strange harvest

2 глава. Микото и Фугаку познакомились друг с другом на летнем фестивале, куда Учиху занесло совершенно случайно: машина, на которой они приехали с друзьями, поломалась, и в автосервисе сказали, что готова она будет только завтра, поэтому компания решила остаться ещё на день в городе, где они были проездом, и сходить на фестиваль. Микото привлекла его внимание почти что сразу. Стройная азиатка в голубом муслиновом платье с повязанным на талии поясом, концы которого свободно раскачивались на бёдрах при походке, и легкой полуулыбкой на лице, не сходящей весь вечер. Учиха подошёл к ней, протянув напиток, и честно признался, что хочет познакомиться, вот так прям в лоб, отбрасывая всю свою любовь к сдержанности и порядку. Микото поблагодарила его и, достав из плетёной сумочки ручку, написала у него на ладони свой номер. Улыбалась она все также легко и непринуждённо, но вокруг глаз сильнее стали заметны морщинки, и Фугаку счёл, что у него хорошие шансы. Когда девушка уходила, он так и стоял, наблюдая, как ее чёрные лоснящиеся волосы, точно взмах вранового крыла, соскальзывают с плеч на спину. Вечером он набрался смелости и позвонил по номеру, указанному ручкой на ладони. Когда прошло гудков десять и Фугаку уже хотел сбросить вызов, на том конце трубки вдруг послышался голос: такой же высокий, как у красавицы-незнакомки. Отношения закрутились быстро: Фугаку остался в родном городе Микото ещё на какое-то время, а через пару месяцев уже сделал предложение. Семья девушки предупредила ее заранее, что если она не прекратит общение с Учихой, то может забыть о них. Девушка не послушалась, отнекивалась от наставлений родных и долго барабанила по дверям комнаты, когда ее запирали там, чтобы не выходила к нему гулять, но ничего из этого не останавливало Микото — страсть, бурлившая между ними, миновала любую преграду и прокладывала себе путь бившим из источника родником. Когда девушка поняла, что беременна (решением сходить за тестом была беспрерывная тошнота без явной на то причины), то сразу сообщила об этом Фугаку, и они вместе решили обвенчаться в Детройте. — Дорогая, ты совершаешь большую ошибку. Стоя перед заведённой машиной, отец Микото цеплялся за ее мягкие ладони и легонько тянул на себя, как бы приглашая. Идём, говорит, обратно, и все забудем. Идём, говорит, пока ещё можно что-то вернуть. Солнце отражается в глазах, наполняющихся слезами. Мокрые, с красной лопнувшей сетью сосудов, они неотрывно следят за решимостью дочери. — Я все обдумала, пап. — Пусть уезжает, — строго сказала мать, оттесняя подавленного мужа в сторону, — Но помни, что если ты уедешь с этим… Женщина брезгливо оглядывает Фугаку с ног до головы. Тот лишь безразлично пожимает плечами. — То можешь забыть о нас. И я не шучу. Навсегда забыть. Голос матери даже не дрогнул. Он напоминал собой мертвые поля под ноябрьским небом, и Микото надеялась, что ей удастся сбежать от строгой верующей семьи в новую жизнь, наполненную лаской и заботой Фугаку. Как будто ей подкидывали счастливый билет на порог, и она не собиралась размениваться им только из-за того, сио придётся стереть прошлую себя. Если это предполагало, что Микото сможет вдохнуть полной грудью, то она соглашалась на такой риск, черт возьми. Не задумываясь. Микото улыбается им, целует в обе щеки и, отряхнувшись от налипшей пыли из-за заведённой машины, садится рядом с Фугаку. Отец падает на колени и плачет, а мать пытается привести его в чувства. Когда Фугаку заворачивает за угол, Микото выкидывает в окно машины платок, которым утирала хлынувшие слёзы — прощается с прошлым, окончательно сжигает мост, связывающий ее с семьей. Нащупав своей ладонью ладонь мужа, девушка откидывается на спинку сиденья и прикрывает глаза. — Как тебе Итачи? — Итачи? — спрашивает мужчина, не отвлекаясь от дороги. — Имя. Имя нашего малыша. Микото оборачивается на мужа. Фугаку усмехается. — Ты уже знаешь, что это мальчик? Девушка нежно проводит руками по животу. Он ещё даже не увеличился в размерах — лишь талия теперь стала более смазанной, а переход от бёдер не так очевиден. Был ли то отголосок материнского инстинкта или самовнушение, но Микото ощущала приливы тепла ниже пупка. Она представляла, как будет держать на руках малыша — темноволосого и хрупкого, в мать — и сердце в груди пропускало удар от нахлынувшей радости. — Не знаю. Но почему-то чувствую. Дорога впереди извивалась тёмной змейкой, прячущейся меж двух скал. Количество домов уменьшалось, сменяясь большими отрезками голой земли, и Микото понимала, что они вот-вот выедут из города. Итачи, составленный ее воображением, вешал гирлянды из тёплых сердечек и спал, приткнувшись к боку матери. Микото ждала свою лучшую жизнь.

***

Детройт, штат Мичиган Большим удивлением для Микото оказывается тот факт, что все Учихи живут под одной крышей особняка, принадлежавшего Мадаре Учихе — примерзкому типу, не считающемуся ни с кем, кого не зовут Хаширама или Изуна. Юную девушку он принял неохотно, бросил какую-то обидную фразу и большую часть времени старался не замечать, а если замечал, то старательно это игнорировал. Фугаку объяснял, что такое отношение к женщинам для Мадары абсолютно нормально. У Фугаку и Мадары отношения были пропитаны взаимной неприязнью, и двоюродными братьями их можно было назвать только по крови. Находиться друг с другом больше пяти минут в радиусе нескольких метров они совершенно не умели. Мадара считал брата неудачником и несостоявшимся в жизни — как и считал большую часть человечества — а Фугаку тошнило от надменности и чрезмерной гордыни. Ну и, чего греха таить, не на последнем месте стояла зависть: Мадара ведь кормил всю семью, зарабатывал деньги, имел послужной список в виде званий на службе в странах третьего мира. Никому из них никогда этого не достичь. Его младший брат, Изуна, был гораздо общительнее и приятнее, но за этой маской добродетели скрывалась куда большая жестокость, чем у Мадары. Находясь рядом с Изуной, Микото чувствовала себя так, будто попала в липкую трясину — чем активнее двигаешься, тем глубже погрязаешь, поэтому чаще всего она просто молча выполняла его требования. Помыть окна? Хорошо. Вынести мусор? Да как два пальца об асфальт. Изуна интересовался ее беременностью и самочувствием, но вместо зрачков у него там плавали льдинки. Микото тушевалась под его вниманием, желала казаться маленькой и невидимой, как мышка, лишь бы не наблюдать лишний раз, как идеальная маска непорочности сползает с лица Учихи и демонстрирует его истинную сущность — лживую и тёмную. Если Мадара был вредным соседом, следящим за каждым твоим движением и норовящим зацепиться крепким словцом по делу и без, то Изуна был монстром под кроватью, холодными пальцами цепляющим стопу, высунувшуюся из-за края одеяла. Учихи были своеобразными. Старшие вечно твердили о какой-то там чистоте крови, о сохранении традиций и поддержании особых ритуалов. Все это вбил в голову Изуна, помешанный на вознесении собственного клана, а Мадара был чрезвычайно податлив любым его идеям. У остальных членов семьи же просто не оставалось выбора — либо мирись с уставами, либо никак. Микото это не пугало, скорее было чем-то привычным — тем, что взращивалось в ней её верующей семьей. Не по себе ей стало, когда она узнала о традиции передачи Шарингана: проживая сильные эмоции, Учихе главой клана положено было провести специальный ритуал и навсегда пометить себя татуировкой, символизирующей память о предках, подвергшимся гонениям и геноциду, — метки во времена войны помогали им узнавать о принадлежности к одному роду. Она представляла маленького тихого Итачи, которому пришлось бы терпеть боль метки, оставленной на груди, и ей становилось дурно. Микото напряжённо массировала висок, обхватывая второй рукой выступающий живот — шестой месяц беременности проглядывал через блузку своей округлостью. В жизни Учих Микото была темным пятнышком на экране, которое стряхивают пальцем; рыбкой в аквариуме, о которой вспомнят только тогда, когда брюхом вверх всплывает. Ну есть и есть, а что толку от невидимки? То, что держит девушку в хрупком равновесии, это нахождение вместе с Фугаку. Он приносит ей еду на второй этаж, чтобы она лишний раз не спускалась, помогает ей и молча слушает рассуждения о том, какой будет их будущий сын, — Микото не соврала, УЗИ подтвердило, что под сердцем она носит мальчика — иногда кивая. Он старается заботиться, хоть и делает это в своём стиле: строгом, педантичном. Микото, нежно обвивая руками шею мужа, ценит его желание помочь. Главное, что Фугаку рядом и семья ее больше не контролирует, а с остальным разберётся. Не просто так ведь она выгрызла этот билет в новую (пусть пока и не очень счастливую) жизнь? Были ещё Обито и Шисуи, не отлипающие друг от друга ни на секунду. Обито был старшим, но разница в два года нивелировалась его легкомысленностью и спокойствием флегматичного Шисуи. Микото часто пекла им яблочный пирог, который дети так любили, и время от времени выходила во двор понаблюдать за их играми. Шисуи, заливисто смеясь, убегал от Обито. Заходившее солнце вынырнуло из-под пелены облаков и осветило фигуры удаляющихся вдаль мальчиков. Микото прислонилась к дереву, улыбаясь. — Микото, долго ещё Итачи ждать? — запыхавшись, спросил старший мальчик, когда поравнялся с Микото. Шисуи кричал ему что-то по другую сторону от дома. — Немного, Обито, — ответила женщина. — Скоро у вас будет ещё один друг. Микото всегда хотелось обнять и утешить маленького Обито, потому что она была в курсе его сложной ситуации с матерью. Его отец, брат Мадары и Изуны, погиб на службе, а его мать так и не смогла пережить смерть мужа — в перерывах между нахождением в психиатрической больнице она появлялась на пороге дома и улыбалась сыну уголками губ: цвет кожи был желтоватым, субтильные ладони просвечивали сетки вен. Обито был рад ее появлениям, а вот его дяди категорически против, поэтому со временем их встречи сильно сократились. Учиха, показав большой палец, ринулся с места, где только что стоял, за младшим родственником. Шисуи ойкнул и продолжил своё отступление. Впишется ли Итачи в их компанию, когда подрастёт? Не будет ли он завидовать тому, что они старше и есть друг у друга? Станет ли он от этого пытаться казаться взрослее? Мысли Микото вились в голове пчелиным роем и неприятно жалили. Одним летним днём, выдавшимся на удивление холодным, Микото встала посреди ночи, чтобы выпить воды. Жажда была адская, а погода за окном подернулась настоящей осенней пасмурностью, будто не начало июня, а разгар сентября. Пройдя по коридору немного вперёд, она почувствовала, как живот внизу тянет странной эпизодической, но резкой болью. Вцепившись в стену, женщина покачнулась назад и, судорожно выдохнув, удержалась на месте. Внизу что-то неприятно чавкнуло, и женщина с ужасом поняла, что между ног и по бёдрам вниз мокрее, чем должно быть. Словно что-то течёт. — Фугаку! — кричит она, не стесняясь. — Фугаку, у меня воды отошли! Она не решается сделать шаг, потому что боится свалиться в обморок. Через минуту из-за дверей показывается макушки Обито и Шисуи, мнущихся на пороге. — Мальчики. позовите моего мужа, — резкий спазм в животе. — Скорее! Дети не успевают даже развернуться, как из спальни выбегает Фугаку, на ходу натягивая штаны. — Давай, поехали! Девятого июня на свет появляется Итачи Учиха. Роды проходили долго, сложно, и Микото, теряющая разум в стенах больницы, держалась из последних сил, чтобы пригреть малыша к груди и, наконец, расслабиться. Когда перерезали пуповину и маленький Итачи был на руках у акушера, женщина на секунду замерла, потому что было тихо. Слишком тихо. Работали приборы, сновали туда-сюда медсестры, слышался ветер и ветка дерева, бьющаяся о деревянную раму, но в одно мгновение все это перестало существовать для Микото. Свет лампы и лица врачей смешались в одно большое пятно бельмом на глазу. Пять секунд. Шесть. Она приподнимается на локтях и судорожно трясётся, когда медсестра пытается уложить ее обратно. Семь. Слышится шлепок. Пелену страха разрезает оглушительный детский плач. Все облегчённо выдыхают и поздравляют новоиспеченную маму, передавая ей в руки сына. Микото тоже плачет, прижимая к себе маленькое тельце, и благодарит Бога за шанс пожить заново. Итачи пять дробь шесть по шкале Апгар. Цианотичный, слабый, под постоянным наблюдением неонатологов. Матери выдают его только на кормежку и забирают обратно. Так они проводят в роддоме ещё месяц. На выписку приезжают все: Мадара с его другом, Изуна, Шисуи, Обито и Фугаку. Старший Учиха, кажется, радуется больше всех, потому что заказывает самое лучшее оформление для фотографий и море цветов, но все это не из любви к новорождённому, а из любви к роскоши и желанию выделиться. А ещё очередным ребёнком под его властью, которого можно перевоспитать под себя. В тот вечер Фугаку говорит Микото не принимать от Мадары никаких подарков. На возражения жены он громко хлопает дверью и удаляется в неизвестном направлении, возвращаясь только под утро с заплетающимся языком и резким запахом виски изо рта. Итачи растёт тихим и замкнутым ребёнком. Часто болеет, хандрит и сторонится ровесников. Весь образ его, созданный в голове Микото, воплощается в реальности: тёмные волосы, бледная кожа, узкие раскосые глаза с двумя всполохами антрацита в радужках. Первым словом Итачи было «больно». Ни «мама», ни «папа», а «больно». Он произнёс это нечетко, по слогам — боль-но — и глотая окончания. Микото это никому не рассказала. Странности в его поведении женщина замечает, когда сын будто не привязывается ни к чему. Он легко избавляется от игрушек, не скучает по матери и ненавидит что-то новое: ест одно и то же, идёт по одной и той же тропинке, смотрит многократно один мультик. Фугаку на все отмахивается и называет жену истеричкой, но он сам никак не присутствует в жизни сына. Чаще всего задерживается на работе, на выходных может пропасть на пару дней, собачится с Мадарой и не предпринимает никаких попыток помочь Микото. Но она надеется, что он изменится, хоть и с каждым днём все становится хуже. Единственным, к кому Итачи испытывает хоть какое-то подобие привязанности, оказывается Шисуи. Они с Обито возятся с ребёнком, берут его на прогулки и будто снова познают мир вместе с ним. Итачи смотрит на Шисуи с неприкрытым восхищением, устраивается у него под боком и выглядит по-настоящему радостным, когда старший треплет его по волосам. Билет в счастливую жизнь Микото со временем становится недействительным. Череда неудач сваливается на плечи неподъёмным сугробом, припечатывая к земле. Начинается все с Обито. Когда однажды на пороге появляется его мать и решает забрать с собой под покровом ночи, увезя на машине. Мадара и Изуна почти сразу это понимают и бросаются в погоню, но домой не возвращаются. Позднее Изуна звонит Фугаку из больницы и говорит, что Обито попал в аварию, чудом оставшись в живых, но с переломанными ногами, ожогами и ужасными травмами всей правой части тела. Мать погибла на месте, вырулив так, чтобы столкновение со столбом пришлось по ней, а не по пассажирскому месту, где сидел сын. Микото тут же выезжает в больницу с истерически вопящим Шисуи. Фугаку напивается. Итачи много времени проводит в одиночестве, потому что Шисуи целыми днями проводит в палате Обито вместе с Какаши и Рин. Ребёнок пока ещё мало что понимает, но жутко скучает по своему родственнику, отказываясь есть предложенную матерью кашу. В год, когда Изуна умирает от рака, рождается Саске, и Учихи видят в этом определённый символизм: позднее, когда Саске подрастёт, невооружённым глазом будет видно, что они с Изуной похожи, как две капли воды. Как два близнеца, разлученные при рождении. Мадара закрывается от всех, разорвав связи с Хаширамой и обвинив во всех бедах Тобираму — как это, кардиохирург и не смог распознать рак желудка по внешнему виду? Врач ты или кто? Но в Саске он души не чает, потому что глазами Саске на него смотрит младший брат. С возрастом Итачи вселяет все больше недоверия, будучи слишком серьёзным для своих лет. Рождение Саске знаменуется появлением второго человека, кроме Шисуи, к которому он начинает испытывать хоть какие-то чувства, хоть и младший брат его совсем не желанный. Микото хотела сделать аборт, но по счастливой случайности в этот день врачу нужно было уходить пораньше из-за семейных обстоятельств, и Микото принимает решение оставить ребёнка. Фугаку предпочитает алкоголь всему: семье, жене, сыновьям. В Саске он видит очередной повод напиться, чтобы отпраздновать своё отцовство. Микото все силы вкладывает в воспитание Итачи — ее первенца, любимца — и его социализации. Саске с детства твердят, что надо быть как старший брат: умным, ответственным и послушным. Саске воспринимает это в штыки, противится уничтожению его индивидуальности и ограждает себя от других каменной стеной, но не как Итачи, потому что у Итачи нет стен — ему просто все равно. Он не пытается что-то скрыть, увиливать, спрятать свою боль под тысячей застёжек собственной кожи. Это злит Саске, он скрипит зубами на очередное «посмотри на брата» и запирается в комнате. Открывает дверь только Итачи, потому что, несмотря на всю бурю эмоций, копящихся внутри, он любит его. Любит больше, чем может себе представить. Их отношения типичные для братьев: ссоры, ругань, но Итачи защищает его от пьяного отца, закрывает собой и, не обращая внимания на плачущую мать, спрашивает, все ли хорошо. Саске же втайне мечтает быть похожим на старшего брата, возводя его личность в идеальную константу того, каким должен стать он сам. Кардинальным образом старший брат меняется после несчастного случая с Шисуи — все негативные черты будто гиперболизируются, и он погружается в пучину отчаяния, как когда-то погрузился Мадара из-за Изуны (и каждый Учиха, который терял близкого человека). Такая уж особенность семейки. Тот день стал решающим в жизни каждого, кто жил в доме Мадары. Итачи шёл по второму этажу, чтобы забрать полотенце из своей комнаты, и его привлекла странная лужа, образовавшаяся возле двери ванной комнаты. Он приблизился, опустился на корточки и в свете коридорной лампы не сразу заметил, что вода какого-то странного цвета; то ли ржавая, то ли грязная. А потом его прошибает ледяным потом, и он молотит кулаками по закрытой деревянной двери. — Шисуи! Шисуи, открывай! — он кричит так громко, что наверх сбегаются все родственники, находящиеся в доме. Кроме Обито, хотя он в это время уже должен был прийти со школы. Наверное, задержался где-то по дороге. Мадара кривится от голоса Итачи и отпихивает его в сторону, налегая на дверь. После Изуны его мигрени приобретают хронический характер, и громкие звуки только усиливают пульсацию в висках. Микото, увидев расползающееся по полу розоватое пятно, вдруг испуганно закрывает рот ладонями, подавляя всхлип. Старший Учиха с силой пинает дверь, и та наконец поддаётся. Итачи пробегает мимо негодующего Мадары, тщетно пытавшегося ухватить рвущегося вперёд ребёнка, и поскальзывается на мокром полу. Ноги разъезжаются, он пытается балансировать руками, но все же падает, потому что отвлекается на хлюпанье под ногами и насквозь промокшие носки. А потом он видит. Запястье и предплечье, изуродованные глубокой раной, свешивающиеся с краешка ванны. Кровь, оплетающая змейками мертвенно-бледную кожу парня, капает на пол, смешивается с водой, разбавляясь, и этот звук ударяет по барабанным перепонкам сильнее, чем разрыв снаряда. Кап-кап. Итачи встречается с мертвыми глазами в паре сантиметров от себя. Широко распахнутыми, расфокусированными, будто Шисуи ослеп. Его кудрявые волосы слиплись на лбу отдельными прядками, как травинка к травинке на побуревшей земле. Расхристанный, расхлестанный, с безвольно повисшими руками; одна свисает с бортика — кап-кап, а вторая все ещё находится в воде. Шисуи выглядит жалко, выглядит ребёнком, и Итачи вдруг хочется кинуться туда, к нему, залезть под бок, как он делал раньше, и почувствовать, что сердце все ещё бьется. Что Шисуи обнимает его в ответ и страшные раны затягиваются. Или Итачи может держать их ладонями. Крепко-крепко, чтобы кровь не изливалась из повреждённой вены. Боже… Как он мог не заметить? Мальчик судорожно вдыхает, когда его берут и резко оттаскивают назад. Из лёгких вышибает весь воздух, он цепляется за скользкий пол, подтягивается вперёд, вырывается из сильных рук и тянется пальцами к пальцам Шисуи, испачканным в крови. В последнюю секунду, прежде чем его вышвыривают в коридор, ему удаётся коснуться родственника подушечками пальцев. Они такие холодные, что тело сводит судорогой. Итачи корчится в коридоре, хватается за голову, чтобы сморгнуть увиденную картину: белый яркий свет, как в больнице, лужи вишневого цвета, кап-кап, зияющие слепые бездны вместо глаз и скрюченное, будто пружина, тело. Мальчик думал, что смерть — освобождение, но Шисуи выглядит помятым мучеником. Не свободным. Пленником. Тогда у него впервые случается психоз. Как позднее скажет психиатр, не психоз, а обычная истерика в ответ на травмирующее событие. После все было как в тумане. Он не помнит прихода Обито, не помнит вопросительный взгляд маленького Саске и того, как Мадара и Фугаку разговаривали с полицией, впервые за столько лет лишь молча кивая друг другу, а не устраивая скандал. Смерть Шисуи прошлась по Учихам огромной извилистой трещиной. Обито и Итачи хотят запечатлеть это у себя на теле, просят Мадару, как главу семьи, передать им Шаринган, потому что Шисуи был для них той самой потерей, которую восполняют таблетками и сеансами психотерапии. Дырой в груди, дошедшей до позвоночника. Мадара отказывает, говорит, что самоубийцы позорят семью и таких даже хоронить на обычном кладбище стыдно. Что таким щенкам, как они, и не снилось настоящее горе в жизни и тяжёлый физический труд. — Слабаки вы все, — щерится он. — Ваше поколение на любую мелочь реагирует суицидом. Обито мирится с этим и пытается заполнить пустоту внутри, а Итачи не может. Будучи восьмилетним, он вырезает у себя на груди Шаринган кухонным ножом, чтобы его шрамы резонировали со шрамами на запястьях Шисуи. Никогда не забыть его боль и никогда не прощать себе его смерть. Вскоре семья Фугаку переезжает в Колумбус. Мадара из-за младшего брата так и не приходит в себя, становясь невыносимым, и козлом отпущения делает Обито, который, в свою очередь, похож на поломанный хрусталь, потеряв Шисуи. Микото, на пороге наблюдая за испуганным Обито, больше ничего не чувствует. Ей не хочется пожалеть его и сказать, что они обязательно будут приезжать, не хочется обнять и заверить, что все будет хорошо, потому что у него не будет. Они бросают его на растерзание старшему Учихе, а Микото жалко только себя. — Тебе восемнадцать скоро, сопляк, иди и съезжай что ли, — хмыкает Фугаку в ответ на просьбу Обито. — Если, конечно, не хочешь оставаться с этим психом. — Мои друзья поступили в другой город, — тихо признается подросток. — Хоть Саске оставьте. Пожалуйста. — Ну уж нет, — отмахнулся мужчина, выходя из дома и даже не оборачиваясь на растерянного родственника. — Он будет иногда приезжать, — заверяет его Микото. Но Обито лишь равнодушно пожимает плечами и медленно опускается на диван, смотря в одну точку. Фугаку продолжает уходить в запои на выходных, но работает по будням, чтобы прокормить детей, потому что выйти из-под крыши Мадары значило потерять полное обеспечение всех его подопечных. Микото ведёт молчаливого Итачи к психологу, и их перенаправляют к психиатру. Необщительность и замкнутость, как объясняла врачам мать, обрастает диагнозом: шизотипическое расстройство личности. — Расстройство личности характеризуется по мышлению, поведению и эмоциональной сфере, — говорит доктор, наблюдая за напряженным мальчиком. Витиеватая, метафоричная речь Итачи; ограниченный аффект в проявлении эмоций; почти полное отсутствие привязанностей; странные убеждения — Учиха уверен, что все происходящее в семье каким-то образом связано с ним. — Он шизофреник? — тихо, почти на грани шепота, спрашивает Микото. — Понимаете, у вашего сына нет классических проявлений шизофрении, — психиатр отрицательно качает головой, — У него нет галлюцинаций, бреда и прочих продуктивных признаков. Наблюдается некая зашоренность личности, но… Он внимательно разглядывает Итачи, ссутулившегося на стуле так, будто пытался казаться меньше. Он недоверчиво поглядывал на психиатра исподлобья. — У него есть склонность к депрессивным состояниям. Думаю, что дело в этом. Серьезнее всего вопрос дифференцировки диагноза встал тогда, когда Итачи попал под подозрение из-за насильственной смерти одноклассницы, Изуми. Семья еле доказала его невиновность, потому что суд аппелировал неопровержимым фактом: отпечатки Итачи были на ноже (он нашёл его в кустах и взял, чтобы рассмотреть поближе) и он проходил мимо места преступления. Адвокатом Учих выступала несравненная Мито Узумаки, которая впоследствии стала женой Хаширамы Сенджу, и она смогла добиться от судьи оправдания, потому что странность поведения (зачем брать окровавленный нож?) ее подзащитного объяснялась символами f21 в строке данных психиатрической больницы. Но Итачи помнит, как адвокат смотрела на него, когда они остались в переговорной с семьей. Ее спокойное «скажи честно, Итачи, это ты убил Изуми?» и ничуть не дрогнувшее выражение лиц Хаширамы и Мадары. Помнит, что Микото не была уверена в том, что Итачи не зарезал свою одноклассницу. Страх в глубине ее зрачков. Странности Итачи манифестируют ближе к пубертату. К примеру, если ему жарко, то он скорее снимет брюки, чем ветровку, и сначала даже не поймёт, в чем проблема. Он суеверен и лучше съест пуд соли, чем пройдёт по дороге, которую перебежала чёрная кошка; склонен связывать всякое событие с собой и твёрдо убеждён в доктрине о всеобщей причинности. Считает, что любое явление упорядоченно и следует из определённого набора действий в прошлом. В один момент для Саске все «будь похожим на брата» меняются на «не будь, как Итачи». Микото натянуто улыбается, мягко прося его не пытаться подражать старшему, и у Саске внутри создаётся диссонанс. Болезнь (это не болезнь, уверяет его Микото, ты просто ищешь повод) сына окончательно ломает Фугаку. Он перестаёт сопротивляться и падает в распростертые объятия прогрессирующей алкогольной зависимости. Саске иногда кажется, что ему стыдно за мать. Стыдно, что она такая слабая и бесхребетная, и со временем жгучий стыд перерастает в холодную ярость. Потому что Микото никак не борется и не пытается бороться с мужем: она пессимистична, быстро опускает руки и постоянно давит на жалость, просто утопая в ней. А если ей не удаётся вызвать у человека желание спросить «милочка, как ты все ещё держишься? Я бы сошла с ума», то она раздражается и вплетает в разговор ещё и свои тяжёлые годы с верующими родителями. Но есть то, что объединяет Микото и Фугаку, и это побег от отвественности. Для мужчины это была бутылка спиртного, а для неё — делать вид, что она заботится о детях, и перекладывать это на окружающих. Микото уверена, что во всех ее проблемах виноваты другие, и что тот самый билет в счастливую жизнь оказывается не больше, чем обманом. Потому что иначе как она, бедная и несчастная, могла попасть в такую ситуацию? Обито тоже переезжает в Колумбус по работе, и женщина цепляется за него, как репей к длинной собачьей шерсти. Набирает по любому поводу: не дать Фугаку поднять руку на неё, разнять их, успокоить Саске, посидеть с Итачи, потому что ему нельзя оставаться одному. — Микото, — цедит Обито, потирая переносицу указательным и средним пальцами. Ему опять пришлось приехать после смены из-за звонка, — Я устал быть посредником в ваших отношениях. Я работаю, понятно? И не буду больше прибегать по каждому твоему зову, у меня дел по горло. Женщина это знает, поэтому упоминает Саске в разговорах, чтобы тот не мог проигнорировать ни одну просьбу. — И ты туда же, — щебечет она, — Все вы… Все вы бросаете меня одну в беде. Обито тихо хихикает, и эти смешки можно назвать истерическими. — Я говорил тебе уходить от этого алкаша, и не раз, — пожимает плечами мужчина, — Ты не хочешь, хотя выбор у тебя есть. Микото вдруг встаёт со стула и тычет пальцем ему в грудь, повышая голос: — Ну да, конечно, все так легко! Просто уйти! Думаешь, этот ненормальный нас отпустит?! А детей мне на что растить? И ещё сотню оправданий ее нежеланию бороться с трудностями. Жертва — привычное амплуа Микото, ранее скрытое за искусственным добродушием. — Микото, — резко говорит Обито, отталкивая от себя в миг растерявшуюся женщину. — Если не хочешь думать о себе, то хотя бы о детях подумай. Она хочет переубедить его, и он даже может предсказать ее слова. «Все, что я делаю, ради детей?». Но Учиха не даёт ей высказаться, громко перебивая поток очередного пессимизма: — Я заебался слушать твое нытьё. И уходит. Микото было не жаль его, когда они бросили его в доме с Мадарой, и ему ни капли не жаль бросать ее сейчас. Женщина молча смотрит на фотографию в соцсети брата, который выпустился из университета. Красиво украшенный стол, счастливые родители и пустующее место в списке приглашённых. У детей Микото нет родственников по материнской линии. Время от времени Обито забирает Саске, а когда мужчина снова переезжает обратно в Детройт к дяде из-за проблем с работой, то Саске и Итачи гостят у них на каникулах. С их матерью Обито почти не контактирует, но однажды ему все же приходится ослушаться своего ультиматума и приехать к ним домой, чтобы приглядеть за Итачи, потому что Микото срочно нужно было разыскать мужа, не отвечающего на звонки уже около пары часов. Когда Учиха заходит в комнату подростка, то сразу чувствует неладное. Тот лежит на кровати, никак не реагируя на вошедшего, и, приглядевшись, мужчина замечает блеснувший в отражении зеркала пузырек, внутри которого было пусто. Обито, не церемонясь, хватает его за шкирку и оттаскивает в ванную, к унитазу. Он знает, что Итачи задумал. Рывком обхватывает под грудью и засовывает два пальца в рот, вызывая рвоту, на что подросток закашливается и пытается сопротивляться, но сил у него на это не хватает. Он хрипит, лягаясь ногами, но Обито крепко держит его за голову, прижимая всем телом к ободку унитаза. В смеси рвоты и вязкой желчи виднеются белые вкрапления проглоченных таблеток. — Блять, ну что же ты за человек такой, а, — шипит мужчина на очередную мышечную дрожь, прошедшуюся по истощённому телу Итачи. Он обмякает в чужих руках и сплевывает остатки горькой слюны. Обито не раз застаёт Итачи за подобным и каждый раз порочный круг попыток наглотаться таблеток заканчивается пальцами родственника в глотке. — Хватит притворяться, — вдруг подаёт голос Итачи после получаса молчанки в темноте комнаты. Тихо-тихо сначала, а потом уже громче, — Ты делаешь все это ради Шисуи. Обито, сидевший на стуле возле кровати, заинтересованно поворачивает голову в сторону оживившегося подростка. — Чего? — Ты делаешь что-то для меня только из-за того, что дорожил Шисуи, — его глаза мокро блеснули в лунном свете, проникающем через неприкрытые шторы, — А Шисуи любил меня. Это правда, думает Обито, но ему почему-то категорически не хочется в этом признаваться. Он нервно заламывает пальцы и шумно сглатывает. — Не неси чушь. — Это все из-за меня. Все смерти в семье происходят из-за меня, поэтому я пытаюсь вас спасти. Детерминист хренов, считает Обито, долбаный псих. Итачи говорил свои мысли, чистую правду, и и это было так на него не похоже, что создавалось ощущение, будто он нагой — распят — и то, что он говорит — интимность; не то, что должно было дойти до Обито. — А насчёт… того… не переживай. Я — могила. Итачи сворачивается в позу эмбриона спиной к сидевшему рядом мужчине и накрывается тёплым одеялом с головой, словно заслоняет перед собой деревянную крышку гроба. То самое висит над ними раскалённым воздухом, шариком шваркающегося сливочного масла на сковородке — вытяни руку, обожгись, почувствуй на себе горячие капли. То самое оставляет водянистые волдыри, ширится в голове необъятной чёрной дырой, которую Обито и Итачи делят на двоих — безумие; натуральная энтропия, возникшая из их общей тайны. — Я знаю, — только и отвечает Обито, потому что не знает, что можно ещё ответить. Остаток ночи они не говорят друг другу ни слова.

***

15 сентября, по пути в Колумбус, штат Огайо. — Все-таки грохнул он кого-то. Мадара кажется слишком спокойным для человека, у которого убили двоюродного брата и его жену. Обито развалился на пассажирском месте, потому что дядя не позволял никому водить, если был в машине. — Перестань. Саске может услышать, — шикнул племянник, обернувшись на подростка. Саске дремал на заднем сидении машины, с носом укутавшись в толстовку. Ту самую, красную с иероглифами. Толстовку Итачи. — А ты думаешь, он не в курсе, что у него брат псих? — интересуется Мадара. Он выгибает бровь, вопросительно глядя на родственника. Обито угрюмо смотрит в ответ. — В курсе. Просто сейчас не время об этом упоминать, — нехотя говорит он, — Ему очень тяжело. — Ты смотри, а, — щерится Мадара, — Щенок стал курочкой-наседкой? После звонка Мадары о случившемся Обито развернул машину в обратном направлении и поехал в школу к Саске. Несмотря на то, что он был там уже через каких-то десять минут, зашёл он в кабинет только спустя полчаса — нервно курил, облокотившись о капот, и придумывал себе тысячу оправданий, чтобы уехать домой и ничего не рассказывать мелкому. Потом чертыхнулся, поднялся к нужному кабинету, попросил у Орочимару разрешение забрать Саске с урока. Подросток, закидывая себе на плечо рюкзак и поспешно выходя за дверь вслед за Обито, схватил его за предплечье и спросил, что случилось. Учиха замер, не зная, как признаться ребёнку в том, что его родителей больше нет. Он тяжело вздохнул, опустил ладони на плечи недоуменному Саске и легонько сжал их. «Расскажу, как доедем до дома», — все, что смог Обито. Дома ему все-таки придётся сказать это, наблюдать за треснувшей маской равнодушия на лице подростка, на вмиг побледневшие губы, которые сложились в тихом вопросе: «А что с Итачи?» Вот так вот. Что с Итачи? На этот вопрос Учиха не смог бы ответить, даже если бы знал как. — Мы будем в Колумбусе через часа два. Высадим тебя у здешнего отдела, чтобы ты все узнал, а сами с Саске поедем пока смотреть мотель. У Обито сердце мигом уходит в пятки — отдаленное «бам» бьет в голову глухим звуком. — У отдела?! Меня? — чуть ли не кричит он, на что Мадара раздраженно прикладывает ко своим губам палец с не менее громким «тшшшшш», глазами показывая на заворочавшегося подростка. — Зачем? — теперь уже шепотом. — Поезжай сам, я останусь с Саске! Из магнитолы доносилась какая-то надоедливая попсовая песенка на испанском. — Ты реально такой долбоеб или прикидываешься? — спрашивает Мадара. — С хуя это я должен появляться там? — А я с хуя? — Этот отдел — твоя бывшая работа, кретин, — сухо поясняет старший Учиха. — Кому как не тебе нужно узнать все от бывших коллег насчёт убийства, блять, своих родственников. Обито мычит и роняет лицо в сложённые ладони, ведёт их выше и цепляется пальцами в свою кофту, как будто бы она может спасти его от волны злости и отчаяния, бурливших внутри. За окном машины проносятся тёмные стволы деревьев, превращаясь в сплошную линию возле обочин, прерываемую белыми мушками фонарей. — Я не работаю там уже шесть лет, Мадара, и возвращаться не собираюсь, — обрывает его племянник. — А кто тебе виноват, что ты так ушёл, а? Может просто боишься? — Боюсь? Кого мне бояться? — усмехается Обито, но усмешка его выглядит натянутой — копни чуть глубже, и все рассыплется, обнажая старую рану. Мадара это прекрасно видит и готовится давить больнее. — Может, ты попросишь своего Какаши? Он ведь до сих пор там работает, да? — язвительно замечает мужчина. У Обито на лице промелькнуло какое-то странное потерянное выражение, будто бы его заставили проглотить горькую пилюлю, не запивая водой. Ебучий дядя по привычке пробует ломать ему хребет по точкам сросшихся костей, потому что знает, куда бить. — Я не в курсе, что у него там, — холодно отвечает Учиха, отворачиваясь к окну. — Мы не общаемся. И тебя это никак не касается. Внутри гадко скребется — что-то давно похороненное, забытое, сто раз прибитое сверху землей и отпетое — и тянется к рёбрам. Поглаживает их, раздвигает, хочет выбраться наружу. — Неужели? А то, что я не могу узнать о двоюродном брате из-за того, что мой племянник такое же ссыкло, как и всегда? Обито молчит. Это все до нелепого напоминает сцены из детства. — Это же не я разбил нос своему капитану перед уходом, — добивает Мадара. Косится на дёрнувшегося племянника, у которого желваки ходуном и морщины напряжения собрались вокруг глаз. — Ты меня уже прос… — Вы можете уже наконец заткнуться? Саске сидит, сложив руки на груди, и недовольно морщится. Обито и Мадара одновременно оборачиваются назад, перед этим смерив друг друга ненавистным взглядом, но подросток на это никак не реагирует. Он скидывает кеды, залезает на сидение и вытягивает ноги, пока они не упираются в дверь, чтобы потом согнуться в позу эмбриона, спрятав лицо в той-самой-толстовке. Подросток весь внутренне сжимается, застывает восковой фигурой и кажется, будто даже не дышит, напоминая собой препарат в банке с формалином. — Извини, мелкий, — виновато произносит Обито, но Саске не отвечает. Мужчина легонько вытягивает руку вперёд, и она так и повисает в воздухе, не решаясь потрепать подростка по голове. Ощущения были примерно как перед решением погладить дворовую собаку — вроде лежит, молчит, но цапнет запросто. И не угадаешь за что. — Саске, угомони свою нянечку, — вклинивается Мадара, потому что он не будет Мадарой, если не втиснется в любой разговор. После случившегося Саске не сказал никому ни слова, просто закрылся в своей комнате и не выходил до того момента, пока Мадара не предпринял решение ехать в Огайо. Тогда подросток также молча вышел, закинул рюкзак с вещами в багажник — казалось, будто кроме несчастной толстовки ничего не взял, потому что рюкзак был полупустой — и сел на заднее сидение, тут же попытавшись уснуть. Чтобы не трогали, не смотрели этими глазами, не пытались лезть в душу со своим «ты в порядке?» и «соболезную». Для начала ему нужно это пережить, смириться с фактом, что как раньше уже не будет, но пока он не знает, как с этим жить, спать, ходить в школу. Когда он думает о звонке мамы с утра, то его внутренности скручиваются в тугой узел и щиплет в носу от гадких подступающих слез. Когда он думает, что попоек отца и истерик матери больше не будет, то его посещает облегчение, и от этого факта хочется выпрыгнуть из едущий машины на ходу. Облегчение, блять. От любой мысли об Итачи хочется умереть. Стоит «иногда я жалею, что ты мой брат» всплыть в воспоминаниях, и Саске складывается, как карточный домик. — У ребёнка родители умерли, а мы ведём себя, как два мудака, — тихо шепчет Обито, понурив голову. — Он держится, — отвечает дядя. — Все в себе, как настоящий мужик. Племянник брезгливо морщится, открывает рот, чтобы что-то сказать, но Мадара успевает быстрее. — Не то, что ты. У тебя вечно со слезами, истериками и девичьим воем. — С Изуной ты тоже особо не держался, — плюётся ядом Учиха, обороняясь от нападок родственника колючим панцирем и ответным огнём. Грохот голоса Мадары не доходит до него. Обито через плечо наблюдает за подростком, свернувшимся на заднем сидении, и чувствует непреодолимое желание его защитить. Помочь ему пройти через это, держа за руки, как учат детей ходить. Заверить, что они переживут это, что Обито найдёт виновника и они справятся. Что он не уйдёт. Не бросит. Не убежит. Было ли это чувство самостоятельным, исходящим от отвественности за Саске, или всего лишь незакрытым гештальтом? Подросток был для него Саске Учихой или черты расплылись, смазались в вину перед теми, кого он оставил? Видел ли Обито в нем маленького Наруто? Было ли это попыткой простить себя за Какаши? — Я поеду в отдел. Если так можно будет помочь Саске, то он сделает это. Не сдюжит, возьмёт себя в руки и встретиться наконец с призраками прошлого, которых сам и создал. Загорается время на экране магнитолы, и Обито смотрит на мигающую дату. Из-за произошедшего он на какое-то время забылся в прострации и даже не помнил, какой сегодня день недели. Пятнадцатое сентября. Вероятно, это будет самый худший праздник в жизни Какаши.

***

15 сентября, Колумбус, штат Огайо. Мужчина в бежевом плаще стоял на обочине дороги, размеренно затягиваясь догорающим фильтром сигареты. Одной рукой он провёл по светлым волосам, приглаживая выбившиеся прядки, а второй потушил бычок о ближайший край мусорки, выкинув его, как только увидел приближающегося напарника. — Ну? — кивнул он в сторону Ямато, качающего головой. — Ничего? — Неа. Вообще, — подтверждает Тензо, встав напротив Какаши. — Ощущение, что мы ходим по кругу. Какаши тяжело вздыхает, только что выкуренная сигарета не помогает — нестерпимо хочется ещё. Дело Потрошителя загнало их в тупик, как перепуганных овец, и каждое действие отдела не приносит в раскрытие преступления ровным счетом ничего. Ноль улик, ноль доказательств и уже пять трупов. Для Хатаке, лучшего детектива во всем Колумбусе, это вызов, который он упускает. — Не все так плохо. Мы составили примерный портрет, и моя интуиция подсказывает, что мы не ошибаемся. «Вероятнее всего, мужчина ростом около ста восьмидесяти сантиметров, хорошо развитый физически. Житель Огайо, преимущественно в городах, граничащих с Детройтом (три трупа были найдены на границе, а два — непосредственно в Толедо, штат Огайо).» Жертвами являются молодые женщины до тридцати с похожим типажом внешности: худое телосложение, длинные тёмные волосы, средний рост. Примечательно, что силуэт убитых сзади соответствует друг другу, но на лицо они совсем разные, без идентичных или хотя бы объединяющих черт, что может свидетельствовать о предпочтении маньяка нападать сзади и повиноваться какому-то «щелчку» в голове, то есть, скорее всего, жертвы заранее не выбирались, не было явления «сталкинга». По нашему мнению, Потрошитель орудовал в малолюдных местах, но хорошо ему знакомых, и активизировался, когда смотрел в спину удаляющемуся предмету фетишизации, что подтверждает явление некоего сильного чувства, застилающего глаза. Возможно наличие травмы или события в жизни, которое напоминало ему «уход» похожего и важного женского объекта: матери, девушки, подруги и т.д. Убийства могут быть желанием отомстить тому, кто его отверг/обидел/оставил. Сексуальный мотив отсутствует, на жертвах не было найдено следов спермы, они не были изнасилованы. Вероятные мотивы: месть, получение удовольствия (?), господство над жертвой, очищение мира от таких же, как «та, что его предала». Маньяк в здравом уме, у него нет признаков шизофрении или слабоумия, потому что место преступления начисто избавлено от мельчайших улик. Это никак не говорит и высоком интеллекте преступника, так как он может быть связан со сферой деятельности, которая предполагает работу с данной местностью, хорошо ему знакомой, или знает о работе криминалистов. Предполагаем, что маньяк является (или являлся) сотрудником полиции, криминалистом, охранником ближайшего центра, смотрителем леса, работником предприятий возле места преступления и так далее. Нельзя свести серийного убийцу к определённому типу, ибо он заключает в себе черты организованности и дезорганизованности: жертвы выбираются случайно, а вот уничтожение следов, внимательное изучение округа (на местах убийства отсутствуют камеры наблюдения и свидетели) выполняются чуть ли не педантично. Возможно, подозреваемый передвигается на машине. У жертв наблюдается разрез от мечевидного отростка до пупка и признаки асфиксии. По результатам судмедэкспертизы, четыре из пяти жертв умерли в результате удушения, и только одна — от потери крови и болевого синдрома. Неизвестно, почему под ногтями убитых не было найдено никаких следов ДНК и почему они не особо сопротивлялись (следы борьбы либо очень слабые, либо вообще отсутствуют). Убийца был им знаком (?)» Ямато пришёл к ним пять лет назад, представившись профайлером. Его тихий голос местами дрожал от нервного напряжения, когда весь отдел уставился на него, как на дурака. Но Какаши почему-то зацепил молодой парень, заявляющий, что серийников можно не просто ловить, но и характеризовать: их поведение, травмы и моменты, которые подтолкнули их на кривую дорожку. Что можно воздействовать не только на симптом, но и на причину, тем самым распознавая возможных серийных убийц и уменьшая количество жертв — своеобразная профилактика от зла, скрывающегося в шуме толпы. Какаши убедил Минато, что такой человек, как Ямато Тензо, им не то что нужен — крайне необходим, и поручился за него. Вскоре к званию Хатаке добавилось «детектив, специализируйся на психологии поведения» и они с Ямато стали напарниками, опрашивая десятки преступников и составляя портреты, чаще всего соответствующие действительности. — В любом случае у нас сейчас есть дела поважнее, — Ямато подбадривающе хлопает его по плечу, проходя к припаркованной машине. — Последняя жертва Потрошителя была полгода назад, а убийство в доме Учих — ночью. Какаши невольно содрогнулся и поспешил за напарником. Произошедшее все ещё никак не укладывалось в голове: мать и отец убиты в собственном доме, а один из сыновей пропал без вести. — Ориентировки на Итачи уже разосланы, все оцеплено, — отвечает Хатаке. Тензо, выглянув из-за приоткрытой двери автомобиля, вопросительно косится на мужчину. — А ты откуда успел все разнюхать? — Я веду дело, — поджимает губы детектив. Ямато ойкает, подпрыгнув от неожиданности и ударившись о крышу машины. — В смысле? — Минато вчера позвал к себе, и мы пришли к выводу, что это будет лучшим решением. После этого я выезжал на место преступления, всю ночь вёл документацию и собирал отряд для расследования, — поясняет Какаши. Он наблюдает за бровями напарника, которые ползут вверх при каждом слове. Минато встретил его обворожительной улыбкой и предложил расследовать это дело, зная, что на Учих детектив точно клюнет, и решая действовать наперёд, привлекая подопечного к этому официально. Только вот Хатаке долго сидел дома перед телевизором, пытаясь выкинуть из головы тёмные безжизненные глаза и чёрные, как смоль, волосы. Открытый в беззвучном крике рот Микото. Огромную дыру в голове Фугаку. Он видел это десятки, сотни, тысячи раз, и встречаться смерти лицом к лицу для него не ново. Просто в этот раз что-то перемкнуло, сдвинуло привычную холодность в сторону тошнотворной жалости. — Ты ведь в курсе, что тебе нельзя вести это дело? Ты был знаком с убитыми, — хмурится Ямато, заводя машину. Какаши умилился бы наивности мужчины, если бы мог. Он совсем не знает, кто такой Минато на самом деле. Да и откуда ему было узнать? Когда капитан раскрыл своё истинное лицо, приспустив маску доброжелательности и правильности, Ямато ещё не работал в отделе. А вот Какаши и Обито были здесь, наблюдали это, и произошедшее тогда настолько ударило по ним, настолько раскрыло глаза, что сомкнуть их больше не вышло — теперь не замечать пороков доброго Минато не получалось. Плевать он хотел на моральную составляющую дела, если это значило, что эффективность раскрываемости будет снижена хоть на процент, и умело это своё равнодушие скрывал. Он трёт ладони друг о друга и слегка дрожит — Тензо мерзлявый, как выброшенный на улицу щенок. — Я видел их пару раз в жизни, ничего личного, — пожимает плечами Какаши. Он почти не врет, потому что и правда контактировал с Микото и Фугаку всего лишь несколько раз. Чего не скажешь об Итачи. Какаши сталкивался с ним, когда Итачи гостил у Обито. Проходился по нему изучающим взглядом и иррационально, необъяснимо избегал. Последний раз он слышал об Учихе во время переезда Обито, и Итачи окончательно запомнился ему странным аморфным юношей. — Мне кажется, что это плохо закончится, Какаши, — честно признается Ямато и качает головой на смешок напарника и его привычные хлопки по карманам в поисках сигарет. Единственным минусом Хатаке, кроме его бесконечной тяги к саморазрушению, было курение. По пол- а то и по пачке — в день. — Все путём, Ямато, - слегка улыбается Какаши. — У меня все под контролем. Как и всегда. Тензо трёт переносицу, следит за дорогой. Переживает за напарника. — А если ты ведешь дело, то чего в архиве Потрошителя забыл? — Моим условием Минато было то, что мне позволено будет съездить и ещё раз прошерстить архив Потрошителя на пару часов. Так, небольшой отгул детектива, пока будут работать офицеры и криминалисты, — Хатаке щёлкает зажигалкой, выуженной из кармана плаща. — Ну и зачем? Два часа времени потратили. — Это ж мое дело жизни, Ямато, — Какаши зажимает сигарету между зубов, демонстрируя ее напарнику. — Как найду Потрошителя — уйду на пенсию, — шутит он. Тензо смотрит на него с жалостью — нежной и искренней. — Слушай, — Ямато на секунду запинается, прежде чем продолжить, — может сходим сегодня куда-нибудь? Могло показаться, что идти куда-то, пока на тебе висит дело с убийством двух людей, — это цинично и аморально, но такова была их профессия. Сначала страшно, тошно, а потом привыкаешь. Контактируя с жестью, ты просто со временем ее принимаешь. Хатаке стряхивает пепел в приоткрытое окно, затягиваясь. Острые углы плеч, следы синих вен на шее под белёсой кожей и аккуратный, будто вылепленный скульптором с точностью до десятой, задумчивый профиль. Ему никуда не хотелось, только включить ледяной душ и попытаться прийти в себя. Но психотерапевт говорил не зацикливаться на прошлом и окружать себя друзьями. — М-а-а, — склоняет он голову набок. — С Шизуне? Тензо сглатывает, сильнее сжимается в обивку руля. — Да, конечно. Шизуне тоже можем взять. — Думаю, лучше посидим у меня, — предлагает Какаши, и Ямато чувствует себя ещё более глупым, неловко откашливаясь. — Я закажу еды, посмотрим чего-нибудь, а с вас выпивка. Ну, это все, конечно, если мы сегодня вообще уйдём домой из отдела. Напарник, наверное, уже сто раз догадался, что раз его никто не поздравил с днём рождения и старательно делал вид, что сегодня обычный день, то в офисе его ожидает сюрприз, но не подавал виду. Ямато пишет СМС: «Будем через минут двадцать, у вас все готово?» Шизуне отвечает: «Приняла». И дурацкий смайлик. — Забыл тебе сказать. Я тебя тоже к делу приурочил, как ценнейшего напарника, — добавляет Какаши. Тензо обреченно стонет.

***

Саске и Мадара забирают вещи из багажника, затаскивая их на второй этаж обшарпанного мотеля. Подросток, водрузив на себя две большие сумки, проходит вдоль одинаковых дверей, выкрашенных в тошнотворный бледно-зелёный цвет, напоминающий собой болотную тину, и останавливается возле номера с числом сто сорок три. Пока родственник внизу договаривается об оплате и заполняет анкету, Саске сбрасывает сумки возле двери и опирается о деревянные перила второго этажа. Солнце медленно начинает склоняться к холмам, прочертившим серое небо пологими плавными линиями. В Колумбусе было потеплее, чем в Детройте, и Саске не приходилось надевать куртку поверх толстовки. Сегодня утром это все ещё был обычный день, где они с Обито завтракают, едут кто в школу, кто на работу, а потом ужинают, играют в приставку и ложатся спать под ворчание Мадары. Может, после последнего урока Обито заехал бы за ним, и они бы пошли в любимую пиццерию, заказав две, с ананасами и пепперони, и старший Учиха снова бы возмущался, что сладкая пицца — пик извращения. «Мелкий, меня тянет блевать от одного лишь вида этой бурды!» А теперь он сирота. Стоит под дверью мотеля в другом городе в толстовке пропавшего старшего брата. Саске никогда бы не подумал, что так сильно захочет вернуться в унылую рутину собственной жизни. — Ха! Щенок, они скинули нам десять баксов! — пробасил Мадара, выдергивая подростка из размышлений. Он закатил глаза. В чем был смысл постоянно торговаться, если у Мадары никогда не было проблем с деньгами? Видимо ещё одна фишка его отвратительного характера. Саске прошёл в номер вслед за мужчиной, разглядывая скромный интерьер: огромный шкаф во всю стену, картина набекрень, что-то вроде кухонного стола и углового дивана напротив небольшого телевизора. Старший Учиха прошёл в одну комнату, во вторую, и махнул рукой в сторону первой. — Моя, чур, первая справа! Вы с Обито будете спать в другой. Саске понёс сумки в свою новую временную комнату. Раздраженно цокнул, когда понял, что она меньше раза так в два и им с Обито придётся ютиться на одной кровати, пока Мадара похрапывает на двуспальной за дверью напротив. Попросит у администратора матрас и ляжет на полу. К черту. — Тут как будто кто-то сдох, — прокомментировал Мадара, открывая все окна нараспашку. Он потряс головой, зажимая нос, и уставился на подростка. — Ой, э… — Забей, — мрачно ответил Саске. Обито ещё не пришёл, поэтому Учиха решил запереться в комнате и побыть одному, пока есть такая возможность. Когда приедут Хаширама и Тобирама — а им оставалось десять миль — покоя точно не добьёшься. Мадара бряцал чем-то на кухне, гремел чашками и столовыми приборами, двигал туда-сюда стулья. Семья Саске переехала в Колумбус, когда ему ещё не было четырёх, поэтому он воспринимался как родной. Тот, в котором он вырос. Подросток планировал отучиться последние годы в Детройте, живя у родственников, и пойти в свободное плавание от родителей. Он успел сходить в школу десять раз, прежде чем снова оказался в Колумбусе, — видимо, этот город впился в него клешнями. Сенджу приехали примерно через двадцать минут: Саске понял это по звуку открывшейся двери, громкому голосу Хаширамы и тут же возникшей словесной перепалке между Тобирамой и Мадарой — они даже не успели перейти порог номера! Подросток молился, чтобы старший Сенджу не начал вновь свои плаксивые тирады о том, как ему жаль, о том, какая тяжёлая участь выпала на долю ребёнка. У Учихи болела голова от количества эпитетов, которые Хаширама использовал для описания слова «горя». Мужчине же в свою очередь казалось, что дети, потерявшие родителей, не должны себя так вести. Они должны плакать, биться в руках и истерически завывать, а не молча оглядывать комнату пустым взглядом. Братья пришли к ним домой, как только Мадара сообщил о смерти Фугаку и Микото, и решили поддержать их, поехав вместе в Колумбус. Хаширама говорил, что не оставит своего друга в такой ситуации, а Тобирама настроен был менее оптимистично: он то спускался, то поднимался по лестницам и с побледневшим лицом уточнял, точно ли Итачи пропал. Пока мужчины что-то обсуждали в гостиной, перебивая друг друга зычными голосами, Саске быстро выскользнул из комнаты. Знал, что все равно не обратят никакого внимания. Хаширама развалился на диване, положив жилистую руку на спинку над головой брата, и активно жестикулировал, высказывая Мадаре свои подозрения: — Дружище! Я двадцать лет работаю судьей и по своему опыту могу сказать, что это точно заказное! — Да с чего ты взял, что убийство заказное?! Мы даже результаты судмедэкспертизы не дождались! Мужчина махнул рукой в воздухе, поправляя выбившуюся прядь волос. — Чуйка подсказывает. — Хуйня у тебя, а не чуйка! — взвизгнул Учиха, — Моя мне говорит, что мой безмозглый брат влез туда, куда не надо. — Так это не взаимоисключающие факторы, — пожал плечами Сенджу, мельком обратив внимание на притихшего брата. Помимо небольшой перепалки с Мадарой, он больше не проронил ни слова. Хаширама был в неизменной гавайской рубашке — на улице сентябрь! — поверх которой он накидывал куртку. Крупные бицепсы перекатывались под смуглой кожей при движении, крепко обтянутые рукавом рубашки. Тёмные прямые волосы были завязаны в тугой хвост, отчего лицо было более открытым, очерченным, демонстрируя прямой нос и грубоватый профиль, на фоне которых пухлые розовые губы смотрелись будто бы даже неуместно. Хаширама был одним из членов пантеона олимпийских богов — иначе его красоту объяснить было нельзя. Мадара считал Тобираму серой мышью, поблекшей рядом со старшим братом, и даже на четверть не унаследовавшим ту же харизму и природное обаяние. Он всегда отталкивал Учиху, раздражал, и что-то в нем вызывало дикую антипатию. Сегодня утром, когда Сенджу пришли к ним домой, Мадара совершенно случайно обнаружил, что одна из тумбочек в его спальне была закрыта не до конца. Открыв дверцу, он пошарил внутри рукой и понял, что кто-то рылся там — причём целенаправленно — и не успел все сложить так, как было изначально. Листы были в одной стопке, но перевёрнуты, словно их рассматривали с конца и положили обратно таким же образом. Последним, кого Учиха видел на втором этаже, был Тобирама. Он не собирался пока высказывать никаких подозрений и делать вид, что он в курсе, что он видел результат чужих поисков в его комнате. Он лишь поглядывал на младшего Сенджу, уткнувшегося в телефон, и чувствовал очередной прилив ненависти. Мадара обязательно нанесёт ответный удар, прижмёт его к стенке, как только появятся доказательства, а пока остаётся только ждать. И не упускать крысу в гнезде из вида. Тихо хлопнула входная дверь.

***

Резкая вспышка ослепила Какаши и Ямато, вышедших из лифта. Темнота сменилась силуэтами, пускающими разноцветные блестящие конфетти. Тензо крепко обнял напарника, обхватив рукой, и подвёл вперёд. — С днём рождения тебя-я-я! Весь отдел собрался вокруг Шизуне с бисквитным тортом в руках. Девушка улыбалась, демонстрируя криво выведенную надпись «лучшему детективу» с парой смазанных букв. Сразу видно — сама пекла. — М-а-а, ну вы даёте! — улыбается Какаши. — Я вообще ни разу не догадался. — Да молчи ты! — прикрикивает на него Шизуне, замедляя шаг, чтобы огонёк на свече, опасно дёрнувшийся из-за резкого движения, не погас. Хатаке смотрел в лица радостных коллег и не мог поверить, что они специально ждали его, договорились с Ямато, чтобы отвлёк, что Шизуне делала торт. Несмотря на то, что поздравления были традицией, Какаши все равно всегда чувствовал себя неуютно от такого повышенного внимания к своей персоне. Что-то неосязаемое вспорхнуло на его плечи, забралось под рубашку и прошлось мурашками по реберным промежуткам. Тревога. Неясная, беспричинная тревога, которую он подавляет натянутой улыбкой. — Загадывай своё самое заветное желание, — говорит Ямато, — и как только придумаешь — задувай свечи! Какаши чувствует тёплые руки напарника, обхватывающие его, и ему почему-то становится горько. Каждый день рождения отбрасывал его в прошлое, на то, что было шесть лет назад. Просто есть такая боль, которую не вымоешь из раны антисептиком и не иссечёшь скальпелем — она превращается в хроническое воспаление. Хроническому воспалению характерны обострения. — Только нам не говори, а то не сбудется, — добавляет Цунаде. Они с Куренай стоят по правую сторону от Шизуне, Шикамару, Сай, Асума и Минато — по левую. Даже Генма со своим гадким змеиным характером хлопает в ладоши. Обострение возникает из-за определённого триггера. Какаши набирает в лёгкие побольше воздуха и пробегается в мыслях ещё раз по своему желанию, прежде чем задуть свечи. Глупое суеверие, но Хатаке думает «я хочу назад». Не успевает отпустить желание, потому что закашливается от громкого крика, прорезавшего возникшую на миг тишину ожидания и отлетевшего от стен. Огоньки так и остаются гореть, стекая горячим воском на шоколадные буквы торта. — Ребята! Вы просто не поверите! — Майто Гай появляется в дверях, пропуская кого-то сзади себя. — Представляете, кто пришёл! Какаши ещё не видит незнакомца, потому что стоит спиной к двери, ведущей на лестницу, но видит, как меняются в лице его коллеги — одни кривятся, будто съели пол-лимона, а другие — шокированно распахивают глаза. Судя по тому, что Сай и Шикамару, проработавшие у них всего три года, вопросительно переглядываются, детектив понимает, что они не узнают человека, которого узнали более старшие работники. Он анализирует и сразу же понимает, в чем дело: два плюс два, как ни крути, всегда четыре. Минато бессознательно прикасается к переносице, а Шизуне дёргается и роняет торт. Все охают и отскакивают назад: бисквит крошится, глазурь растекается по белому полу, заливаясь в выемки, а «лучший детектив» превращается в бесформенную кашу. Какаши оборачивается. — Здравствуй, Какаши, — слышит он, прежде чем все вокруг перестаёт существовать. Обито изменился: стал шире в плечах, подтянутее, взгляд более не насмешливый, а резкий, холодный, как январская стужа. Единственное, что в нем осталось константой — вечной печатью покорёженного раскалённого металла — это завитки шрамов на правой половине лица. Какаши — рыба, выброшенная на берег, извивающаяся в поисках воды. Бьется в судорогах и ищет путь обратно, в море, где безопасно, привычно и где она может вдохнуть. Обито — леска от проткнувшего рот крючка, вытянувшая его на землю мертвым грузом. Ему будто вырвали лёгкие, сдавили их вместе с плеврой до чавканья сурфактанта в слипшихся альвеолах и швырнули под ноги. На, вот, смотри на себя со стороны. Ты не то что дышать, ты существовать в этом отрезке времени не можешь. Метка шарингана, вырезанная на груди, отдаётся фантомной болью. Иррадирует в руку, ногу, пересекает ось сердца и бьет туда, как молот по наковальне — аж брызги летят. — Обито? — спрашивает он. Сипло, глухо, одними губами, но Учиха слышит. Внимает, делает шаг вперёд, и Хатаке инстинктивно хочется отступить назад. Он много раз представлял их встречу и много раз — ее исход. Как он бьет по челюсти, слыша хруст сломанной кости, как он плюет в лицо и наслаждается растерянностью в тёмных глазах напротив. Как он спрашивает «больно?», и Обито отвечает «да». Больно тебе, сука, больно, как было мне, когда ты ушёл и оставил после себя пустоту, растворившись в утреннем тумане. Тебя, Обито, не было, когда на тебя рассчитывали, и пустоту эту не заполнит ни один антидепрессант, промилле алкоголя, пачки выкуренных сигарет. Ты оставил после себя вопросы, на которые никто не мог ответить, и воспоминания, которые Какаши не мог ни с кем разделить. Такое не прощают, а выжигают на теле клеймом предателя. Но реальность всегда отличается от фантазий, где мы лучше, чем есть на самом деле, потому что единственное, что сейчас хочется детективу Хатаке, — это не броситься на бывшего друга с кулаками, а достать пистолет из кобуры и прострелить себе висок. Чтобы не чувствовать зарождающееся отчаяние и неутолимую тоску, которая рвётся наружу, кромсая внутренности. Вот бы все это оказалось лишь сном. Кошмарным, липким, тошнотворным сном. — Какаши! — дёргает его за рукав Шизуне. — Даже, блять, не думай раскисать, — она спускается до разъярённого шепота, — У тебя глаза, как у побитой собаки, соберись! Детектив качает головой и пытается отогнать наваждение, но Обито, к сожалению (на самом деле, в глубине души — к счастью, к превеликому счастью), все еще не галлюцинация, а вполне реальная кровь и плоть. Подруга смотрит в сторону Учихи, и Какаши ужасается тому огню ненависти, который разгорается у неё в глазах. — Обито, приятель, — Минато разводит руки в стороны, — Сколько лет, сколько зим. Мужчина стыдливо отводит взгляд, уже в сотый раз жалея, что при входе наткнулся на Гая, который его провёл через все посты прямо наверх. — Я вот… по несчастному случаю здесь, — отвечает Учиха, на что Шизуне закатывает глаза, — Так вышло, что пришлось прийти обратно. — Что бы ни было, — Намикадзе понимающе кивает головой, — Мы всегда тебе рады. Никто, кроме Минато, не говорит ни слова. Обито понимает, что все это ложь, но не может их винить. — Какаши, мы можем поговорить? — он переводит взгляд на напрягшуюся Шизуне, — Наедине. Хатаке старается выглядеть непринуждённо, кивает, напоследок услышав строгое «Не смей!» от подруги. — Всем большое спасибо, — благодарит он, нервно растирая ладони друг о друга, — Спасибо, что организовали такое поздравление! Я очень ценю. Коллеги молча переглядываются и расходятся в разные стороны, как стайка муравьев. Ямато печально наблюдает за удаляющимся напарником, пока Шизуне, чертыхаясь, убирает с пола остатки торта. Обито и Какаши выходят на небольшой балкон. — Ну и зачем пришёл? — сходу спрашивает детектив. Достаёт из кармана сигареты — может забыть дома что угодно, но не их. Прикуривает, смотрит на очертания города, освещённые фонарями в ночной тьме. — Какаши, я… — мужчина коротко вдохнул, оперевшись о балкон. — Тц, без этого, — Хатаке ладонью показывает «дальше, дальше», махая ей в воздухе. — Только по делу. Воспаление растекается по венам, расползается по синусам и кавернам и начинает гноиться. Недосказанность сепсисом поражает внутренности. — Ты все ещё куришь? — интересуется Учиха. Какаши испускает короткий смешок. Курить начал, потому что Обито показал, а бросить не смог, потому что тот исчез. У Джирайи, опекуна Какаши, было странное поверье, что тот, кто научил тебя держать сигарету в руках, обязательно уйдёт из твоей жизни. Наверняка тот, с кем Учиха впервые выпустил колечко дыма, тоже его оставил. — А почему должен был бросить? Курение было единственным, что ещё связывало его с бывшим другом, но Хатаке никогда не мог себе в этом признаться. Каждая затяжка была воспоминанием о своей болезненной привязанности, а пачка в кармане — призрачным присутствием Обито рядом. Учиха внимательно разглядывает мужчину, скользит взглядом по растрепанным светлым волосам и дрожащим ладоням, в которых тлеющий бычок подпрыгивает вверх-вниз. Тремор его пальцев, вздувшиеся на шее вены и старательное избегание смотреть в сторону Обито говорят о том, что Какаши его ненавидит. Выражение его лица, напоминающее брошенного ребенка, когда Учиха пришел в участок, говорит о том, что, может быть, не очень. Его внутренний мир все такой же хрупкий, как тогда, в детстве, просто похоронен под метрами скорби и печали. Обито в это верит, как грешник верит в божье исцеление и прощение после Содома, потому что он такой же. И сам он Содом. Какаши — тот самый грешник, но молит он не о прощении, а о наказании. Он любит свой грех и жить без него не может. — С днём рождения, — тихо произносит Обито. Ночная тьма растворяет его признание в воздухе. У Какаши плотнее сжимаются губы, подрагивают веки, и он с силой проезжается сигаретой по металлическим перилам балкона. Она с хрустом разламывается, табак высыпается оттуда, как солома из набитого тряпичного мешка, и разлетается с ветром. Фильтр мужчина выбрасывает вниз, сублимируя этим своё собственное падение. — Вовремя успел прийти, да? — раздраженно отвечает Хатаке. — Хоть вспомнил. — Я не забывал. Какаши, наконец, поворачивается в его сторону. Они смотрят друг на друга, освещаемые блеклым светом луны и настенного фонаря. Детектив вгрызается в него, впивается, пытается распознать истину намерений по разгладившимся бровям, опустившимся плечам и напряжённым уголкам губ. У Обито на лице столько сожаления, что хочется содрать эту ненавистную (любимую) лживую кожу. Как тебе, сука, не стыдно. — Зачем пришёл? — обрубает все попытки детектив, хмурится сильнее, но взгляд больше не отводит. В расширенных зрачках Учихи плещутся волны того, отчего Какаши бежал шесть долгих лет, а до этого — с пятнадцати, как только друг перестал казаться ему назойливой мухой, летающей вокруг. Уходи. Уйди. Прошу, оставь меня в покое. — Я хочу присоединиться к расследованию насчёт вчерашнего убийства. Моей семье нужны ответы. Хатаке рассмеялся бы, если бы мог. «Тебя не было ебанных шесть лет. Думал, что я приму тебя с распростертыми объятиями? Или выполню любую просьбу по первому требованию?» Вместо этого отвечает простое: — Нет. Исключено. — Ты ведь ведёшь дело, — говорит Обито, разводя руками в стороны, — Я думаю, что разрешат. — Мне все равно. Я сам против, — голос становится резким, острым, как скальпель, — Соболезную вашей утрате, но моего расследования твои чувства никак не касаются. — Но Цунаде ведь еще здесь. Если хотя бы осмотреть тела. — Ее рабочий день закончен. Мы пригласим вас в качестве свидетелей и членов семьи, на большее не рассчитывай. — Я хотел бы помочь. — Рабочий день закончен, — повторяет Какаши спокойно, — Если у тебя всё, то я пошёл. Пока Обито устало трет веки, детектив в последний раз смотрит на него. Глаз с изувеченной стороны интересует больше, потому что в боли всегда есть истина, а шрамы Учихи не умеют врать — его правый глаз всегда наполнен печалью. Скорбь по существующему прошлому. Скорбь по несуществующему прошлому. Скучать по живому человеку так сильно, что начинаешь его оплакивать. — Какаши! — Учиха ловит его за локоть, цепляется сильными пальцами, и в груди у детектива что-то уничтожается. — Мы можем поговорить о том, что случилось? Уголки губ Хатаке ползут вверх, будто кто-то посторонний тянет их за ниточки. Улыбка получается искусственной, насмешливой, но взгляд такой тяжелый, что выдержать невозможно. И Обито отводит глаза. Правый сверкает в темноте отчаянием. — Замёрзнешь. Не стой на ветру, — отвечает он. Мясорубку этих слов Какаши изучал прилежно: сначала пробовал зайти по колено, по пояс, а потом решился нырнуть с головой. Они рубцами остановили кровоток, некрозной гниющей массой застряли в ушах — он на секунду оглох, ослеп, пережил клиническую смерть. Учиха отшатывается, как от удара, и отпускает мужчину. Эти слова он сам когда-то затянул у друга на шее, и сейчас тот делает это в ответ — целится, бьет и оставляет ни с чем. Показывает, что не забыл. Больно тебе? — думает Какаши — потому что мне да. Мне всегда больно. Детектив быстрой тенью исчезает из отдела, пока остальные не поняли, что он ушёл. Обито переваривает сказанное, а Ямато и Шизуне небось дожидаются его в кабинете — ещё есть шанс остаться незамеченным. Он выбегает из здания и стоит посреди улицы, мерцая, как подпаленная сухая трава. Заворачивает за угол, заваливаясь на какие-то помятые коробки, и паническая атака бьет, наконец, во всю силу: невозможно вдохнуть, громкая одышка и ладони, цепляющиеся за грудь, тонут в ночном гуле Колумбуса. Какаши как мантру повторяет про себя, что все в порядке, и пальцами касается красного браслета, всегда болтающего на запястье. Это браслет Рин, который он забрал с собой после ее смерти. Тот, что она носила на руке, не снимая, и нервно дёргала его, когда нервничала. Вот бы все это оказалось лишь сном. Кошмарным, липким, тошнотворным сном. Панических атак у Какаши Хатаке не было уже несколько лет. Он отправляет короткое сообщение Шизуне и Ямато, что сегодня ничего не будет и он очень хочет спать. На дальнейшие вопросы не отвечает — нет сил и желания вскрывать активно кровоточившую рану.

***

Обито не помнит, как добрался домой. Он испортил праздник как минимум одному человеку и как минимум всему отделу — настроение. Только Гай на выходе все также дружелюбно пытался начать диалог, который Учиха уводил в степь «я очень спешу». Хороший он мужик. Обито решил, что как только их пригласят на допрос, он попросит о деле непосредственно Минато — от одной мысли об этом подступала тошнота — и тот, скорее всего, ему разрешит. Это же Минато. Ему не нужны лишние проблемы, а он понимает, что если не предоставить Учихам доступ, то они обязательно будут — из-за Мадары, конечно же. Номер мотеля встретил мужчину спертым кислым воздухом и звоном посуды. — Обито! — радостно приветствует его Хаширама. — Как ты? Учиха рассеянно машет рукой в ответ и сворачивает в комнату направо, битком набитую уже расфасованными вещами. Понятно. Это не то. — Нормально, — тихо отвечает он и оглядывается в поисках Саске. — Ну как прошло? Дружок снова в рядах или тебя отшили? — смеётся дядя, сидя на диване. — Просто отъебись, — шипит Учиха и идёт в комнату, что поменьше. Он понимает, что это их с Саске, так как замечает из-за приоткрытой двери валяющуюся сумку подростка. Но самого Саске нигде нет. — Эй, кто-нибудь видел мелкого? Тобирама, наконец, проявляет интерес к происходящему. Он скользит взглядом по номеру и отрицательно качает головой. Хаширама выглядит растерянно — почти несчастно. Мадара в лице не меняется. У Обито сердце пропускает удар. — Блин, как же я недоглядел, — сокрушается старший Сенджу, приподнимаясь со своего места, — Обито, просто… Но Обито не слушает. Он резко оборачивается к Мадаре и сжимает кулаки от нахлынувшей злости. Если бы он обладал сверхспособностью какого-нибудь Супермена (они с Саске любили почитать комиксы) с его лазерным зрением, то от дяди не осталось бы даже кучки пепла. — Блять, Мадара, ну как ты мог его отпустить?! — кричит Учиха. Мадара смотрит. Надменно, дерзко, сверху вниз. Ярость племянника разбивается о скалы его равнодушия. — Я никуда никого не отпускал. Ему не пять лет, чтобы отпрашиваться. Он убьёт его. Однажды — точно убьёт. За все то плохое, что дядя ему причинил, и за отказ это признать. — Он подросток! — срывается Обито, берётся за голову. — Подросток, у которого убили родителей и у которого пропал старший брат! Хаширама становится позади Мадары на случай, если родственников придется разнимать. Обито дёргает плечом, раздраженно трет пальцами переносицу и сжимает губы. Как обычно, защищает своего премерзкого дружка, которого променял на большегрудую Мито со строптивым характером — истинную Узумаки — и перечеркнул все их отношения словом «приятельство». Но за это Мадара Хашираму почему-то простил (Обито уверен, что дядя продолжает пускать по Сенджу слюнки), а вот его, Обито, простить не может. Иногда он задается вопросом, что именно Мадара должен ему простить, и приходит к неутешительному ответу. Собственное существование. — Подростки очень нестабильные, — соглашается Сенджу. — А если он решит что-то сделать?! — Обито указывает на дядю ладонью, делая шаг навстречу. Мадара расплывается в улыбке — той, которая означает, что он знает, куда бить. Как хищник, когда добыча уже в когтях и единственное, что остаётся, — это впиться в шею и прокусить сонную артерию. — Не сделает. Саске не глупый мальчик, я в него верю. Обито понимает, к чему он это говорит. За грудиной разливается горячим, карминово-красным, обширным ожогом. Шисуи не был глупым. Итачи, когда глотал таблетки, может быть, но не Шисуи. Учиха жмурится, сглатывает и идёт к выходу из номера. — Ты узнал то, о чем я тебя просил? — спрашивает Мадара вдогонку. Обито хлопает дверью так сильно, что сверху на раме появляется тонкая трещина, из которой сыплется белая штукатурка. Провожаемый взглядами выглядывающих из окон соседей, Обито спускается по лестнице и бросается наутёк. Он не знает, где Саске, но помнит их с Итачи излюбленное место — на берегу реки Сайото неподалёку от Мемориальной рощи, поэтому в первую очередь решает проверить там. В голову друг за другом приходят страшные мысли: тёмные воды реки, тело подростка на поверхности, аккуратно сложённая толстовка на берегу. Преодолев рощу, Учиха замечает, что у реки виднеется смазанный силуэт. Это он! — Саске! — он подбегает и тормошит подростка за плечи. — Саске, почему ты ушёл и ничего не сказал? Даже не написал мне! Ещё и телефон выключил! Тахикардия ощущается разрядами тока по телу, спертым дыханием и какой-то тоскливой нежностью, что Саске сидит здесь, на берегу, целый и невредимый. — Я как-то не подумал. Хотел побыть наедине, — глухо отвечает он. — Не подумал? Не смеши меня. Скажи правду. Но Саске ничего не сказал. Правда была во втором предложении — он хотел побыть наедине. — Мелкий, ты как? — обеспокоенно спрашивает Обито, присаживаясь рядом. Подросток молчит и скукоживается, словно от сильной распирающей боли. Он жмурится, кривится и держится за руками за челюсть. — Иногда такое случается, — мужчина аккуратно дотрагивается до худого плеча. — Мне так жаль. Но ты не можешь вечно сдерживать свои эмоции. Саске ещё сильнее скручивается, пряча голову между скрещёнными руками. Ладонь Обито соскальзывает с его плеча. — Им нужен выход, понимаешь? Иначе они найдут его сами, и это обернётся катастрофой. Подростка бьет мелкая дрожь, но не от холода. Красная толстовка по сравнению с тёмной травой кажется ярким аляпистым пятном. Обито аккуратно заносит одну руку назад, чтобы можно было погладить Саске по голове. Он выжидает момент, чтобы прикоснуться, иначе младший Учиха раздраженно оскалится и спихнёт ее. Закроется. Окружит себя колючей проволокой. — Саске, плакать — это нормально. — Когда я плачу, у меня болит верхняя челюсть, — тихо говорит подросток. В его глазах сплошная радужка боли. — Это потому, что ты сильно сжимаешь зубы в попытках сдержать слёзы. — Я видел его плачущим лишь однажды. Обито хочет уточнить, о ком идёт речь, но по дрогнувшему на «его» голосе Саске внезапно все понимает. Саске плохо помнит этот день, потому что ему было всего три года. Хорошо помнит только одну вещь: как старший брат, шагая немного впереди, вдруг падает на колени и его всего трясёт, как будто окунули в ледяную прорубь. И сквозь резкие вздохи и дрожащие плечи он различает горький плач. — Ши-су-и-и-и-и, — протяжно завывает Итачи, и все его лицо краснеет. Яркие пятна на носу и щеках выделяются на фоне белой кожи, как брусничные ягоды на снегу. Саске молча смотрит на плачущего брата. Он не знает, что ему делать. — Это было дважды. Я лично видел. Младший Учиха прищуривается, напрягается. — Чего? — недоверчиво переспрашивает он. — Не помнишь? Когда ты упал с качели и ударился головой, потеряв сознание. Потом неделю в комнате пролежал из-за сотрясения, — Обито тепло улыбается. Лицо Саске вытягивается, глаза удивлённо распахиваются. — Я не… — Итачи ревел, как девчонка, когда ты свалился без чувств, — вспоминает мужчина. — Держал твою голову так бережно, нежно… я после этого, наверное, мягче к нему относиться стал. В этом было что-то мальчишеское и человеческое, что в Итачи обычно отсутствовало. Образ Итачи выплывает из забытого тёплого воспоминания, где Саске, мучаясь от дикой головной боли, расфокусированным взглядом на периферии ловит образ старшего брата, склонившегося над ним — он видит лишь смазанные тёмные пятна, но знает, что это Итачи. Чувствует сердцем. Тогда, лёжа в машине скорой помощи, он, расхристанный и почти не соображающий, держал у себя в голове одну истину, которая помогала Саске не провалиться в тьму беспамятства… Итачи его любил. И тут Саске ломается с треском, как лопнувшее стекло. Он громко всхлипывает и с гулким «у-у-у» роняет лицо в ладони, закрывая себя от мира. Застёгивается на все молнии внутри себя. Из подростка боль выливается, как вода из опрокинутого стакана. Он сжимает челюсть — зубы скрипят друг об друга — и пытается успокоиться, но вместо этого ощущает лишь горячие слёзы на своём лице, затекающие меж пальцев и солоноватым привкусом оседающие на потрескавшихся губах. Обито притягивает к себе Саске и заключает в крепкие объятия, легонько хлопая по спине. Учиха бесстыдно плачет в его плечо, цепляясь пальцами за водолазку, как будто Обито вот-вот исчезнет. — Все будет хорошо, малыш, — он заботливо гладит мальчика по голове. — Я обещаю тебе, что мы найдём Итачи и доберёмся до правды. Саске дрожит и глотает крупные слёзы. Река Сайото поблескивает лунными дорожками в ночной дымке.