотрелась гротескно на сонном Обито, попивающим яблочный сок. Он уже приноровился сначала собираться, а только потом завтракать, потому что количество опозданий в тот период чуть не привело его к увольнению. — Отпросись на часок, не умрешь. — Ты думаешь, что все так легко? Не работал ни дня в своей жизни, вот поэтому и несёшь чепуху. Напряженная тишина между ними исчезала из-за вскипающего чайника и шума кофемашины: оттуда шёл звук, будто зерна перемалываются битый час. — Мелкий, слушай, а если я этой вашей училке просто глазки сострою? Интересно было бы, конечно, понаблюдать, как родственник будет строить глазки Орочимару, вечно пропуская мимо ушей то, что учитель по биологии — это не грудастая симпатяжка в очках и юбке, а чудаковатый мужик с перверсиями. — Ты страшный и старый, — просто отвечает Саске, откусывая кусок хлеба. Обито аж поперхнулся. Откашливаясь, он наблюдал за невозмутимым подростком, ковыряющим омлет. Вот снова ведь поест пару кусочков, как птичка, и пойдёт покупать энергетик по дороге в школу — старший Учиха знает, палил не раз. — Охерел? Мне всего тридцать один. — Со страшным не поспоришь зато. Мужчина нахмурился, покачал головой. Где-то внутри, в солнечном сплетении, разлился неприятный холодок, кусающий за изнанку рёбер. Обито на какую-то долю секунды стало неловко за свои шрамы, и он бессознательно отвернул голову немного в сторону, демонстрируя больше здоровую половину, чем обезображенную, но оправдал про себя это тем, что шея затекла. — Мелкий, вот стукнет тебе тридцать, тогда ты меня поймёшь. Это рассвет молодости. Я только учусь жить. — Поздновато ты начал. Годы до тридцати идут, а после — бегут. Точь-в-точь процитировал слова Мадары, которые тот использовал в любом конфликте с Обито, тыкая его носом в то, что в его возрасте люди добиваются куда большего, чем у племянника получилось достичь к третьему десятку. Говорил это так, будто не был самым старым из всех, кто проживал в этом доме. — Философ херов, — Учиха немного пригнулся вперёд, сильнее облокотившись об стол, и указал пальцем на Саске. — Вот тебе сколько лет? Восемнадцать? — Шестнадцать, Обито. Видишь, уже деменция. Остаток завтрака прошёл в молчании с редкими переглядываниями. — Ты матери звонишь хоть? А то опять мне жаловаться будет с утра до ночи, что всем на неё все равно. Саске поджимает губы и втягивает голову в плечи. Разговоры о матери всегда были какими-то неприятными, оседали на коже холодным инеем. — Вчера вечером с ней разговаривал. Саске поправляет лямку рюкзака, двигая плечом, и закидывает в автомат с напитками смятую купюру. Автомат мигает, шумит и выплёвывает деньги обратно. Учиха рывком вытаскивает купюру, пальцами расправляет её и держит загнутые углы между ладоней, чтобы выпрямить. Ещё одна попытка. Автомат снова шумит, мигает с зелёного на красный, но деньги все-таки принимает. Пружинки механизма двигаются, и с верхнего ряда падает энергетик — кокосовый, его любимый. Саске натягивает капюшон, открывает напиток и пьёт, разом осушив половину банки. Телефон в кармане начинает вибрировать. — Сыночек, как твои дела? — на другом конце ласковый голос матери. Подросток ковыряет носком кроссовка землю. Молчит до того момента, пока молчание это не становится затянутым, сквозившим неловкостью. — Нормально. Твои? — Хорошо-хорошо, всё хорошо, — значит, ничего хорошего. — Решила вот набрать тебе, а то совсем забегалась. — Как там Итачи? — спрашивает Саске. Сразу к делу, без лишних вокруг да около. Микото тихо вздыхает, но он все слышит. — Итачи полегчало, правда, он ещё не до конца пришёл в себя. С самого утра гуляет с другом. Саске очень хочется рассмеяться. Громко так, чтоб вся улица в его сторону оборачивалась. — Итачи? — он криво улыбается, — с другом? — Да, чудесно же? — Не то слово, — бесцветно отвечает Учиха, зашагав в сторону школы. — Саске, не вредничай. Раз у него появился друг, значит, наверное, у твоего брата все налажив… Мать не успевает договорить, потому что Саске ее перебивает. — Давай, мам, я тут до школы дошёл, мне пора. Перезвоню. Он скидывает трубку, не дождавшись ответа, и кладёт ее в карман. До школы идти ещё прилично, просто Саске не хотелось говорить о брате, не хотелось снова слышать о том, что нужно быть терпеливым и не злиться на Итачи за то, в чем он не виноват. За то, что Итачи — больной человек. Он рад, что у старшего появились какие-то знакомые, кроме четырёх стен комнаты, и надеется, что это не фрики, сбежавшие из психушки. Что Итачи не повесится к тридцати, не сторчится в плохой компании и не зарубит кого-то топором в очередном психозе, когда реальность и паранойя путаются между собой, превращаются в некий симбиоз и вплетаются в разум практически неотличимо, как сиамские близнецы. Иногда Саске устаёт за него переживать. Обито не спрашивает об Итачи. Не спрашивает, что Микото сказала сыну и была ли она расстроена. Потому что, вероятно, Фугаку продолжает пить, а это только сильнее разозлит и так раздражённого Саске. — Подвезёшь в школу? — Не, мелкий, не успеваю. Ты ж ещё не собрался даже, — извиняющимся тоном отвечает Обито. Саске хмурится. Пальцами проводит по переносице и, вздохнув, идёт убирать свою тарелку со стола. Подростки выражают внутренний бунт по-своему. Их вызов миру состоит в хлопанье дверей, побегах из дома и круглосуточном просмотре ленты соцсетей. Вот и Саске, являясь типичным представителем пубертата, решил показать свое недовольство в нарочито громком стуке посуды о раковину. Но с грохотом посуды у него в руках оказались две половинки тарелки, секунду назад ещё являющейся целой. Звон керамики был таким громким, что прокатился по дому волной. Обито и Саске безмолвно переглянулись, и в голове у них крутилась одна-единственная мысль. Они разбудили Мадару. Мужчина выбежал из кухни первым. Просто бросился наутёк, захлопывая дверь и облокачиваясь на неё всем телом. — Обито! — орал Саске. — Тебе уже тридцать, ну что ты делаешь! Младший Учиха молотил кулаками дверь кухни, наваливался на неё плечом и шипел, как испуганный кот. — Не «уже», а «всего», мелюзга! С Мадарой будешь разбираться ты, у меня работа. — А у меня школа! — Слышал поговорку? Кто деньги домой приносит, тот и прав. — Ты только что это придумал, придурок! — возмущался Саске, дергая ручку двери. Когда она, наконец, поддалась, спина Обито уже растворилась в прихожей, и Саске успел лишь оглянуться по сторонам. Ругаясь себе под нос, Учиха пнул ножку стула, стоящего рядом со входом, но вместо этого неудачно въехал в дерево прямо мизинцем. Теперь, ругаясь уже в открытую, Саске прыгал на одной ноге из-за боли, прострелившей палец. Сегодня определённо не его день. — Щенок, ты чего тут шум развел такой? Учиха замер на секунду и перестал лелеять свой несчастный мизинец. Повернувшись лицом к говорившему, Саске стал ещё более понурым, чем был до этого. Мадара стоял на лестнице, ведущей со второго этажа, в неизменном синем махровом халате. Но, несмотря на внешнюю дружелюбность забавной накидки, волосы торчали во все стороны от недавнего сна, а на лице была гримаса полного уничижения к родственникам, разбудившим его. Негласным правилом в доме Учих было то, что Мадару никто не тревожит, не будит и даёт ему отоспаться. Потому что, если цитировать, на них, плешивых собак, он когда-то истратил все нервы и сон, потеряв молодость. — Я случайно разбил тарелку. — А этот где? — Мадара кивнул в сторону приоткрытой входной двери. Шум отъезжающей от дома машины только подтвердил его догадки о местонахождении «этого». — На работу уехал. — Смылся он, а не уехал, — закатил глаза Учиха, спускаясь. — Мадара, ты же знаешь, что ему опаздывать нельзя, — попытался вступиться за родственника Саске. Они часто переругивались, но перед старшим стояли друг за друга горой. Ну пусть не всегда горой, но хотя бы холмиком. — Ага. Обито вообще одно сплошное разочарование, — ответил Мадара, заходя на кухню. Щелкнула кофемашина, открылась дверца холодильника. На улице послышался гудок школьного автобуса. Саске понял, что на первый урок он уже не успеет.

***

Путь от дома до полицейского участка занимал двадцать минут. Если очень спешить — десять. Обито оказался там за семь. Внутри все было неизменным: снующие туда-сюда сотрудники; Кабуто, раскладывающий у себя на столе папки по цветам и числам; Хидан, как обычно ошивающийся у автомата с едой. — Твою мать, Обито, ты серьезно? — восклицает Хидан, забирая из автомата сэндвич с ветчиной — настолько жирный, что пальцы и упаковочная плёнка покрываются маслянистыми пятнами. — Пришёл вовремя! Он смотрит на свои часы на левой руке, подделка какого-то модного бренда, и удивлённо присвистывает. — Даже на пять минут раньше положенного! Я хуею. — Старею, — Обито скептично оценивает жующего напарника, привалившегося плечом к автомату. Жирная капля приземлилась на его пыльные ботинки, отпечатываясь там темной кляксой. — Фто тебе? — чавкает, спрашивает с набитым ртом. Сэндвич исчезает на глазах. — Ты ешь как свинота. — Иди нафуй, — Хидан нарочно чавкает ещё громче, показывая измазанный в масле средний палец. Обито хочется помыться. Хидан вообще ел очень много, но при этом оставался чрезвычайно стройным. Они могли за ночь дежурства пару раз позвонить в доставку местных закусочных, а напарник при этом, все ещё чувствуя голод, вливал в себя литры газировки и съедал пачки пончиков. Зубы у него болели часто, подолгу — однажды даже дошло до удаления, — но стоматологов мужчина боялся как огня. Обито советовал ему обратиться к врачу, Хидан — не завидовать. Обито говорил, что когда у собак глисты, то они едят тоннами и не толстеют, Хидан же на это лаконично указывал направление на три буквы. Столы в участке располагались рядком в пять штук и попарно, друг напротив друга. Напарники, как правило, размещались как раз по обе стороны одного ряда. На длинных стенах, выкрашенных в тусклый бежевый цвет, местами отколупавшийся, висели фоторамки сотрудников и портреты людей, внёсших значительный вклад в развитие профессии. В центре, неподалёку от рабочих мест, стояла большая белая маркерная доска, перед которой были расставлены стулья, словно в концертном зале. Возле доски, на небольшой стойке рядом с кулером, были фломастеры различных цветов — в основном, конечно, красные и чёрные — и магнитики для крепления фотографий улик. Топот ног, шуршание прозрачных файлов, постоянные телефонные звонки создавали своеобразный пузырь, давящий на виски неприятным шумом, из которого, только придя на работу, сразу же хотелось выбраться и вернуться домой. — Хидан, Обито, вам нужно ехать на Миддл Стрит, — сказал Кабуто, положив трубку. Хидан перегнулся через компьютер, вставая со стула, и заорал: — Опять?! Прикалываешься? От холода, скользнувшего в глазах Кабуто, физически можно было почувствовать мышечную дрожь. — Это вызов. Ничем не могу помочь. Якуши поправил на себе чёрные круглые очки с толстыми линзами, будто бы закрывая себя ими от окружающего мира. Хидан цокает языком, плюхается обратно на своё место и дёргает Обито за руку. Напарник, витающий где-то в своих мыслях, отвлекается и вопросительно смотрит на мужчину напротив. — Начинается, — и они оба поворачивают голову в сторону Кабуто. Снова странный ритуал. Поправить очки, снять трубку и положить рядом, дотронуться до очков, поставить телефон на место и снова дотронуться до очков. Он повторяет это из раза в раз, всегда только четное количество раз и со строгим алгоритмом действий. Однажды Кагуя прервала его где-то на половине ритуала, и Кабуто до конца дня не мог прийти в себя. Подскочило давление, тревожность достигла своего максимума. — Каков псих, а, — хихикает Хидан, — каждый раз удивляюсь. — Так у него же с головой проблемы. — Ну спасибо, капитан, очевидно… — Да нет же, — Обито опускается до шепота. — У Шелдона Купера ещё такая же фигня была. Смотрел? — Нет. — Как же она называлась? Компрессионное расстройство… Нет… Компульсивное, кажется. — Ну и нахер его, — Хидан встаёт со своего места, выгибается в спине, как кот, и ждёт хруста. — Идём, нам ещё одних психов усмирять. Когда они проходили мимо Кабуто, Мацураси якобы случайно столкнул рукой целую стопку листов, идеально разложенную по алфавиту, на пол. В ворохе летящей белой бумаги Кабуто выглядел почти несчастным. — Ты же понимаешь, что его это мучает? — интересуется Обито. Он видел, как Якуши складывал эту стопку, соблюдая все свои алгоритмы, около часа. — Понимаю, — улыбается Хидан, когда они заходят в лифт. — И что с того? Учиха тяжело вздыхает, нажимая кнопку с цифрой один. — Тебе не кажется, что Кабуто ко всему прочему ещё и гей? — не унимается Мацураси. Прислоняется спиной к железной кабине лифта. — Ты оставишь его в покое или нет? Якуши Кабуто пришёл к ним сравнительно недавно, но быстро занял хорошее место. Такой он просто был человек: хитрый, верткий, как змея, и до жути подлый. Такому не скажешь звонить в скорую, если вдруг ранят, — все равно не позвонит, только оценивающе снизу вверх посмотрит и отвернётся. То, что могло в нем раздражать, сильно переваливало восхищение острым умом и сообразительностью. — Бля, да я тебе реально говорю! Обрати внимание на то, как он себя ведёт, — Хидан цепляет кулон на шее — перевёрнутый треугольник с кругом вокруг него — и нервно теребит между пальцами. — Гей же вылитый. — Рыбак рыбака, — задумчиво говорит Учиха, наблюдая за скривившимся лицом напарника. Он никогда не говорил об этом вслух, но Обито знает: Хидан — гомофоб. Хватает только взглянуть на его реакцию при упоминании любви между мужчинами, где на секунду — всего на мгновение, но можно поймать — промелькнёт отвращение. Лесбиянок же, как и любой мужчина его плана, он считает приятными. — Слушай, это ведь не я с мужиком квартиру делю, — Обито имеет в виду Какузу. Лифт останавливается с характерным писком, открываются серые двери. Хидан щурится и дёргает плечами. — Мы с Какузу партнёры по бизнесу. Расплывчатый «бизнес» каждый раз всплывает в разговоре, когда дело касается угрюмого соседа Хидана. Учиха догадывается, что это связано с наркотиками, но ничего по этому поводу не говорит. Он не хороший коп, закон для него не настолько важен, чтобы стучать на напарника, пусть даже и этот напарник чаще всего не вызывает ничего, кроме раздражения. — Поэтому ты платишь за квартиру втрое меньше? Старенький «Форд» стоял на парковке. После дождя блестела каплями крыша, разводы грязи облепили колодки и шины. Надо бы помыть. — Я ему когда-то серьезно помог, вытащил из такой жопы, что тебе и не снилась, — Хидан рисует руками в воздухе два огромных шара. Видимо, визуализируя сказанное. — Он в тот день как заново родился, а я и потребовал за это скосить мне пару сотен баксов. За бесплатно бы морду мне расквасил. Обито садится за руль. Хидан — на пассажирское, игнорируя ремень безопасности. — А так, к твоей шутке. Какузу настолько жмот, что не скинул бы ни цента, даже если бы я брал ему по гланды каждый день. Мацураси тянется к радио, одновременно с этим открывает бардачок, вытаскивает оттуда заначку в виде пачки сухариков и откидывается на спинку кресла назад. Его сразу становится много: широко расставленные ноги, хруст еды, почесывание засаленных светлых волос. Путь до дома Узумаки недолгий, но ехать туда не хочется. Родители Карин были неприятными шумными людьми: складывалось впечатление, что ругань для них что-то вроде рутины, без которой оба вскоре стухнут. Карин переняла от них самые плохие гены — была крикливой, как мамаша, и злопамятной, как папаша, — но вместе с этим не была плохим человеком. Обито было ее даже жаль, потому что кому, как не ему, знать, что родственников не выбирают. — Скучал по этим ублюдкам, а? — интересуется Хидан, открывая окно. Лёгкий порыв ветра проникает в кабину. Тошнотворный запах сухариков не уходит. — Да это родители Карин, одноклассницы моего мелкого. — А она неплохая, м? — Она ребёнок, Хидан. — Дети так не одеваются, умник. И возраста согласия она достигла. Карин Узумаки носила топы и короткие юбки, ярко обводила глаза, кажущиеся ещё больше из-за очков-лисичек, и густо красила помадой пухлые губы. Вела себя раскованно, не стеснялась выражаться и отвечать таким грубиянам, как Хидан, желающим подлезть под юбку. И на фоне всего этого напускного распутства играло желание казаться взрослее, чем она есть на самом деле, — потому что только взрослые девочки разнимают дерущихся маму и папу и живут самостоятельно с десяти лет, — и трогательная привязанность к Саске, которую Карин хранила в себе с малых лет. Она давно смирилась, что ее образ не цепляет Учиху, он не бегает за ней подобно остальным, но менять его не было смысла, потому что дело было не в стиле, макияже, манере разговаривать и кокетстве, а в самой Карин. Она просто ему не нравилась. — А че ты киснешь вечно, когда мы к Узумаки подъезжаем? Из-за девки этой что ли? В памяти Обито всплывают отрывки из той — прошлой, забытой — жизни, где он ещё не разочаровался в окружающем мире и, в первую очередь, в себе. Там, в месте, созданном для таких, как он прежний, пахло чесночным хлебом и цветочными духами женщины, заменяющей мать. Втроём — два мальчика и девочка — они лежали на холодном кафеле, угадывая пол будущего Узумаки — не тех, что родители Карин, а других, родных, — и почему-то были уверены, что родится дочка. На светлой кухне женщина с густой косой, огненно-красной, почти как пламя, сказала имя ребенка, поглаживая круглый живот. Трое удивлённо переглянулись, но промолчали. Воспоминания те походили на уходящее июльское солнце, засохшую веточку в маленьких ладонях, последнюю строчку любимой книги. Обито жмурится, и полотно памяти рвётся на лоскуты, обнажает застаревший рубец — зудящий, не заживающий, сколько не пытайся, — и перед глазами проносится перерезанная артерия с булькающей в горле кровью, тоска друга, у которого руки все в бледных полосках порезов, и он — ребёнок, рыдающий в ванной, пока женщина с красными волосами не обнимает его, прижимая к себе. Но ни друзей, ни женщины-матери с сыном — веснушчатым, с колосками пшеницы вместо прядей, — ни светлой кухни больше не было. Был Хидан, полицейский участок, и жиденький накрапывающий дождик за окном. — Из-за неё. Мне кажется, дети такого не заслуживают, — тихо отвечает Учиха. В мыслях ему улыбается десятилетний Наруто. У Обито внутри всё скручивается, жжется и болит.

***

3 августа, Колумбус, штат Огайо

— Мама, почему ты ещё не собрала вещи? Саске и Итачи часто ездили к Мадаре в Детройт. Иногда на каникулы погостить, иногда пока родители не помирятся. В этот раз Саске, поехав туда, не захотел возвращаться и собирался окончить там выпускные классы. Микото оборачивается и улыбается одними уголками губ, нервно заламывая пальцы. Саске выучил ее движения наизусть — каждый взмах ресниц и изменение мимики — и понимал, что это означает. — Ох, зайчик, — мать складывает руки на фартуке, приглаживает его, — не думаю, что у меня получится поехать с тобой. Учиха вспыхивает, как зажженная спичка. Микото грустно смотрит на сына. Вместо зрачков у неё давно потухшие фонарики. — Почему?! Ты снова хочешь остаться с этим алкоголиком? Саске оказывается рядом с ней вплотную. Пытается докопаться до истины, понять, испытывает ли мать очередной приступ нежности и жалости к Фугаку. Нежности и жалости — не любви, — потому что к человеку, который каким-то образом носил титул их отца, чувствовать подобное было бы чем-то невозможным. Извращением. А Микото обычная женщина. Ничем не примечательная серая мышка. Такие обычно не любят — долго-долго терпят. — Саске, у Итачи недавно снова случился приступ. Я не могу его оставить в таком состоянии одного. У Саске внутри все горит, пламень ревности обжигает внутренности. Его рот застывает в беззвучном яростном крике, но он одергивает себя и, отряхнувшись, вновь поднимает голову, сталкиваясь с пустым взглядом матери. — Он будет не один. — Папе важнее бутылка, чем состояние Итачи, — отвечает Микото. Хоть в чем-то права. — Боюсь, что если меня не будет рядом, то может что-то случиться. — Да брось, мам. Если каждый раз переживать, что случится, то тогда можно вообще из дома выходить. А если очень постараться, то и из комнаты. — Милый, у меня плохое предчувствие. Хочу остаться. Микото поджимает губы, и вид ее становится ещё более несчастным. Саске отводит глаза, не желая сталкиваться с осунувшимся болезненным лицом и тоннельной бездной вместо зрачков. — Вечно ты из-за него страдаешь. Вечно все не идёт по плану из-за того, что кое-кто ловит «психозы» перед любым важным событием. Пару дней назад Итачи, если это можно так назвать, был «в себе». Братья по дороге домой нашли тело кошки, оставленное на обочине. Со свалявшейся белёсой шерстью, которая из-за пыли стала серой, с комьями грязи на лапах и тугоподвижностью мышц. Итачи, потрогав лапку животного палкой, предположил, что сбила машина ее еще с утра, если судить по трупному окоченению. Саске кормил ее прямо перед выходом. Итачи сказал, что хоронить без имён нельзя. И они посмертно назвали кошку Изуми, как давнюю одноклассницу Итачи, закопав ее в чёрной коробке из-под кроссовок под кустом с широкими каплевидными листьями. Делал это старший брат умышленно или нет, пытаясь проститься с давно погибшей девочкой, Саске не знал. В конце концов, Изуми ведь тоже умерла не по своей воле. — Зря ты так. Ты же знаешь: твой брат — необычный человек, — говорит мама. Называть «необычный» вместо «сумасшедший», «псих», «шизофреник» — прозвищ Фугаку — фишка мамы. Саске вылетает из комнаты, поднимаясь по лестницам наверх. Он спешит, перешагивает через две ступеньки вместо одной. Пройдя по небольшому коридору, он останавливается возле светлой деревянной двери и, даже не постучав, заваливается внутрь. Итачи сидит на кровати, читая книгу. Только вчера вернулся из больницы. В ответ на хлопок двери он поднимает голову и лениво смотрит на Саске. Настолько отрешённый, что даже не спрашивает, что, зачем и куда. — Итачи, мать опять из-за тебя будет сидеть с отцом! Старший брат лишь вопросительно изгибает бровь. Мол, и это всё, что ли? — Я не прошу ее остаться. Саске давится воздухом от возмущения. — А это из-за моих выходок она тут будет? М? Или из-за очередных твоих истерик?! За желанием Саске помочь матери прячется не добродетель, а вина. Он бесится, что Микото не едет к Мадаре не потому, что она останется одинна один с Фугаку, а потому, что каждый раз обвинять в этом будет сына. Не прямо, конечно, а намеками, но жалить это будет, как сотня разъярённых пчёл. Итачи сужает глаза — тёмные и холодные. Он откладывает в сторону книгу, кладёт субтильные ладони на колени, упираясь в них подбородком. Отсутствие каких-либо постеров, плакатов и фотографий в его комнате создавало ощущение вакуума. — Не вижу смысла тебе что-то объяснять, пока ты на эмоциях, потому что ты прекрасно знаешь, что своё состояние не контролирую. — Я просто не понимаю, почему оно каждый раз чудесным образом ухудшается во время запланированных планов. Брат задумчиво скользит по зелёной стене взглядом, не задерживая его на каком-то определённом предмете, и Саске хлопает в ладони перед его лицом, чтобы тот пришёл в себя. — Не знаю, — просто отвечает он. И улыбается. Младший Учиха раздраженно мнётся на месте. Когда он злится, то смешно морщит нос и хмурит брови. От этого он почему-то выглядит только красивее. — И дай толстовку, — ворчит Саске, протопав к шкафу. Тут же находит красную толстовку со странным японским иероглифом — Итачи говорил, что он переводится как «красная птица». Перед выходом из комнаты он останавливается и наблюдает за мертвенно-бледным братом, продолжающим сверлить взглядом одну точку в стене. Саске разочарованно вздыхает и, подавляя горечь, подступающую к горлу, хочет сказать что-то напоследок перед отъездом. Ему очень страшно за старшего, потому что приступы никогда не сулили ничего хорошего, но он не знает, в какую форму слова ему этот страх обратить. И он прячет его внутри себя, закапывает меж рёбер, вновь возводя колючую проволоку. — Знаешь, Итачи, иногда я жалею, что у меня такой брат, как ты. И тихо прикрывает за собой дверь. По пути в школу на темном асфальте стали появляться чёрные точки, и Саске почувствовал, как что-то упало ему на голову. Он поднял глаза, огляделся, и очередная капля шмякнулась прямо на переносицу. Черт, а ведь он даже не взял зонт! Из раздумий Учиху выводит оклик Суйгецу, машущего ему рукой. Подросток поморгал пару раз и понял, что успел намокнуть, предаваясь воспоминаниям, и даже не заметил приближения одноклассника. — Саске, вот ты человек, конечно! — Суйгецу ловко перепрыгивает через лужу. В руке у него синий зонт, под который он любезно приглашает Учиху. — Только чур я его держу. Саске молча кивнул. Они медленно пошли в сторону школы, зонт Ходзуки постоянно мельтешил из стороны в сторону то ветром, то жестикуляцией подростка, отчего весь ворот толстовки Учихи потемнел от дождя, вымок так, что прохлада чувствовалась кожей. Обычно в Детройте осенью ещё тепло, хоть солнце и прячется за облаками, радуя жителей чаще всего только по утрам. В сентябре термометр не опускался ниже пятнадцати градусов, а таких ветров, что заставляли школьников держать зонтик вдвоём, чтобы не улетел, не было и подавно. Он завывал, срывал с деревьев листья, уже ослабленные, и кружил их в воздухе. — Утром все выглядело не так плачевно, — с прискорбием сообщает Суйгецу, опуская зонт пониже, чтобы очередной порыв не вырвал его из рук. Предмет уже теряет функцию защиты от дождя и превращается в то, что нужно спасти любой ценой. — Да убери ты этот зонт, — шипит Саске, — все равно толку никакого — только мешает. Ходзуки возмущается, но зонтик послушно складывает. Он остаётся болтаться в руках, потому что в рюкзак не засунешь. — Карин сегодня не придёт. Саске ничего не ответил. Если честно, он даже не заметил, что ее нет. — Те сигареты с собой? — Ещё как! — Ходзуки демонстрирует свой рюкзак и хлопает по одному из кармашков. — Пока кузен был тут проездом, случайно оставил пару пачек, а я и присвоил. Серые лужи покрывались рябью от дождевых капель. Асфальт тонул в них, как в илистом дне. Бордовая крыша школы выплыла из-за фонарных столбов и жилых новостроек. Суйгецу побежал вперёд, подгоняя одноклассника. Учиха думал о чёрной коробке из-под кроссовок, о раздавленной тушке кошки на обочине и о молчаливом её погребении под кустом возле дома. О том, как выглядел Итачи тогда и как он стал выглядеть после того, как побывал в больнице: ключицы, выпирающие даже сквозь майку, острые скулы и впалые щеки, следы от капельниц на сгибе локтя. Последние слова, адресованные старшему брату, горчат на языке. Саске пытается выкинуть их из головы, но они цепляются крепко, когтями, и бьются в черепную коробку изнутри. Ему становится настолько тяжело, что хочется присесть, перестать идти и — плевать он хотел на эти уроки — остаться в своей комнате, окружив себя видеоиграми, чтобы не вскрыть себе брюхо в порыве самоуничижения. Учиха это всё глотает, оставляет гнить в желудке и догоняет Суйгецу. Вот такие вот у него решения — страдай в тишине, но держи лицо до последнего. Саске так и не перезвонил вчера Микото. Он набирает ей, но телефон выключен — слышится автоответчик. Ну и ладно. Сама позвонит, как увидит пропущенный.

***

Карин сидела на лестницах перед домом, подстелив под себя старый плед. Соленые дорожки от слез неприятно стянули кожу на щеках, размазали тушь в чернильные пятна вокруг век. Как только закончится дождь, она пойдёт в магазин, где покупала косметику, и потребует возврат средств за купленную тушь. Обещали ведь, что водостойкая! Было холодно, поэтому пришлось накинуть куртку поверх розовой майки. Увесистая бижутерия покачивалась в ушах и позвякивала. Карин изучала наманикюренные тонкие пальчики, прикидывая в уме, сколько всего ей потребуется на расходы для переезда, какое количество времени ещё придётся провести в родительском доме и куда ей после этого податься. Кутикула была аккуратно сострижена, лак не выходил за пределы ногтевой пластины, но само покрытие оставляло желать лучшего — трещинки и участки отколотого красного глянца были чуть ли не на каждом пальце. Карин сочла, что это проблема самого лака, который она нашла по акции за доллар, и ей всего-то нужно будет купить что-то более качественное и профессиональное. А ещё лампу для сушки, арендовать кабинет, билеты на автобус и хоть какое-то жильё. Узумаки цокает языком и подпирает рукой щеку. Это сколько же придётся пахать, чтобы заработать достаточно на ногтевом сервисе в их городе, где уже есть мастера-старожилы, принимающие всю прекрасную половину Детройта, чтобы уехать из этой дыры? И даже если уезжать, то куда? Крыльцо было защищено от дождя навесом, и Карин чувствовала себя уютно, как бы отгораживаясь от непогоды. Она любила свои кактусы на прикроватной тумбочке, большое окно в гостиной, глупые карикатурные рисунки, развешенные папой на холодильнике, и душевую с цветными рыбками на керамической плитке, но все это меркло на фоне постоянных ссор родителей. «Карин, не стесняйся. Ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. С Минато я все решу сама». Кушина была доброй и ласковой женщиной, дальней родственницей Карин, и каждый раз протягивала руку помощи. Но девушка видела идиллию их семьи — как ярко светится Наруто и какой Минато заботливый муж, и считала, что ей там не место. Будет кровавым пятном в малиновом варенье. — Я понятно выражаюсь? Женщина плакала, забившись в угол. Хидан возвышался над ней, сцепив наручники на запястьях ее мужа, и победоносно ухмылялся. Потасовка вышла недолгой: Мацураси с ходу заявил, что терпеть постоянные вызовы по всякой фигне — да, прям так и сказал — они не намерены. Супруги не восприняли это всерьёз, продолжая переругиваться, и Хидан решил поступить по-плохому. Он объяснил хозяйке, что та вмятина в стене может вполне сгодиться за то, чтобы повесить на ее мужа домашнее насилие, из-за чего его заберут в колонию на перевоспитание. Женщина сказала, что он не поднимал на неё руку, а вмятина в стене — результат игры Карин в настольный теннис, но Хидан отмахнулся, сославшись на то, что ей никто не поверит: домашнее насилие всегда вызывает бурную реакцию. На утверждение «вы нам угрожаете» он холодно отвечал «это ваше мнение». — Напомню, что ваша дочка несовершеннолетняя, — Мацураси выставляет перед собой руку, загибая один палец. Муж и жена испуганно переглядываются. Теперь все уже не воспринимается как шутка. — Она легко может попасть в приют, потому что, — Хидан загибает второй палец, — «А» — Вы лишитесь единственного кормильца в лице мужа. — «Б» — неуплата налогов, — Третий палец присоединяется к остальным, — психологическое давление, неподходящие условия для развития несовершеннолетнего ребёнка. Четвёртый. Пятый. Родители Карин жмутся друг к другу, приобнявшись. А когда Хидан подходит ближе, чтобы продемонстрировать наручники и закрепить только что сказанное, то женщина кричит, отбежав в сторону, а мужчина даже не успевает ничего сделать — механизм уже щёлкает на его запястьях. Хидан, конечно, несёт полную чушь. Ничего из этого они не могут повесить на несчастных жильцов, а угрожать — тем более. Но родители Карин были безграмотными, отчаявшимися людьми, а Мацураси — отъявленным лжецом и негодяем. Детройт по сути был большим городом-призраком, где каждый пятый дом нежилой. Дефицит бюджета колоссальный и насчитывает долг в несколько миллионов долларов, поэтому средств не хватает ни чтобы жильё сносить, ни чтобы его реставрировать. Власти кое-как перебивались минимальной медицинской помощью, пожарными и обеспечением безопасности в лице полицейских, но город все ещё занимал лидирующие позиции в рейтинге преступности и упаднического темпа развития. Ветхие постройки, особенно на окраинах, занимали большую часть Детройта. Невысокие покосившиеся надгробия, как расшатанные зубы, виднелись сквозь кривой чёрный забор кладбища. На заднем дворе собственного дома можно было спокойно встретить енота или лисицу, переворачивающих пакеты с мусором, потому что после разрушения покинутых жилищ в детройтовской застройке появились целые пустоши — городские прерии. Когда живешь в таком месте, где сотрудников полиции можно по пальцам пересчитать, то никто тебя за провинность с работы увольнять не будет. Да и сами жители жалобы не пишут, потому что, собственно, куда? Придет тот же коп, чтобы разобраться в ситуации, а Кагуя за своих работников держится мёртвой хваткой. Обанкротиться и уйти с поста значило для неё остаться на пенсии с двумя сыновьями, норовящими раздербанить оставшееся наследство. Обито всё это время стоял в стороне, наблюдая за происходящим. Он не помогал, но и не вмешивался. Одним словом — бездействовал. Шёл по худшему пути из возможных. Всю жизнь Учиха бегал за справедливостью, с пеной у рта доказывал, что она восторжествует, но в обоих попытках этого достичь потерял близких. Смерть Шисуи заставила его усомниться в собственных взглядах, а остывающее тело Рин на его руках окончательно добило. Все заканчивалось трагедиями, и он прогнулся под систему, где справедливости нет, потому что не видел смысла гоняться за иллюзорными надеждами. Реальность втоптала его в асфальт, выбив зубы. Розовые очки всегда бьются стёклами внутрь.  Большего он не переживет. Где нужно, Обито сумел сделать вид, что не слышит и не видит. Где нужно — промолчать. Выйдя из дома Узумаки, не желая больше наблюдать опьяненного своими полномочиями Хидана, который легко терял голову от власти, Обито остановился на крыльце. Карин повернулась к нему. Отвращение на ее лице можно было почувствовать даже с закрытыми глазами. — Ну что, поиздевались снова над моими бедными предками? — спрашивает она, но на самом деле не ждёт ответа. Очередной порыв ветра развевает ее волосы — красные, как первый урожай земляники, — и она раздраженно откидывает их с лица, собирая в хвост, чтобы не мешались. — Это твои предки скорее издеваются над нами, — пожимает плечами Обито. Карин усмехается, а потом снова нацепляет на себя маску презрения. — Если вдруг вы решили, что раз мы видимся так часто, то вы можете ко мне подходить со всякими разговорчиками, то спешу вас огорчить! — Узумаки демонстративно поворачивается к Обито спиной. Мир Карин делился на две части: чёрное и белое. Ты либо ненавидишь ее, либо любишь, и с ее стороны сохраняется такое же соотношение чувств. Никаких полутонов, серых оттенков и компромиссов. — Карин, я ведь не пытаюсь над тобой издеваться. Думаешь, мне самому приятно тут торчать по третий раз за неделю? Девушка молчит. Поправляет очки на переносице. — Ты же одноклассница моего мелкого. Как-то все некрасиво получается. На этих словах Карин аж подскакивает, возвращая к Обито все своё внимание. Она знала, что мужчина, стоящий перед ней, — Учиха, и с этой фамилией был знаком весь город. И знакомство это было неприятным — благодаря, конечно же, Мадаре. Но она никогда не задумывалась о том, кто Обито для Саске, да и спрашивать у одноклассника было неловко. «Привет, твой родственник часто заходит ко мне из-за моих предков-маргиналов, не скажешь, кем именно он тебе приходится?» — так, что ли? У полицейского был уродливый шрам на лице, но если прикрыть один глаз и представить, что правой части у него нет, то. — Вы папа Саске? Обито так сильно удивляется, что Карин становится не по себе. Ну сам же мелким назвал, она-то в чем виновата? — Нет! Нет-нет! — он отрицательно размахивает перед собой руками, — Я его… Генеалогическое древо Учих всегда было для Обито непосильной задачей. Их клан когда-то во время Японских войн подвергся геноциду, а по количеству ветвей родственников, расселившихся по всему земному шару, этого не скажешь. Учих не было, наверное, только на Антарктиде, но Обито бы и бровью не повёл, если бы однажды ему сообщили, что один из однофамильцев обосновался среди вечной мерзлоты. Саске был сыном Фугаку, который был двоюродным братом Мадары, а Обито приходился старшему из Учих племянником. — Я его дядя, — в итоге решает ответить он, — Мелким просто с детства его называю. Прижилось. Карин бессознательно тянулась к Саске, потому что чувствовала, что они похожи. Что не ей одной знакомо ощущение страха, когда папа начинает кричать, а мама — плакать. Что не она одна пряталась в шкаф, когда пьяный отец заходил в комнату. Она путала общность их судеб с внезапно родившейся симпатией. — Здесь жили? — Первые двадцать лет. — Мужчина шарит по карманам в поисках сигарет, а потом вспоминает о ребёнке, сидящем перед ним на лестницах, и смущенно скрещивает руки на груди. — Пять лет проработал в другом городе, а потом снова вернулся сюда. — Ну и зачем? — Что? — Возвращаться. Это же огромная помойка, достигшая масштабов города, — со скучающим видом объясняет подросток. — А куда деваться? — резонно замечает мужчина. — Я вот думаю. Меня все к себе, родственница в Колумбусе живет, а я тут штаны просиживаю. До Обито доходит только одна фраза: в Колумбусе. Он знает только одних Узумаки в Колумбусе. — Попробовать ведь стоит, да? Бывали там? Учиха натянуто улыбается. В доме слышатся шаги тяжёлых ботинок. — Говорят, там хорошо, — отвечает он, прежде чем Хидан чуть ли не ногой толкает перед собой входную дверь. — Ну че, поехали? — спрашивает напарник, оценивающе посмотрев на Карин. Мысленно облизал. — Поехали. Карин, береги себя. Когда стоишь в стороне и смотришь на напарника, берущего в свои руки всю грязную работу, то исчезает ощущение причастности к чему-то бесчеловечному. Лицемерием была пропитана каждая клеточка их тел. Они спускаются по лестницам. Хидан отпускает какую-то похабную шутку в сторону подростка, и та поскорее забегает домой, чтобы не чувствовать на себе масляный взгляд мужчины. — Больше они нас не потревожат. Обито лишь кивает. На телефон приходит сообщение. Он смотрит, от кого, а потом равнодушно убирает телефон обратно в карман. Мадара небось решил в очередной раз напомнить ему, какое родной племянник ничтожество из-за произошедшего утром. И на прошлой неделе. И в прошлом месяце. Мадара на оскорбления не разменивался. Стоило ему начать, так он вспоминал твои грехи, сделанные ещё в материнском утробе. Дождь уменьшился, но все ещё шёл. — Че, яйца к ней катил? — Хидан закрывает за собой дверь машины слишком сильно, и Учиха морщится от хлопка металла. — Пока родичи не видят, да? Обито заводит «Форд», крепче цепляясь пальцами за руль. Злость прокатывается по всему телу, саднит на костяшках желанием сломать напарнику нос. — Девка-то лёгкая на передок наверняка. — Хидан, завались, — сквозь зубы шипит мужчина, выезжая на трассу. — У тебя настолько скучная вчера была смена, что ты мне все мозги сегодня решил вытрахать? — А кто сказал, что на эту смену пришёл? — хитро улыбается Мацураси от уха до уха. — Тако из «Тако Белл» мне разорвал кишечник к херам, я на толчке весь день провёл. Кагуе так и передал. — Ты третий раз уже там травишься. — И? — Тебе не кажется странным ходить в место, от которого тебя рвало уже трижды? Хидан округляет глаза. — Ты вообще пробовал «Тако Белл»? Он настраивает радио, без конца нажимая кнопку перемотки. Ни одна из песен не нравится. — А… ты все ещё злишься за случай, когда я упустил новости о твоём Потрошителе из-за того, что дристал полвечера? А? — Хидан толкает его в плечо. — Слышь, Двуликий. Кличку напарник придумал ему при первой же встрече. Увидев шрам Обито, он сразу же воскликнул: «Харви Дент?!» Учиха к странностям его уже привык. — Да просто мы потеряли время. Много времени. Потрошителем называли подозреваемого в убийстве пяти девушек, совершенных за последние семь лет. Дела соединили в серию только год назад и передали руководству убойного отдела Огайо, потому что последние два трупа были найдены не на границе двух штатов, а непосредственно в Огайо, в Толедо. Обито тщательно собирал всю информацию, которая у них была, но её было ничтожное количество: ни отпечатков, ни следов спермы или крови, ни кожи под ногтями отбивавшихся. Складывалось ощущение, что убийца заранее знал, что именно ему нужно скрывать, чтобы не разоблачили. Все убитые не выше ста семидесяти сантиметров, с длинными темными волосами и худым телосложением. Маньяк душил их ещё живыми и разрезал живот от мечевидного отростка грудины до самого лобка, вонзая нож как можно глубже. У него наблюдался типаж и фетишизм. Жертвы находились в сознании, пока он их потрошил, и умирали в жуткой агонии, что, собственно, и послужило причиной назвать убийцу Потрошителем. — Напарник, а ты реально все ещё лелеешь надежду, что мы этого Потрошителя найдём? Обито задумчиво склоняет голову набок. Поворачивает направо, минуя светофор и широкую яму на дороге. — Мне кажется, что он нас всех давно обхитрил и водит вокруг пальца. Ему нравится, что мы за ним бегаем, — с умным видом говорит Хидан, снова копаясь в бардачке в поисках чипсов. Пустая пачка сухариков, съеденная до приезда в дом Узумаки, продолжает валяться на полах под ногами. — Идеального убийства не существует. Рано или поздно он оставит улику, и его найдут. — А это разве не ты сам отказался от дела, когда сюда пришли сотрудники убойного отдела, м? — кривится напарник. — Ты же первый сбежал оттуда! Сказал мне, что это твои старые знакомые. В тот день Обито зашёл в кабинет к Кагуе и попросил отстранить его от дела, переданного руководству Огайо. Объяснил это личными причинами, но продолжал по крупицам собирать информацию об убийце. На стене его комнаты были фотографии с мест преступлений и надписи маркером, а в ящиках стола — заключения судмедэкспертизы. — У меня были на то причины. — Не знаю, что у тебя там произошло с теми ребятами, но если ещё раз попытаешься меня в чем-то обвинить, то я тебе по ебалу дам, ладно? Просто заранее говорю. В окне со стороны Хидана мелькает разрушенное здание городского театра, куда Обито в детстве ходил с Рин и Какаши для поиска приведений. Темный потолок, заплесневелые половицы, гнезда ворон, свитые прямо на балках, и ворчание Хатаке о глупых затеях друга. С Какаши они не виделись уже шесть лет. — Я не хочу выносить сор из избы и притаскивать проблемы старой работы в новую. — Ой, да успокойся уже, — закатывает глаза Мацураси. — Скажи только одно: я ж лучше твоего старого напарника, а? Был он у тебя наверняка. В горле все стянуло тугим узлом. Ему звонит Мадара, но Обито сбрасывает вызов. — Ага, — неопределённо отвечает Учиха. Детройт постепенно исчезает, в нем образуются пустоты. На месте, где вчера был магазин, сегодня уже ничего нет. Был торговый центр, а превратился в кучку строительных материалов. Все, что сохранилось, продаётся или сдаётся в аренду. На воротах все чаще появляются чугунные замки, а лесные кустарники подбираются ближе к центру, превращая некоторые улицы в пустыри. Больше дыр в ностальгии их общего детства. Исчезают и люди, забывая друг друга, но Обито их всех помнил, нося память в кармашке возле самого сердца. Так ли страшно терять память? Так ли страшно не помнить, какие у Рин были руки — холодные или тёплые? Хотелось ли навсегда стереть из воспоминаний выражение лица Какаши, когда Учиха вышел из его квартиры промозглым утром, на рассвете, а на улицу опустился густой тягучий туман? — Может, пивка навернем? — предлагает Хидан. — Не могу. У мелкого собрание, я должен идти. — А-а. А Итачи ты дома одного оставишь, что ли? — Итачи? — удивляется Обито. — Итачи со своими родителями остался. Напарник над чем-то очень долго думает. — Стоп. Ты же говорил, что он к вам с Саске погостить едет, нет? От количества звонков и сообщений Мадары телефон истерично пищит. — Должен был. Планы изменились. — Очередное уведомление заставило Обито рывком вытащить телефон из кармана и, руля одной рукой, принять звонок. — Да сколько можно, блять?! В следующую секунду Учиха так резко ударяет по тормозам, что Хидан не успевает сгруппироваться и бьется о бардачок, громко матерясь. Напарник же не двигается с места и становится бледным, как смерть, невидяще глядя перед собой. Мацураси, потирая ушиб, уже готовится приложить Обито головой, но останавливается, одними глазами спрашивая: мол, что случилось? Телефон Обито падает у него из рук. Состояние оцепенения сковывает мышцы, проносится вдоль позвоночника, доходит нервным импульсом до мозга — бум! — и Учиха, прикрыв рот ладонью, поворачивается к шокированному напарнику. — Микото и Фугаку убили. Итачи в доме нет, — говорит Мадара.