strange harvest

3 глава.  Когда-то в Колумбусе, штат Огайо. Фугаку вернулся к полуночи. Еле стоя на ногах, пошатываясь, он вошёл в зал. Не разделся, не снял куртку и обувь — только шапку, смявшую его волосы линией залома. — Есть кто??! — заорал мужчина, заваливаясь на стену всем телом. Ему приходилось идти вдоль стенки, чтобы не упасть, и цепляться за неё пальцами. Итачи сидел за столом и писал конспект. Волосы были собраны в хвост, очки спущены на переносицу, часть домашней рубашки сползла с одного плеча. Он не обернулся, когда услышал кряхтенье в дверях и стук ботинок, лишь секундно презрительно смерил отца глазами. — Ну и че ты молчишь, когда я зову? — Фугаку оперся о стол руками, нависая над сыном. Итачи продолжал писать конспект. — Как ты на меня смотришь? Итачи не смотрел. — Слушай, когда я говорю! — взревел мужчина, отвесив подростку хлесткую пощёчину. Учиха от неожиданности валится со стула, не успев зацепиться за стол, и больно ударяется плечом об пол. Фугаку в бешенстве тянется к сыну, который отпихивает его от себя ногой и отползает от стола в центр зала, чтобы встать и бежать — бежать-бежать-бежать до самой комнаты, щёлкнуть замком, привалить к двери швабру и слушать крики отца за ней — от пьяницы, пока тот путается в своих ногах. — Фугаку! Успел наклюкаться?! Мать выскочила из кухни разъярённой фурией. Итачи сталкивается с ней в проходе, потирая ладонью покрасневшую щеку. — Чего разоралась? — огрызается Фугаку. — Это я-то разоралась?! Свинья, опять напился как скотина..! — Заткнись! В дверном проёме появляется макушка Саске. Итачи следит за его взглядом, который останавливается на щеке, и спешит успокоить, но лицо брата уже трогает тень волнения и тревоги. Он хочет сказать, что всё нормально, но младший не глупец и знает, что всё как угодно, но точно не нормально. — Я беру детей, и мы уходим, — кричит Микото и хватает за руку показавшегося Саске и Итачи. Старший сын отдергивает ладонь и морщится, убито смотрит исподлобья. — Да заткнись ты, — шипит мужчина, — Как же вы все меня достали… — Я ухожу! — Сука, да сколько можно, блять! — Фугаку бросается на жену с кулаками. Микото не успевает даже крикнуть, как оказывается на полу, придавленной сверху весом собственного мужа. Она бьёт его по спине, хлопает по рукам и извивается змеёй, чтобы выбраться, выпутаться, но мужчина держит крепко — от циркулирующего в крови алкоголя он не рассчитывает правильно свои силы — настолько, что на запястьях остаются синяки. Микото в ужасе молотит ногами по полу, когда крепкие ладони Фугаку сцепляются на шее в плотное кольцо, сжимая её с двух сторон. Сыновья стоят в метре от сцены домашнего насилия. Переглядываются, мешкаются. Фугаку наваливается на жену сильнее. Женщина истошно вопит. — Саске, пойдём, — бесцветно говорит Итачи, — Это бессмысленно. — Мы должны помочь, — в панике отвечает Саске, наблюдая за кричащей матерью, — Итачи, мы должны. Старший брат тяжело вздыхает. Мысленно решает, стоит ли помочь и терпеть ещё неизвестно сколько времени, либо оставить как есть и закончить весь этот цирк. Но ужас в глазах Саске сметает все возможные альтернативы. — Беги позвони кому-нибудь, я пока разниму их. Саске пулей бросается к телефону, набирая номер, выученный наизусть — разбуди среди ночи, и он без запинки назовёт все десять цифр хоть в дрёме, хоть в фазе быстрого сна, хоть в полной отключке. Гудок. Один. Два. Итачи пытается оттащить отца от Микото, но ему не хватает сил, и он безвольно толкает Фугаку в спину, локтем отодвигает его плечо. — Мелкий? — слышится на другом конце трубки сквозь копошение на заднем фоне и сопение, — Чего тебе? Саске вздрагивает, когда в голосе Обито проскакивает хрипотца. Спал, наверное, или собирался, а теперь придётся его дёргать, потому что родители одной семьи не учли, что прежде чем заводить второго ребёнка, нужно что-то решать со своей неприязнью друг к другу. Микото думала, что если не сделает аборт, то Фугаку чудесным образом раздобреет и изменится в одночасье, превратившись из злостного алкоголика в примерного отца. Но они жили не в сказке, созданной их матерью с надеждой, что если она уйдёт из своей деструктивной религиозной семьи, то обязательно попадёт в хорошую. — Обито, мама и папа снова дерутся. — Блять, — сквозь зубы шипит он, прочищает горло, — Я сейчас приеду. — Итачи пытается их разнять, я р… Обито даже не скрывает смех. — Да хули он сможет сделать? Жди меня. Если Фугаку начнёт ловить белку, беги в комнату и запрись, пока я не постучусь к тебе в дверь. — Угум… Саске сбрасывает вызов как раз в тот момент, как старший брат с силой толкает отца ногой, отчего мужчина падает на пол, впечатавшись туда лицом. Итачи наклоняется над матерью, протягивает ей руку, чтобы помочь подняться, но та лишь громко плачет. — Ну давай! — торопит он ее, сам хватает за руку и тянет вверх, чтобы Микото поднялась. Женщина вырывается, качает головой, отходит к стене и снова медленно сползает по ней, не переставая рыдать. В действиях Итачи не было нежности, свойственной для сына по отношению к матери. Он сделал это на автомате, дёрнул сильно, как поводок нашкодившей псины, и ее нежелание отвечать на предложенную помощь не вызывало в нем ничего, кроме раздражения. Фугаку бессвязно что-то бормотал, махая руками в воздухе, Саске хватался за телефон, как за спасительную соломинку, а Итачи пошёл собирать свои разбросанные тетради с недописанными конспектами. — Извинись и скажи… — Микото тяжело дышит, потирая шею, на которой остались синяки в форме бледного кольца. Ее волосы торчали во все стороны, выбившись из аккуратно заплетенной косы, хлопковое платье сбоку разошлось по швам, а подтеки туши на лице создавали ощущение тёмных густых слез. Женщина закрывает лицо ладонями и сжимается в углу зала неприметным комочком отчаяния и жалости к себе. — Что любишь меня… Фугаку затихает. Микото сдавленно плачет, вытирая слёзы и разводы поплывшей косметики подолом платья. По комнате расходилась во все стороны тень произошедшего, повиснув над головами семьи грозовой тучей. — Не можем же мы каждый раз звать из-за этого Обито, — вздыхает Саске, провожая взглядом поднимающегося на второй этаж брата с тетрадями. Он ждет возле лестницы, оперевшись на деревянные перила, и Итачи останавливается, дёргая правым плечом. — Все проблемы в Фугаку, — просто отвечает он. Старший брат оборачивается. В его глазах мелькает тень чего-то страшного, холодного. Чего-то плохого. — Однажды я точно убью его. *** 16 сентября, Колумбус, штат Огайо Офис встретил Какаши разговорами, запахом мерзкого растворимого кофе и стуком каблуков бегущей сзади Шизуне. — Какаши! Эй! — Шизуне крикнула из другого конца коридора, направляясь к другу, — Стой, где стоишь! Хатаке сначала сделал вид, что не слышит, пытаясь избежать подругу, но крик с обращением приковал его к месту — увы, такое проигнорировать было бы уже свинством с его стороны. — М? — как ни в чем не бывало отвечает мужчина, уворачиваясь от ладони, почти ударившей его по плечу. Шизуне выглядит очень-очень злой. Даже хуже, чем когда ее задерживают на работе по внеурочке. — Ты охренел? — визжит женщина, схватив его за предплечье, — Я тебе звонила раз двадцать вчера! И написала дохуллиард сообщений! После встречи с Обито Какаши заперся у себя дома, не желая ни с кем контактировать и пытаясь справиться с резко навалившимся желанием повеситься на заднем дворе. Ему пришлось пить феназепам из-за продолжительной панической атаки, которую он не мог остановить самостоятельно. И все это в его ебучий день рождения. Даже тут Учиха все испортил. — Прости, поставил телефон на беззвучный. И заснул. Он видел, что Шизуне и Ямато писали ему, звонили, кто-то вроде даже приезжал и стучался в дверь, но он просто не мог ни физически, ни морально ни с кем говорить, будто все слова разом растворились на кончике языка. Выйти погулять? Обсудить это с кем-то? Пойти и все равно праздновать? Что-то из этих активностей в итоге только быстрее бы привело его к осуществлению плана с верёвкой, мылом и веткой дерева. — Вот только мне врать не надо, Хатаке, — пальцы Шизуне отпускают руку Какаши, даже скорее отталкивают, — Я тебя слишком хорошо знаю, чтобы мне пиздеть. Какаши хотел бы извиниться, если бы чувствовал сожаление — хоть что-то бы чувствовал — и смог бы в этом признаться, но внутри была лишь сплошная пустота. — Ну, значит, тогда мне не нужно ничего объяснять, если ты и так все знаешь? Решили вопрос? - огрызается мужчина. Феназепам, не прошедший ещё период полувыведения, сказывается на мужчине дикой сонливостью и сильной сухостью во рту — слюнные железы, видимо, заснули ночью вместо хозяина. Как же жутко хочется лечь прямо на пол и закрыть глаза. — Какаши..! Шизуне прячет беспокойство за гневом, Какаши — истерику за невозмутимостью. Подруга обхватывает его со спины, носом утыкается куда-то между плеч — низенькая, макушкой едва достаёт ему до груди — и просовывает руки вперёд, обнимая поперёк живота. — Не думаю, что хорошая идея возвращать в жизнь человека, из-за которого ты пил антидепрессанты, — шепчет Шизуне, но так, чтобы он слышал. Чувствует, как напрягается тело друга под ее ладонями. Ему неприятно, потому что он знает, что это правда. Правда вообще почти всегда неприятная: горькая, как долька грейпфрута, и жжется. Кусается. — Я пил антидепрессанты, потому что моя подруга умерла у меня на руках, — поправляет Хатаке. — И ещё потому что Обито — мудак. Какаши отстраняется, выпутывается из объятий подруги, чтобы повернуться к ней лицом. Шизуне смотрит на него беззлобно, с неподдельной тревогой, высоко задирает голову — глаза-в-глаза чтобы — и ждёт какой-то реакции. Мужчина гладит ее по плечам, успокаивая, словно испуганную кошку, которую нашёл случайно на улице, и цепляет прядь волос, накручивая на палец. Они легко выскальзывают из рук, потому что подстрижены коротко — цеплять и накручивать там нечего. — Шизуне, я не собираюсь кидаться в ноги Обито только потому, что он снова появился в моей жизни, — усмехается Какаши, — Мне надо допросить их сегодня и сотрудничать с ними, как с потерпевшими, дело которых я веду. Не более того. Он специально использует «потерпевшими», а не «подозреваемыми». Почему-то дико называть так своего бывшего лучшего друга. В конце концов, у них есть алиби (которого нет у Учихи Итачи, бесследно пропавшего в ночь убийства). — Я рада, что ты сейчас в относительной стабильности, — говорит Шизуне, поджимает губы, — Хоть ты и закрытый и ничего не рассказываешь, но я просто хочу быть уверена, что все будет в порядке. Хатаке обнимает ее. Жесткие волосы девушки колются о щеку. — Все будет хорошо, — он не верит в то, что говорит, — Это не конец света. Всего лишь что-то близкое к нему. Шизуне считает, что может понять, когда Какаши врет, но это тоже ложь, иначе она бы раскусила сейчас, что он безбожно пиздит, не меняясь в лице. Когда говоришь чушь про то, что все будет хорошо, главное — держать голову ровно, голос высоко, а улыбку пошире. Есть даже шанс обмануть самого себя — крохотный такой, мизерный, но все-таки есть. Какаши трезво оценивает реальность и не очень — свои силы. Он видит Обито таким, каким и нужно его видеть после предательства: лживым, трусливым и двуличным, но все равно замирает, как животное перед парой горящих фар ревущего автомобиля. И почему-то оправдывает. Не находит в себе сил злиться и считает, что все это он заслуживает, хотя в голове в ночи иногда и проскальзывает «за что?». — Я справлюсь. Все это ровно до того момента, пока Учиха Обито вновь не войдёт в дверь, из которой показался вчера впервые за шесть лет, и Какаши почувствует, как свербит метка Шарингана в груди и где-то в пятках валяется собственное сердце. Это все-таки очень больно. — Что за телячьи нежности вы устроили? Генма появился из-за угла словно из воздуха. Как обычно расхлябанный, с выпущенной из-под брюк рубашкой под зелёной вязаной жилеткой и закатанными по самое не хочу рукавами. Ну и дебильной зубочисткой во рту, которую он все никак не разгрызёт — насмотрелся, видимо, на крутых дядек в боевиках. — У нас допрос скоро, а ты тут с девками обжимаешься, — качает головой Генма. Шизуне выглядывает из-за спины Какаши и корчит гримасу. — Вы решили спасение в друг друге искать теперь, расстроившись в ориентации? Гаденыш. То, что Като любила женщин, было понятно и без слов, но вот в случае с Какаши Ширануи раскусил его внимательными наблюдениями и ещё чуть-чуть вечным желанием лезть не в своё дело. Однажды, когда Обито ещё работал вместе с ними, Генма проследовал траекторию взгляда Хатаке и обнаружил, что тот пялится на задницу друга уже неприличное количество времени (неприличное для человека с традиционной ориентацией, конечно), что разом подтвердило все его догадки. — Серьезно? Обито? — шепнул он зазевавшемуся Какаши, отчего тот поперхнулся. — Я ожидал от тебя чего-то менее уродливого и тупого. С тех пор Генма неофициально числится в списке людей, знающих о влюблённости Какаши. — Генма... — сквозь зубы произносит Шизуне, но Хатаке останавливает подругу лёгким прикосновением к плечу. Подожди, мол, это очередная провокация. — Допрашивать со мной будет Ямато. Он уже пришёл, кстати? — игнорируя вопросы, интересуется детектив. Ширануи щурится — в щелочке зрачка проскальзывает хитринка — и сует руки в карманы. — Пришёл-пришёл. Но сегодня чуть позднее обычного, прикинь, — улыбается погано. — Не первый в офисе был, а третий! Что ж ты сделал с бедным парнем? Шизуне закатывает глаза и тянет Какаши за рукав. — Генма, мы пошли. Ширануи посмеивается гиеной и пожимает плечами, радуясь очередной шутке над коллегами. Несмотря на свой ужасный характер и постоянные неуместные комментарии, он никому не рассказал про Какаши, потому что ему не нужно было распространять информацию, чтобы чувствовать власть — хватало только раздражения от его слов, которые он постоянно напоминал. Мало ли. Вдруг забудут, что он в курсе. — Ты хоть бы как-то понежнее к нему что ли. Он же у нас ранимый, — кричит вслед мужчина, складывая ладони наподобие рупора. Какаши и Шизуне уже заворачивают вглубь коридора. — Какаши, в одном я с ним соглашусь, — начинает подруга, когда голос назойливого коллеги растворяется в стенах отдела. — Ты не списывай Ямато со счётов... Хороший он все-таки парень. Ямато улыбался ему при встрече, Ямато провожал его до метро, чтобы не пришлось идти одному, Ямато с радостью соглашался на любой допрос, если это означало, что они с Какаши побудут вдвоём ещё немного. Как золотистый ретривер, черт его подери, виляет хвостом при виде хозяина. Только вот Какаши тоже пёс — матёрый, брошенный у обочины непутёвым человеком (его человеком) — и на все ласки он лишь настороженно отступает в тень. Другие собаки ему не нужны. — Шизуне, у нас ещё столько дел. Давай о насущном, а? — ответ выходит неожиданно резким, но лицо Какаши не меняется: остаётся таким же бесстрастным, нейтральным, как вода, плещущаяся у берега моря. — Да и любит тебя он... — вздохнула девушка. Продолжает тянуть своё — как же. Это была бы не Шизуне, если бы промолчала. — С чего ты взяла? С того, что смотрит он на тебя с таким восхищением, с каким не смотрят даже на собственных кумиров. С того, что прождал тебя несколько часов, сидя у двери квартиры, пока ты не открывал, удручённый своим горем. С того, что когда он услышал «Обито», то стал похож на торт, который Шизуне обронила от неожиданности — такой же разбитый и размазанный по полу. — Я тебя умоляю. Это очевидно, — фыркнула подруга, покачав головой, потому что понимала, что вопрос Хатаке скорее формальный, так как он умеет складывать факты в одну причинно-следственную связь. То была его работой, как-никак. Какаши все это от себя отталкивает, стрелы купидона возвращает адресату, и томительное любовное ожидание Ямато разбивается о дружеское детектива. Ему стыдно признаться, что первой причиной, по которой он бросился отбивать место для нового сотрудника, было не то, что Ямато покорил его своими знаниями, и не то, что отдел нуждался в дополнительных кадрах (наоборот, он был забит под завязку, что и было основным отказом Минато в трудоустройстве новенького), а то, что от больших чёрных глаз и коротко стриженных тёмных волос у Какаши на какое-то время пересохло во рту. Сходство Ямато и Обито не заметил бы только слепой. Ошибкой Хатаке была чрезмерная инициатива, с которой он предстал перед Ямато в то время и которую тот, вероятно, воспринял как выражение симпатии. Для Какаши Тензо был идеальным вариантом — лучше уж не придумаешь — и он собирался упасть в забытьё, наполнить им свою неуёмную тоску. Может, даже глаза закрывать не придётся — только прикрыть и думать, что за прищуром у Ямато одна из сторон лица в шрамах. Поэтому когда Какаши полез целоваться в одном из баров после полугода работы вместе, и Тензо мягко прервал поцелуй с фразой «Я не хочу так», его словно током ударило, даже алкоголь из крови мигом растворился. Так — это с цветами, держаться друг с другом за ручки в кино, первый поцелуй на лавочке перед домом и серенады под окном? — Я асексуал, — признался тогда Ямато, и Какаши совсем поник. Ямато асексуал, а Хатаке хотел с ним без обязательств. Ямато воспринял инициативность Какаши за ухаживания, а Какаши любить никого не умеет уже давно. С тех пор все так и существует, криво-косо склеенное, как детская аппликация: Хатаке ведёт себя как обычно с разницей лишь в том, что Тензо теперь воспринимает его не только как коллегу по отделу и человека, благодаря которому он сюда попал. Как в старом нелепом анекдоте. — Он просто меня не знает, — говорит детектив, остановившись возле двери, ведущей в переговорную. Шизуне сводит брови к переносице, наблюдая за другом. Знал бы — не любил. Узнает, докопается сквозь сто слоев одежки до нутра Какаши — того лёгкого, что трепыхается где-то в стенках миокарда, — и с ужасом обнаружит, что там ничего нет. Потому что, думает Какаши, он пустышка. А любовь вообще-то нужно заслужить. *** Обито вчера дотащил родственника чуть ли не на себе. Младший Учиха, зареванный и уставший, позволял Обито вести себя вперёд, обмякнув в его руках. Они остановились в придорожном фастфуде, чтобы Саске смог прийти в себя и смыть следы недавней истерики, избегая тем самым лишних вопросов Мадары. Всю ночь Саске лихорадило. Обито вставал из-за того, что Саске начинал сопеть во сне и дергаться, и трогал лоб подростка — горячий, влажный, со слипшимися на лбу колосками чёрных волос. Старший Учиха понятия не имел, что делать с температурой у ребёнка под боком, и с этой тревогой караулил его возле кровати. В какой-то момент мужчина додумался дать Саске парацетамол, и Саске перестал брыкаться и наконец засопел глубоко и размеренно — без всхлипов, стонов и подёргиваний. Обито смог сомкнуть глаза под утро, но через час уже вовсю трезвонил будильник, обозначающий скорую встречу с Какаши. — Мелкий, если ты не можешь сейчас, то мы можем обговорить перенос допроса. Саске смотрел на хлопья в молоке, плавающие в тарелке. Он ловил колечки медовых зёрен кукурузы ложкой, рассматривал и зачерпывал другие, растворяя хлопья. Они пухли, размякали и занимали теперь собой всю поверхность прохладного молока. Но Саске все равно их не ел. Только наблюдал. — С чего ты взял, что не могу? Они не говорили о вчерашнем. Когда Обито проснулся, то Саске уже не было рядом — он оделся, умылся и послушно ждал на диване членов семьи, чтобы поехать в участок. — Мне кажется, что ты пока не готов об этом говорить, — неуверенно начинает Учиха, наблюдая за дёрнувшимся в раздражении подростком. — А мне кажется, что я сам решаю, готов я или нет. Интересно, что его будут спрашивать? В каких условиях вы жили. Какие отношения у вас были с родителями. И что отвечать? Мама всю жизнь жалела, что вышла замуж и родила детей вместо того, чтобы закончить университет и получить высшее образование. Постоянно плакала, что все вокруг лишь хотят выставить ее истеричкой. Что для неё, как для матери, Саске был не из плоти и молока, нежно прижатый к груди, а из пластика и молозива — такой же ненастоящий и ненужный. Что папа напивался и бил их? Бил маму, тащил через весь зал старшего брата за волосы? Об Итачи он не знал, что говорить. Брат ощущался комочком боли, распирающей в горле опухолью. — Тебе всю ночь плохо было, — парирует Обито. — Температура поднялась. Саске отодвигает от себя тарелку с хлопьями, и Обито с сожалением замечает, что подросток так ничего и не поел, а вместо молока там плавает размякшая жёлтая жижа. — У меня такое бывает, это не болезнь. От нервов. По крайней мере, так говорила мама. Некоторые совсем крупные ссоры всегда заканчивались для Саске лихорадочным жаром и таблетками ибупрофена. — И ты считаешь, что в таком состоянии я должен тебя... — Обито не успевает договорить, потому что подросток выходит из-за стола, громко отставляя стул, и направляется к выходу из номера. — Обито. Идём, — отрезает Саске. Какая разница, что ему придётся терпеть, если это значит, что Итачи может найтись? Что Итачи вернётся? — Мелкий! Ты че? — Учиха встает за ним следом, перехватывает за локоть. — Почему ты реагируешь так, будто я твой враг? Или тебе плохого желаю? Подросток опускает взгляд в пол. Обито считает это зелёным светом, чтобы продолжить говорить. — Я же пообещал, что мы доберёмся до правды. И найдём его. Саске сдувает прядь чёлки, упавшую на глаза, и поджимает губы. Его лицо трогает задумчивость и немая глубокая печаль. — Я просто чувствую, что у нас мало времени, — шепчет он еле слышно. Дёргано качает головой, хватается пальцами за руку Обито, держащую его под локоть. — Давай действовать как можно быстрее. Пожалуйста. Младший Учиха не мог объяснить это чувство, не знал, как обличить его в слова и поделиться со взрослым своими опасениями. Между братьями и сёстрами во время рождения устанавливается какая-то связь, которая не обрывается даже при смерти одного из них — фантомная боль присутствия на том конце невидимой ниточки не отпустит до конца дней. Как будто пуповина связывает его с Итачи, проходит через километры штатов и кровоснабжает часть мыслей о брате. Пульсирующая нить, бьющаяся вместе с их сердцами. Несмотря на то, что внешне два брата казались совсем не дружными, часто ссорились и не отличались такой уж заботой по отношению друг к другу, младший сходил с ума от происходящего. Что с Итачи? Куда он пропал? Саске чувствовал, будто пуповину вот-вот перережут. — Конечно, — смягчился Обито, потрепав подростка по волосам. — Конечно, мелкий. Ты главное говори мне всё это, — он указывает пальцем на свои губы. — Через рот, ага? И не закрывайся. Только не закрывайся. Саске кивнул и молча вышел за дверь. — А Мадару мы с собой не берём? Обито издал смешок, поравнявшись с подростком на лестнице. — Он вчера бухал с Хаширамой как в последний раз, я сомневаюсь, что от него есть хоть какой-то толк. Его и трезвым вынести невозможно, поэтому пусть идет в отдел сам. Мужчина не был уверен, что Хаширама вообще покинул вчера их номер и не лежал сейчас рядом с Мадарой на кровати. Впрочем, о личной жизни дяди знать не хотелось, а всё, что Обито итак о ней знал, было против его воли. Учиха открывает машину, садится на водительское сидение и подмигивает Саске. — Нам лишний геморрой не нужен, а? — Кто будет меня допрашивать? — спрашивает Саске, как только машина трогается с места. — Скорее всего, тот, кто ведёт дело. Детектив. Он моргает, откидывается на пассажирское сидение спиной и смотрит на Обито, прищурив глаза. — Какаши? Мужчина сглатывает — кадык приподнимается вверх-вниз — и сильнее сжимает руль. — Да… Ага, — отвечает глухо, отстранённо. Хмурый взгляд исключительно на дорогу. — Тот самый? — не унимается Саске. Обито раздражённо ведёт плечом, и они останавливаются на светофоре резче, чем могли бы. — В каком плане «тот самый»? — переспрашивает Учиха, выделяя последние слова интонацией, пародируя голос подростка. — Твой бывший лучший друг. Я помню, как вы дружили. Дома за окном движущейся машины сменяются красными и чёрными крышами, разнообразными фасадами и участками двора, огороженными забором. То тут, то там мелькают люди, и вся эта серая масса устремляется по направлению в центр города. Саске много слышал о нем, но видел Какаши всего пару раз, и его образ почему-то чётко отпечатался в памяти — красивый парень с пепельными волосами и вечно грустной полуулыбкой, будто его это делать заставили, ждущий в коридоре, пока Обито спустится вниз. Они даже не говорили. Так, обменялись взглядами, и Какаши неловко помахал ему рукой, хотя его улыбка оставалась такой же натянутой. — Ну. Это никак не повлияет на ход событий, — говорит Обито. — Да и какая разница вообще..? — Ты ж сам сказал: не закрывайся. Вот и давай вдвоём будем это соблюдать. Он, даже не посмотрев, слышит, что старший Учиха растянул губы в улыбке. — Спекулянт ты мелкий. Через двадцать минут езды они остановились возле большого бежевого здания с треугольными арками окон на крыше. Мраморные колонны стояли по обе части от входа, как опора для такого же мраморного карниза. На стальных шестах развивались флаги, и Саске невольно застыл, наблюдая за ними. Ладонь родственника, внезапно опустившаяся на его плечо и подтолкнувшая вперёд, испугала подростка, и он вздрогнул. — Это весь департамент? — Нет, всего часть, — пояснил Обито, посмотрев вверх. — Он делится на шесть отделений: патрулирование, общественную ответственность, уголовные расследования, службы поддержки, общественные службы и специальные операции. Мужчина тихо вздыхает. — Это уголовные расследования. — Ты здесь работал? Саске много раз проходил здесь — прямо мимо этого огромного здания — и никогда не придавал ему значения. Да, департамент полиции, ну и что? Теперь же ему пришлось столкнуться с ним лицом к лицу. — Да, шесть лет назад. Как только двери перед ними открылись, Саске охватила неясная тревога. Он никогда не делал ничего противозаконного, но стоило ступить за порог, как сразу на плечи навалилось ощущение, что он преступник и ему обязательно придётся нести за что-то ответственность. Он нервно потёр ладони друг о друга, спрятав их в карманы, и сделал неуверенный шаг вперёд за идущим Обито, пытаясь не выдать своего страха. Их встречает какой-то мужчина в форме, и они поднимаются наверх. Саске обводит глазами огромный холл, завитки надписей на стенах, снующих туда-сюда полицейских, и тревога разгорается сильнее, как кипящее масло. Он несколько раз прокручивает в голове сюжет собственной жизни, чтобы разложить по полочкам «до», «после» и «почему». Может быть, они начнут искать Итачи быстрее? Может, он сможет им подсказать, куда двигаться дальше в поисках брата? Саске настолько глубоко ушёл в свои мысли, что даже не заметил, как оказался в другом коридоре. Он нахмурился, оглядывая стены вокруг, и почувствовал на себе чужой взгляд, от которого по спине пробежали мурашки. Перед ним стоял Какаши, протягивая руку в приветствии. — Здравствуй, Саске. Как самочувствие? — спросил он ровным, спокойным голосом. Какаши почти не изменился в сравнении с Какаши, живущим у Саске в голове. Все такие же пепельные волосы, прямой нос, выдающиеся скулы и старый шрам, пересекающий левый глаз и бровь четкой бороздой. Наверное, нанесено было чем-то острым — шрам резкий, но идёт по одной линии, не расплываясь рубцом по бледной коже вокруг. — Нормально. Окружающая обстановка давила на него, тревога билась где-то в глотке пульсирующим комком. Саске чувствовал себя уязвимым, чувствовал себя диким зверьком в зоопарке, на которого пришли посмотреть тысячи людей, и вся нервозность кончилась для него привычным механизмом — он закрылся. Покрылся шипами, как заросли терновника; поменял окраску на яркую, предупреждающую, мол, не подходи — убьёт; весь сжался в тугой узел, словно змея перед укусом. Внешне это проявилось лишь скрещёнными на груди руками, хмурым взглядом и односложными ответами. Можно было подумать, что из него так и сквозит волна раздражения и отвращения — избалованный вредный мальчик! — и упустить из виду животный страх, сковавший подростка стальными тросами. Хатаке открывает дверь, пропуская Саске внутрь серой комнаты со столом посередине. — Обито, — Какаши даже не смотрит в его сторону, — Можешь подождать его здесь. — А разве вы меня не должны допросить? Ямато закатывает глаза, цокая языком. — Вас допросят наши коллеги. Мужчина переводит внимание с бывшего друга на стоящего рядом Ямато и вглядывается в лицо нового знакомого. Чёрный ёжик волос, тёмные глаза, крупное сложение. Какаши бледным призраком контрастирует с коллегой, как живое и мёртвое, и Учиха видит в Ямато до боли знакомые черты. Он как Обито, который не попал в аварию — без уродливых рубцов и следов от металла в костях — и не решился поставить на себе крест после смерти подруги. Как Обито, который не бросил Какаши. — Обито Учиха, — он протягивает ладонь, губы изгибаются в странной понимающей улыбке, — Приятно познакомиться. — Ямато Тензо. Неприязнь между ними возникает мгновенно, как по щелчку пальцев, и абсолютно взаимно. Тензо вздергивает подбородок и выдерживает на себе пытливый взгляд тёмных глаз, даже не моргая. — Ямато, — шипит Хатаке, — Пойдём уже. Напарник проскакивает вслед за детективом внутрь, и перед лицом Обито закрывается тяжёлая дверь. Судя по стойкому игнорированию Какаши его присутствия рядом, это происходит не только физически — метафора закрытой двери точно описывает их отношения сейчас. — Саске, нам нужно будет немного подождать, пока подойдёт психолог. И тогда можем начинать, — говорит Какаши. Ямато раскладывает перед собой множество папок, берет лист бумаги и обычный карандаш, ожидая дальнейших действий. — Какой ещё психолог? Саске вжимается в стул, желая в нем раствориться. Провалиться под землю. — Ты несовершеннолетний, — поясняет детектив, — По закону тебя обязан сопровождать психолог во время допроса. Психолог? Ему? Чтобы сейчас при незнакомых людях, жаждущих разобрать его семью до пятого колена, его сидели и раскрывали, словно ореховую скорлупу? Он не хочет говорить с психологами, потому что считает их выводы о людях глупыми, а саму профессию — чистым шарлатанством и законным вымогательством денег. Убеждает себя, что это и есть истинная причина его избегания, а не то, что подросток боится смотреть в своё отражение, боится увидеть там то, что долгое время игнорирует и держит в себе. Согласиться, чтобы как луковицу, слой за слоем добираясь до горькой правды, до того, что Саске не хочет и не может обсуждать с посторонними, выставили напоказ и ещё записали в протокол? А что бы вообще на это все сказал Мадара... Нет. Исключено. — А можно где-то написать отказ? Мне не нужны психологи, — фыркает подросток, отворачиваясь. — Думаю, что это не представляется возможным, — отвечает за Какаши Ямато, исподлобья глядя на капризничающего мальчишку. Если они проторчат здесь несколько часов, просто пытаясь щипцами вытащить из мальца информацию, то это ни на что не годится. — Раз во мне будет копаться ещё и психолог, то я клянусь, что не скажу ни слова! — взрывается подросток, когда детектив с напарником начинают переговариваться. Он впивается пальцами в подлокотники и загнанно дышит. — Тогда у нас появятся подозрения, что у тебя есть что скрывать. Какаши проводит рукой по волосам, приглаживая их, и предлагает компромисс: — Ладно. Давай так. Ты расскажешь нам всё как есть, а мы не будем никого звать, если ты не хочешь, но ты обязан будешь пройти терапию как пострадавший вне стен этой комнаты. Договорились? Саске смотрит ему прямо в глаза и молчит. — Нам нужно разрешение ответственного за него на отсутствие психолога, — шепчет Ямато на ухо детективу, наклоняясь ближе. Придется заполнять бумаги, откладывать допрос, решать, что делать дальше, а это лишняя потеря драгоценного времени, которое они могут использовать для поимки преступника. В принципе, у Ямато ведь есть профессиональная подготовка по психологии. Может, и сойдёт. В любом случае Какаши разберётся с Минато сам. — У него пока нет опекуна. Если что, скажем, что отказывался говорить, — отвечает Хатаке тихо, — Не знаю… К примеру… Застарелая травма от школьного психолога? Тензо согласно кивает, что-то чиркая карандашом на бумаге. — И так. Саске, где ты был в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое сентября? — спрашивает Какаши. Фактически, их убили раньше. Где-то в шесть часов вечера, но вскрылось произошедшее только под утро — убийца к тому времени мог оказаться где угодно. До сих пор непонятно, как соседи не услышали выстрелы, и если услышали, то почему не позвонили в полицию? Криминалисты предположили, что у нападающего был глушитель. — В Детройте. Я гостил у своего двоюродного дяди. — Вы все были дома в эту ночь? — Да. — Кто, если конкретнее? — Я, Обито и Мадара. Мы с Обито вышли из дома только утром, он с Хиданом… — Учиха задумался, — Его напарником, да. Они были на работе. Я ушёл в школу. Детектив хмурится на мгновение, но затем продолжает. — Саске, как ты думаешь, почему соседи не услышали выстрелы? Или не сообщили о них? После вскрытия Цунаде сказала, что Фугаку был убит на месте — одним точным выстрелом в голову. Микото повезло меньше, потому что одна пуля попала в спину, а причиной смерти стала вторая, прошедшая насквозь через заднюю стенку сердца. Скорее всего, женщина убегала. В результатах судмедэкспертизы Цунаде подметила, что убийца, вероятнее всего, был левшой. В крови Фугаку были найдены наркотики. — Потому что мы живем чуть подальше от домов соседей, и они привыкли к нашим постоянным крикам и шуму, — пожимает плечами подросток, — Фугаку один раз достал пистолет, а на вопрос единственного пришедшего соседа ответил, что это был звук от хлопушки. Типа мы праздновали мой день рождения. — И он поверил? — Ага, — скучающе ответил Учиха, — Ещё как. С нами никто связываться лишний раз не хотел. Домашнее насилие — дело того, над которым оно совершается, и Саске уяснил это с малых лет. Никто не приходил на помощь, если слышал плач, никто не помогал, только делали вид, что ничего не происходит. Подросток знал, что единственным, кому он может позвонить, если папа снова начнёт душить маму, был Обито. — А какие у тебя были отношения с родителями? — Отвратительные. — Как вы ладили с Итачи? — Нормально. Какаши и Ямато переглядываются. Тензо откладывает в сторону листы, в которых он записывал ответы подростка. — Саске… Нам нужно чуть больше информации, хорошо? — говорит он. — Если ты будешь отвечать односложно, то мы не сможем получить ничего нового, что помогло бы в расследовании. — Ну вы спрашивайте тогда конкретнее, что вам нужно, — раздражается Саске. Ковыряет пальцем пластиковый стол. — Так мы быстрее поймём, что с Итачи, — пробует Какаши, и Саске клюёт: тут же поднимает голову, садится прямо и слушает. Ямато ручкой выводит: «Реагирует только на то, что связано с Итачи». — Как ты описал бы брата? — Ну... э... Отстранённый. Закрытый, — Учиха поджал губы. Что он мог еще сказать? Последний и единственный раз Итачи и Какаши контактировали лет пять-шесть назад, когда Обито исчез из жизни Какаши (отсек секатором от себя, разрубил топором их сцепленные пальцы, бросил гнить заживо). Это было похоже на шмоток плоти, выкорчеванный из груди. Хатаке просыпался каждое утро с мыслью, что это его наказание, шёл на работу, думая, что это кара за его грехи, а способность дышать — поломка в каком-то из колёс реинкарнации и законе вселенной. Привычно было смотреть на закреплённый в сообщениях диалог с Обито. Непривычно — отсутствие там «печатает». Какаши в какой-то момент находит для себя отдушину — тлеющий мост к остаткам прошлого, который он собирает по кусочкам и бережно хранит, — наткнувшись в фейсбуке на странный аккаунт. Полистав чуть-чуть, почитав посты, он приходит к выводу, что хозяином страницы с фотографиями умерших животных, жуткой поэзией и вырванными из контекста фразами является Итачи Учиха. Об этом говорят те некоторые его фото, где видна половинка лица, закрытая волосами, двор их дома и берег реки Сайото. Соединив небольшую личную информацию и эти посты, Какаши убеждается, что это родственник Обито. Ник Итачи в Фейсбуке был «memento mori». Банально и безвкусно — Какаши уверен, что Итачи мог лучше. В один из таких дней, когда детектив привычно листал ленту чужого аккаунта, где всё больше появлялось фраз «обострение», вкроенных в фото чёрными буквами или просто чередующимися записями. Среди предупреждений Итачи об обострении (Какаши не знал, что это значит, но мог догадываться, что речь идёт о его психическом заболевании) всплывает квадратик с новой непрогруженной фотографией, и Хатаке нажимает на неё, чтобы посмотреть. За секунду он переживает инсульт, инфаркт и тромбоэмболию. На фотографии был Обито, нежно улыбающийся чему-то (или кому-то) за пределами камеры, держащий в руке стакан с ярко-синей жидкостью — химозной, напоминающей гель для стирки, — и плавающими в ней кубиками льда и долькой ананаса. Голубая лагуна? Это какая-то вечеринка? День рождения? Празднование годовщины отношений с его новым партнером? Какаши представляет весёлые искорки в глазах друга, его заплетающийся язык и вес тёплых ладоней на плечах. Образ чёткий, выверенный, потому что каждый раз, когда Обито напивался, то он лез с поцелуями. Но то было давно и неправда. Задумавшись о ловких пальцах Учихи, он сам не замечает, как случайно ставит лайк публикации. Чертыхнувшись, он тут же его убирает и надеется, что Итачи ничего не заметит. Обито на фотографии схуднувший. Прорезались скулы и контур носа с небольшой горбинкой. Ладонь, держащая стакан, со стороны запястья густо оплетена зелёными ветками вен. Какаши в очередной раз швыряет себя в эту безнадежную привязанность. Звук пришедшего уведомления приводит его в чувства. Детектив прищуривается, открывает вкладку с сообщениями. memento, 03:25 «Не думал, что моя страница будет интересна такому, как вы» Мужчина напрягается. Он читает входящие, не заходя в диалог. memento, 03:26 «Какаши Хатаке?» memento, 03:26 «Я знаю, что это вы» Ник Какаши не состоял из имени и фамилии, из слов и словосочетаний — там было лишь «copy», которое он придумал, взглянув на первый попавшийся предмет на рабочем столе. Скорее всего, его выдала подписка на старый аккаунт Обито, от которого он так и не нашёл в себе сил отписаться. memento, 03:27 «Следите за мной?» memento, 03:27 «Зачем вы заходите на мою страницу?» Хатаке с замиранием сердца смотрел на всплывающие уведомления, выйдя из сети. memento, 03:28 «Ах, дело не во мне» memento, 03:28 «Хотели узнать, как дела у Обито?» memento, 03:29 «Знаете, мир рушится» memento, 03:30 «Небоскрёбы падают. Люди умирают» memento, 03:31 «Я схожу с ума» изменено memento, 03:50 «Вы не знаете, какой Обито человек» изменено «Вы ничего не знаете» memento, 03:51 «Какие вещи он делал» изменено Итачи стирает все сообщения, и Какаши захлопывает ноутбук. Во рту вяжет чем-то горьким и неприятным, Хатаке нервно кусает себя за фаланги пальцев. Что взять с ненормального — а Итачи ведь был ненормальным — в период обострения? Наверное, бред и паранойя усилились, и ему нужно было все это вылить на кого-то, и тут как раз подвернулся Какаши с его внезапным лайком в полчетвёртого ночи. Но что-то не давало Хатаке спокойно уснуть той ночью. Все оправдания, что он строил у себя в голове, рушились о какое-то сомнение. Он ведь тоже не думал, что Обито бросит его одного, улизнув под утро в белёсый туман, так в чём же гарантия его уверенности в том, что то, что написал Итачи, — это правда и не стоит защищать Обито? Или записки сумасшедшего не имеют под собой какой-либо истины? На следующий день Итачи удалил страницу. Так Какаши узнал, что он снова слёг в больницу с обострением симптоматики его расстройства. Как можно было описать его одним словом, обозначить в какую-то рамку? Больной? Ненормальный? Знающий слишком много? — Какие отношения у него были с родителями? — С Фугаку у нас обоих были натянутые отношения, но мама Итачи всегда выделяла, хоть этого не признавала... Он все-таки первенец и желанный ребёнок, которого она долго не могла оставить в покое со своей гиперопекой. Сыновья были заперты в абьюзивной среде, где тиран-отец не позволял им полностью адаптироваться к окружающему миру. Для матери же существовал только Итачи, которого она родила ещё в то время, когда Фугаку был адекватным, она была не несчастна, и какое-то будущее они строили вместе. Саске она не хотела рожать, и ему иногда кажется, что для Микото он никогда и не рождался. Но на все «тебе на меня все равно» сына она обижалась и говорила, что он все выдумал и просто хочет привлечь внимание. Саске чувствовал ее раздражение, когда у него что-то не получалось, и как мама его скрывала, но ей не всегда это удавалось. Он видел холод в свою сторону в те моменты, в которых Итачи получал тепло. Наверное, для глубинных слоев психики Микото Саске и правда умер тогда, в больнице во время аборта. А этот ребёнок перед ней какой-то чужой, другой. Ненастоящий. Так и почему она должна о нем заботиться? — Натянутые отношения — это как? — уточняет Какаши. — Он пил как проклятый, и мы его не устраивали как сыновья. Постоянный ор и побои. — Что ты чувствуешь по поводу случившегося? Саске потёр переносицу пальцами, сгорбившись. Он метался между отчаянием и чувством свободы, метался между желанием расплакаться и рассмеяться. Как по лезвию ножа. Чуть-чуть накренишься в одну сторону, и кубарём свалишься в это чувство. — У нас есть такая вещь, как Шаринган. Дебильная старая традиция, которую мы зачем-то соблюдаем. Какаши смотрит на него с таким удивлением, что Ямато даже не успевает записать очередную заметку. На его тихое «что?» детектив не реагирует. — Я в курсе, да, — Хатаке перебивает подростка, — И эта метка как вечное напоминание о скорби. Просто у Какаши на груди расцветает такая же метка, и он бессознательно кладёт туда руку, надавливая пальцами в ее центр, откуда расползаются линии чернил. Он не Учиха и никак с этой традицией не связан, но передать ему Шаринган целиком и полностью было идеей Обито после смерти Рин. Потому что, говорил Обито, эта потеря для них обоих, и метку они тоже должны разделить. Он назвал это подарком, провел ритуал и наутро исчез. Сколько раз после этого Какаши стоял на кухне, крепко сжимая рукоять ножа, чтобы вырезать эту глупую татуировку — подарок ушедшей любви — и забыть как страшный сон, но так и не смог. Шаринган был подтверждением того, что Обито ушёл, и тем единственным, что он ему оставил. Какаши хотел забыть — и поэтому хотел метку содрать. Это было доказательством той ночи — произошедшего тогда в комнате — и их прошлой дружбы, и поэтому Какаши не мог ничего с ней поделать. — И про слепоту? — интересуется Саске. Если этот детектив в курсе про их традицию, то и должен знать про неприятную болячку в виде потери зрения на короткий промежуток времени как реакция на яркие негативные эмоции. Это называлось истерической слепотой, и кому-то из предков Учих не повезло ее себе заполучить, передавая всем потомкам по наследству, а Учихам и так вообще мало везло с наследственностью: расстройства личности и проблемы с глазами давали о себе знать в каждом поколении. — И про слепоту, — подтверждает Какаши. Ямато перестаёт понимать происходящее и ждёт окончания допроса, чтобы напарник ему все объяснил. Наверняка все эти познания связаны с Обито. — Ну вот к чему это я. Из-за них Шаринган я бы точно не получил, — тихо добавляет подросток. Саске надеется, что ему удалось объяснить хотя бы толику того, что он чувствует. — А с Итачи? — спрашивает Ямато. У Саске подрагивает нижняя губа, кончик носа, и он опускает голову вниз. Пульсация в невидимой пуповине бьется грохотом в ушах. — Саске, а бывало такое, что Итачи срывался на тебе? — медленно подводит к сути детектив. — Ну, как у всех братьев. Бывало ругались, да. — Замечал ли ты за братом какую-то неприязнь к родителям? Быть может, он что-то говорил? Лицо Саске застывает маской, его тело деревенеет, как статуя, и он не может сдвинуться с места. По ощущениям даже лёгкие забывают, как дышать. — Стоп, вы что… — глаза расширяются, рот кривится в отвращении. У Итачи мягкие длинные волосы, шелком растекающиеся по худым плечам. Взгляд у него пустой — будто бы сквозь тебя — и тяжелый из-за нависшего века и очерченных линий на коже, тянущихся вплоть до уголка рта. Поэтому когда Итачи улыбался — он улыбался ещё и глазами, переставая быть похожим на живого мертвеца. «Иногда я жалею, что ты мой брат». У Саске в голове волком воет отчаяние. — Вы думаете, что Итачи убил их? — он срывается на крик, зажигается как спичка, — Чего вы от меня хотите?! — Саске, мы ничего пока не думаем, — спокойно разъясняет Какаши, привстав со своего стула, — Это обычный процесс следствия, в котором мы рассматриваем все возможные варианты. Успокойся, твой брат не в федеральном розыске. — Вы подозреваете его, — одними губами произносит Саске от шока. — Как и всех вокруг. Ты, Мадара и Обито снимаетесь с подозрений, потому что у вас есть алиби и наши сотрудники его проверили. Можно было списать все на то, что они были в Детройте — а это уже алиби — но дорога оттуда до Колумбуса занимала около четырёх-пяти часов. Убийца вполне мог вечером сделать свои дела и уже через пару часов скрыться в другом штате. Но это были просто домыслы. Основные подозреваемые — жители города, в котором всё произошло. Учиха дёргается, закрывает глаза, чтобы на той стороне снова увидеть брата, хоронящего кошку в коробке из-под кроссовок. — Как думаешь, Итачи способен совершить такое? — Саске уже не соображает. Он слышит эту фразу сквозь шум собственных мыслей, и она становится последней каплей. Итачи останавливается на лестнице и оборачивается после вопроса младшего брата. В его глазах мелькает тень чего-то страшного. «Однажды я точно убью его». У Саске внутри всё резко обрывается. — Эй-эй-эй, молодые люди! В дверях показывается незнакомка. Она заходит, громко стуча каблуками по полу, и становится возле испуганного Саске. Зелёный брючный костюм, облегающий крупные бёдра, и волны огненно-рыжих волос, собранные на затылке в идеальный пучок — женщина выглядела просто сногсшибательно, иначе и не скажешь. — Мито Узумаки, адвокат Учихи Саске, — громко объявляет она, оперевшись сзади на стул подростка руками, — Что это вы сделали с несчастным мальчиком? И где психологическая помощь, оказываемая в таком случае? Ямато и Какаши не успевают ничего ответить, как Мито склоняется к Саске и почти что щебечет: — Ты много им сказал, миленький? — Чего вы хотите? — устало спрашивает Какаши. Ямато уже собирает вещи. Женщина вдруг выпрямляется, серьёзно взглянув на детектива, и твёрдо отвечает: — Выйдите и дайте мне поговорить с моим подзащитным. Впредь без меня он вам больше ничего не скажет. Они с Мито виделись нечасто, потому что Мадара на дух ее не переносил (как, впрочем, и всех женщин) и использовал любую возможность, чтобы она не переступала порог его дома. И это несмотря на то, что Мито была женой его лучшего и единственного друга. На самом деле Мито и Мадара — это один и тот же человек разного пола. Саске даже не удивился бы, если бы оказалось, что они разлученные при рождении брат и сестра. Вкус Хаширамы не назовёшь иначе как извращённым. — Когда мы последний раз виделись, ты был на голову ниже! — как только Какаши и Ямато скрылись за дверью, Узумаки сразу подобрела, — Чужие дети быстро растут. Ее сердце сжалось от одного только вида Саске — бледного от испуга, такого нескладного и сутулого. Как птенец с поломанным крылом, выпавший из гнезда. — Соболезную, птенчик, — Мито садится рядом с подростком на свободный стул. Приобнимает его, — Мне очень жаль, что тебе приходится проходить через такое. Саске смотрит перед собой, даже не двигаясь. — Спасибо, — выдавливает он из себя, — Вы пришли очень вовремя... — Меня попросил твой дорогой дядюшка Мадара. Представляешь? — Узумаки расплывается в хитрой улыбке, — После этого я тут по кирпичикам всё разнесу, если потребуется. — Не знаю, способен ли он на это, но Мадара, по-видимому, тебя очень любит. Саске хмыкает. Этим разве можно гордиться? — До сих пор загадка, как он со своим нарциссизмом умудрился согласиться на то, чтобы я была адвокатом, — покачала головой Мито, — но сейчас не об этом. Узумаки указывает пальцем в сторону двери. — Этот Какаши, зараза, умный тип. Он если взялся, то как псина вцепится — и фиг отпустит. Мито знала, что Какаши Хатаке очень способный детектив. Он был учеником Кушины, младшей дочки ее тетки, и потом перебрался в академию вслед за Минато, который лично пригласил его работать на себя. Потому что таких ребят понапрасну терять никто не хочет, и Какаши себя окупил уже сотню раз. — Ему не за что браться, — отвечает подросток. Рука Мито гладит его по жестким волосам, и он еле держится, чтобы не отстраниться. — Удивительно, что твой брат из раза в раз возвращает меня. Уже дважды, но косвенно, веду его дело. В первый раз у меня вышло доказать его невиновность, но сейчас, думаю, можно использовать заключения психиатра и скосить ему немного... Поток слов Мито обрывается, потому что Саске все-таки дёргается, освобождается из ее ласкающей руки и затравленно хлопает глазами — осталось лишь оскалиться для полноты картины. — Что? — В убийстве Изуми он был главным подозреваемым, — Узумаки говорит шёпотом, оглядываясь по сторонам. Итачи видели последним рядом с Изуми, и на месте преступления были найдены его отпечатки пальцев. Но Мито не говорит этого, как и не говорит того, что даже собственная мать не могла с уверенностью сказать, что Итачи никого не убивал. Саске был тогда совсем маленьким и наверняка ничего не помнит. — Саске, знаешь, что общего между месячными, злоупотреблением сладким и стероидами? — Узумаки убирает заколку с волос, распуская их. Пытается отвлечь подростка, увести от болезненной темы. — Я не знаю, — твёрдо отвечает он, а потом замолкает, немного подумав, — Не знаю... Гормоны? — Почти, — тепло говорит Мито, — Все эти вещи использовались для защиты в суде. Саске чувствует в горле клубок раздражения от собственной глупости. От бессилия и беспомощности. — Нашей главной задачей будет диагноз. Почему они вообще обсуждают тактику защиты Итачи в суде? Почему Мито говорит «скосить»? Причём здесь его диагноз, убийство родителей и смерть Изуми? Саске отворачивается, силы неумолимо его покидают. Как же объяснить всем этим людям, что Итачи не виноват? Что он ничего не делал и сам наверняка находится в опасности? Его нужно искать, а не обвинять! Но как бы Саске ни старался, он не мог просто принести к судье на стол всю свою любовь, боль и воспоминания о брате, не мог показать то незримое, что их связывает и убежденность в том, что никто не видит Итачи Учиху так, как видит он. Дождь за окном. Тушка кошки. Жалость Итачи. Коробка из-под кроссовок. Толстовка с красными иероглифами. Я жалею, что ты мой брат. Даже если Саске будет единственным, кто будет верен Итачи, то он готов выступить за брата против всего мира. И если никто им все-таки не поверит, он прыгнет за старшим в самое пекло. *** Как только Саске скрылся за дверьми допросной комнаты, Обито пошёл на поиски того, кто мог бы помочь ответить на некоторые его вопросы. Наверняка этот «кто-то» не сильно ему обрадуется. — Привет. Шизуне отодвигается от компьютера, смотрит через плечо и снова берётся за работу. Мимолётный взгляд — всё, что она ему дарит. — Ты что-то хотел? — она не скрывает раздражения в своём голосе. — Да, — отвечает Обито, привалившись плечом к стене, — Хотел. — Если это связано с Какаши, то можешь даже не пытаться. Лучше сразу вали. А раньше они с Шизуне любили ходить выпить пива по выходным, оценивали проходящих мимо девушек и оставались помогать Цунаде с заполнением ее бумажек. — Шизуне, я... Она равнодушно отпивает кофе из чашки и продолжает работать. — Я пытался! — Мгм... — невнятно бормочет Като. — Я сделал этот шаг, но он его не принял! — Никогда в жизни не поверю. — Но придётся, — говорит Обито. — Я набрал ему, высказал абсолютно всё, что я думаю, и он слышал меня. Он ответил, что слышит! — И? Обито тогда чуть ли не облизывал свой телефон, шептал в белой горячке извинения. Горькое «люблю» и «прости» выскальзывали из его рта прежде, чем успевали сформироваться в голове цельным предложением. Он лежал на полу своей комнаты, дрожа от холода из открытого окна, но не находил в себе сил даже дотянуться и прикрыть его. Тело было ватным, вязким, как размокшая в воде бумага, и он цеплялся за телефон одеревеневшими пальцами. Пьяный угар в голове требовал вернуть Какаши и оказаться рядом с ним, представлял возле себя лежащего друга, осуждающего за очередную бутылку джина. Учиха понимал, как много он разрушил, как много ему предстоит, чтобы вернуть хотя бы половину потерянного, но в тот миг — в тот миг, свернувшись калачиком с приличным промилле алкоголя в крови — он готов был со всем этим справиться. Ободрать кожу через тернии к звёздам. Но когда после всех признаний об ошибках Обито попросил не отключаться, если у него есть шанс, и Какаши сбросил трубку, то что-то тогда перевернулось в его голове. Вся спесь и желание вернуться в миг растворились, потухли, как обгоревшие останки деревьев после вспыхнувшего пожара, оставив после себя зияющее тёмное ничто. Те гудки — звук рухнувшей надежды. Обито много раз терял ее, чтобы знать, что бороться дальше нет смысла: когда увидел холодное тело Шисуи в карете скорой помощи и окровавленную Рин, и поэтому сдался. И все за это теперь смотрят на него как на врага народа. — И он отключился. На мой вопрос скинул трубку. Шизуне замерла, обернулась и скривила губы в презрении: — Обито, даже если вообразить, что это правда... Ты реально хочешь сказать, что вершиной твоего раскаяния и желания вернуть всё был телефонный звонок? Единственный? У Обито заныло в желудке. — Ну... А что мне ещё нужно было делать? С каждым его словом гримаса презрения на ее лице становилась всё более явной. — Для начала перестать врать и бегать от самого себя, — выплюнула Шизуне, словно сделав одолжение. На что вообще этот придурок надеялся? Какаши прошёл через ад, чистилище и снова ад, чтобы Обито приходил и говорил, что побоялся сброшенного звонка? Что за шесть долгих и мучительных для Хатаке лет это стало единственным шагом для примирения? — Вообще не понимаю, что он нашёл в таком, как ты, — говорит Шизуне, но червячок сомнения уже поселился в ее голове. Если это правда, то почему Какаши никогда не упоминал об этом? Почему Какаши не рассказывал, что Обито звонил ему, но он не захотел продолжать? Да, он скрытный, многое держит в себе, но такое он точно не умалчивал бы, и Шизуне в этом уверена. И главный вопрос. Как Какаши, умирающий от своих чувств, мог просто проигнорировать Обито? — Кому нужен изуродованный? — интересуется Учиха. Он указывает пальцем на повреждённую часть лица. — А я сейчас не про внешность, — язвит Шизуне. Ей отчего-то сильно неприятно, кажется, будто она не знает своего лучшего друга. — В твоём случае это меньшая из проблем. Обито злится. Он отходит от стены и нарочито громко говорит: — С хуя ли кому-то нужно вообще ваше понимание? Уходит, захлопнув дверь за собой с таким стуком, что стены задрожали. Не хотят вдаваться в подробности и судить только с одной стороны? Хотят надевать белое пальто и судачить о том, какой он плохой, злой и ничего не заслуживающий? Ну и пусть, похуй, абсолютно похуй, главное — это Какаши. А что подумают остальные, Учиху не касается. Пройдя по коридору обратно, Обито надеялся, что Саске уже закончил и ему удастся поддержать мелкого, выловить Какаши из лап его друзей (особенно этого мерзкого Тензо, вертящегося вокруг него хвостиком) и вновь попытаться поговорить. Какого же было удивление мужчины, когда у допросной сидел дядя и хмуро разглядывал одну из брошюрок, лежащих на небольшом столике. «Что делать, когда кажется, что ничего не имеет смысла?» — гласила надпись на глянцевой бумаге. — Мадара? Неуложенные волосы, небрежно заправленные за ухо, дядя попытался скрыть под густым слоем лака и геля. — О, чего ты так удивляешься? — скривился мужчина. — Меня вчера также уведомили, что я должен явиться в участок. Понимаю, что двое трусливых мальчишек тихонько вышли, чтобы ненароком меня не разбудить и поехать одни, но вот я здесь. Он закатил глаза, отбрасывая в сторону недочитанный буклет: — Можешь начинать трястись от страха. Бумажка согнулась надписью так, что было видно только «ничего не имеет смысла». — Да мне было насрать, проснёшься ты или нет, у нас не было времени ещё тебя ждать, — фыркнул Обито, скрестив руки на груди. Бесит, что им пришлось лишний раз взаимодействовать с дядей, хотя он попытался этого момента избежать. Но то, что дядя всё сразу же раскусил, бесило куда сильнее. Ну, как учил сам Мадара: если врешь, то ври до последнего. — Оправдывайся, щенок, я ж твою ссыковость на собственной шкуре уже лет тридцать проверяю, — хмыкнул мужчина, глядя на заткнувшегося племянника. — Просто ты никогда не умел это признавать. Обито всегда реагировал одинаково — и в десять, и в двадцать, и в тридцать лет. Как только слова дяди казались ему ядовитыми, как только они задевали его или неприятно кололи кожу, то он тут же скрещивал руки — закрывался — и хмуро смотрел исподлобья, насупившись. Мальчик никогда не мог простить дяде насмешек над своими недостатками, и тот же мальчик, живущий ещё где-то внутри Обито, всё также это не признавал. — Ну и что тебе сказали? — нехотя спросил Учиха. — Я был на опознании, теперь жду их часовых расспросов о том, какие у нас были отношения с Фугаку. — И как там..? — Дыра в башке, дыра в спине. Чего ты хочешь услышать, не пойму? Цунаде сказала, что стреляли с достаточно близкого расстояния, и что стрелок умеет обращаться с оружием. — Хоть что-то стало известно об убийце? Улики? — А. Он левша, — вспомнил Учиха. Левша? В жизни Обито на удивление их было достаточно, чтобы внимание сконцентрировалось не только на одном человеке. Кабуто, Хидан, тот странный чувак из психушки и... Итачи. Господи, Итачи был левшой. — Цунаде больше ничего не сказала? — Неа, — Равнодушное до этого лицо Мадары вдруг преобразилось. — Кстати, ты знал, что она двоюродная сестра Хаширамы? Знал, конечно, они же работали вместе несколько лет. Хаширама был такой яркой личностью, что укрыться от одной с ним родословной было бы просто невозможно. — Ну, они же оба Сенджу, — задумчиво произносит Обито. Мало ли как отреагирует дядя на эту информацию, потому что его реакцию на лучшего друга никогда невозможно было предугадать: она варьировалась от сильнейшего раздражения до абсолютного восхищения. — А я сначала не поверил, — кивнул мужчина. — Она похожа на его жалкую пародию. Пыль под ногами. Мито и то лучше. — Мито? — удивился Учиха. — Она здесь? — С Саске, — Мадара кивнул в сторону закрытой двери. Мито славилась тем, что мастерски задерживала вынесения приговора, находила лазейки в толстом своде законов и умела преподнести себя наилучшим образом. Нет, конечно, она бесспорно профессионал своего дела, но сейчас им нужно совсем не это! — Зачем ты ее привёл?! — Обито уставился на него в неверии. — В смысле зачем? — огрызается дядя. — Дорогой племянник, мне тебе сейчас основы юридической структуры объяснять и на пальцах показывать, кто такие адвокаты? Обито качает головой. — Зачем ты лезешь туда, куда не надо? — он устало прикрывает веки и трёт их. — У нас времени в обрез, а ты дело ещё больше тормозишь! Было глупо полагать, что Мадара позволит кому-то взять над всей семьей власть и выйти из-под его контроля. Что, похоронив Изуну, у которого был пунктик на сохранение традиций предков и остервенелое желание всё своё держать в себе, он не перенял бы все его жуткие привычки. — А ты хочешь, чтобы нашу семью под лупой рассматривали? — точно как младший брат рассуждает. — Спрашивали всё подряд, что в голову взбредёт? Учиха бы даже не поверил в это, если бы не знал своего родственника и не жил с ним вместе более десяти лет. В моменты трагедии никто не задумывается об общественном мнении, которое возникнет о его семье. Никто не думает, что вдруг вскрытые наружу факты и давно забытые тайны опорочат фамилию, осквернят род. Но Мадара думал об этом, и что самое главное — для него эта мысль была первой и определяющей остальные. — Твои тупые взгляды могут стоить Итачи жизни, а ты, блять, распинаешься о том, что не хочешь, чтобы все знали подноготную нашей сумасшедшей семейки? — Возмущается Обито, встречаясь с равнодушным взглядом дяди. — Тебя хлебом не корми — дай на травмы из-за семьи пожаловаться, — язвят в ответ. В глаза снова бросается «ничего не имеет смысла» на яркой брошюрке, и Обито прокручивает в голове недавний диалог с Шизуне. — Мадара, Какаши не задаст ничего лишнего. Он понимает, что Саске ребенок, — дыхание на секунду сбивается, будто Учиха не может подобрать подходящих слов, — И ну… Это же Какаши. — Да хоть Кеннеди собственной персоной — мне поебать. Будет так, как я сказал, — грубо ответил дядя, — И с каких вообще пор ты вдруг стал переживать за Итачи? Обито в растерянности потирает затылок. Волна жгучего стыда мгновенно расползается вверх по шее, окрашивая щеки в пунцовый цвет. — Всегда, — тихо говорит он. И сам себе не верит. В этот момент Мадара откидывается назад, запрокинув голову, и, потрясая копной волос, как гривой, громко смеётся. От души так, словно от хорошей шутки. Обито, кажется, теперь весь выкрашен в румянец. — Трясёшься за своих скелетов в шкафу, — ворчит он, — И из-за этого вечно всё портишь. Старший Учиха, смаргивая слёзы от смеха, поворачивается к племяннику, широко улыбаясь: — Иди поплачься психотерапевту. Скажи, что большой злой дядя не любит, когда выносят сор из избы, а тебе хочется поныть о том, какой он плохой. *\*\* — Сакура, сделаем уроки сегодня у меня, а? Девушка задумчиво смотрит на друга. Она шарит в карманах куртки, подушечками пальцев проходясь по поверхности напиханных туда вещей. Холодный металл ключей, гладкая карточка, мягкие бантики на заколках и — наконец! — шелестящая упаковка сладкого леденца. — Мама приготовила яблочный пирог, даттебайе! Ты просто обязана прийти! — не унимается Наруто, складывая ладони в умоляющем жесте. — Блин, ну не знаю, Нару, — пожала плечами Сакура, шурша оберткой, — Мы с утра повздорили с папой, поэтому он может не пустить. Девушка откидывает волосы, лезущие в лицо, и закидывает леденец в рот. Отрастить чёлку она хотела давно, но совсем не подумала о связанных с этим неудобствах: постоянно мешающие пряди, которые болтаются ни туда ни сюда. Единственным спасением были заколки. — Поиграем в приставку, — легонько толкает ее плечо Узумаки, заговорщически спускаясь до шёпота. Сакура слегка улыбается. Её губы блестят, покрытые слоем розового сиропа из-за липкого леденца. — Но, думаю, если Кушина могла бы попросить, то мне бы разрешили. Наруто пищит от радости, подпрыгивая на месте. — Да! Есть! Мама точно их уговорит! Скажу ей набрать, как дойдём домой! — Но! — Харуно выставляет перед его носом палец, — Я не хочу играть в «Мортал Комбат». Наруто косится на её палец, затем на неё, и снова на палец. И так страдальчески выдыхает, что Сакура легонько шлёпает его по щеке, чтобы пришёл в себя. — Ну-у-у... И во что тогда мы будем играть? — В человека-паука! Ты видел новую обнову? — Смотрел пару обзоров. Тебе повезло, что я ещё не начал ее проходить, — усмехнулся Наруто, — Нам, кстати, надо бы пройти через папу, чтобы я поздравил Какаши. — А у него день рождения? — Вчера был, ага... Но он не отвечал на сообщения и звонки, поэтому мама сказала сходить и поздравить его лично, — он шмыгнул носом, — Папа говорит, что Какаши просто был очень занят. Якобы у них с их новым делом много работы. Сакура остановилась, Наруто остановился следом за ней. Он вопросительно взглянул на девушку, неуверенно растирающую ладони друг об друга. — Ты хочешь прямо сейчас пойти туда..? — Ага. Готова встретиться с Саем? — хитро улыбается Узумаки, играя бровями. Сакура раздраженно заправляет волосы за ухо, дёргая молнию куртки вверх и доводя ее чуть ли не до самого подбородка. Куртку такую же розовую, как и ее волосы, ее покрасневшие от холода щеки и заколки — да, вся она, Сакура Харуно, ассоциировалась с розовым, будто для того и рождённая, чтобы носить на себе этот цвет. Но внешность обманчива, потому что за всей этой зефирной воздушностью скрывается тяжёлая рука и излишняя вспыльчивость. Чем-то Сакура очень напоминала Кушину, только внешность второй не была столь изящна и наивна. Огонь он и есть огонь. — Очень смешно, Наруто, — прошипела девушка, — Если тебе нужно идти прямо сейчас, то иди. Я здесь подожду. Наруто покачал головой и хлопнул себя по лбу. — Все-таки из-за Сая. — А надо было сразу мне сказать! — пискнула девушка, — Я сейчас выгляжу как чмо и не хочу заходить к твоему отцу на работу в таком виде. — Не к моему отцу, а на работу, где есть Сай. — Ой, да ладно тебе! — Сакура провела ладонью по горящим щекам, — Да, не хочу в таком виде предстать перед Саем, доволен?! Она вышла гулять с Наруто в своих неизменных синих джинсах, объемной толстовке — конечно же, розовой — и надела на ноги поношенные кеды, просто потому что их было не жалко, а погода осенью оставляет желать лучшего. Сакура не красилась, только расчесалась, и ее бросало в холодный пот от одной лишь мысли, что Сай может ее увидеть. Светлые брови, почти незаметные на лице, если их не подкрасить карандашом. Выскочивший прыщ на лбу, как назло, ещё в разгаре воспаления, горел сигнальным фонарем. — А что в твоём виде не так-то? — спросил Наруто, — Очень красиво. И он спрашивал искренне, поэтому не понимал резкой негативной реакции подруги на это. Она отмахивается, закатывая глаза, но ему все равно непонятно, что в ее внешности на данный момент было не так. Наруто не видит брови, которые нужно рисовать каждое утро. Он не замечает прыщ, который для самой Сакуры сейчас кажется самой очевидной вещью на всем белом свете, он не видит налипшей грязи на старых кедах и волосы, нещадно закалываемые невидимками со всех сторон, чтобы не топорщились. — Зачем так из-за него нервничать? — буркнул Узумаки, пожав плечами, — Мне вообще кажется, он по мальчикам… Сакура качает головой. — У меня гей-радар работает на ура. Он не гей, Наруто, — объясняет она как ребёнку. Сай круто одевался, хоть и немного специфично для парней в их округе — в жару даже не брезговал носить кроп-топы. — Ты меня с потрохами за него сожрешь, — обиженно говорит Узумаки. — Сожру. Они идут по улице, огибая одно из придорожных кафе, и переходят дорогу на сторону, где на парковке скопилось множество полицейских машин. Возле входа в департамент вдруг мелькнула фигурка темноволосого парня. Он стоял, облокотившись спиной о машину, прикладывал ладони к глазам, а потом опускал. Прикладывал — опускал, прикладывал — опускал. Будто умывался, но без воды — воздухом, видимо. Даже с такого расстояния было видно, что с ним что-то не так. Его движения напоминали нервные жестикуляции студентов перед ответом на экзамене, выдавая собой сильную тревогу. — Он на нас смотрит, да? — шепнула Сакура. Наруто неуверенно кивнул. У незнакомца будто на лбу красными горящими буквами была надпись «вас заметили», потому что он смотрел прямо в сторону идущих друзей. Даже не моргал. — Че за чувак? И нахера так пялиться? Узумаки начинало раздражать то, что парень смотрел так открыто, и он разглядел в этом вызов. Зачесались кулаки. Хотелось преподать этому придурку урок, что никто впритык не пялится! Это некрасиво. И за такое получают в глаз. — Он похож на эмо. — Он похож на Сая! — удивилась Харуно. Она немного прищурила глаза, наблюдая за парнем, а потом схватила Наруто за руку, останавливая. Подруга чувствовала, что Узумаки начинает вскипать и готов пойти прямо навстречу к незнакомцу, но ведь он не просто так стоит у полицейского участка и выглядит потерянным? Мало ли что могло случиться... И выяснять отношения тут ни к чему. — Саске! — слышится чей-то громкий мужской голос прямо из-за приоткрытых дверей департамента. Вдруг парень резко вскинул голову в сторону входа, потерял всякий интерес к идущим Наруто и Сакуре, и пошёл в сторону того, кто его позвал. — Бля, это очень знакомый голос, — задумался Наруто. — Мне кажется, ты уже перебарщиваешь с поиском сходств, — пожала плечами Сакура, копаясь в кармане из-за оставшихся конфет. — Нет, я точно знаю этот голос. Я просто не могу вспомнить, чей он, — нахмурился Узумаки, пытаясь понять, где его слышал. Парень скрылся в здании, и Наруто смотрел ему вслед. Долгий взгляд, тяжесть которого он ощутил на себе даже с такого расстояния, и тёмные волосы заставляли его память лихорадочно хвататься за любой образ, похожий на незнакомца, чтобы восполнить какой-то невидимый пробел в воспоминаниях. — Пойдём быстрее играть, а? Какаши поздравишь вечером, — поторапливала его Харуно, встревоженно оглядываясь в сторону департамента. Не хватало только, чтобы они ещё и Сая застали. — Да у него день рождения и так вчера был, а я ещё — — Пошли! — хлопнула она его по спине, заставляя идти, и Наруто повиновался. Но голос никак не выходил у него из головы. Он определённо был связан с чем-то, о чём Узумаки уже очень давно не вспоминал. **** Какаши вернулся домой только поздней ночью. Валящийся с ног от усталости, он выполз из машины и побрёл к крыльцу, подсвеченному тусклым светом настенного фонаря. Сбоку мелькнуло движение, какая-то тень, которую Хатаке заприметил, как только открыл дверь автомобиля. Тяжёлый день, ночь, жизнь — всегда важно было оставатьсяначеку. — Ты знал, что сталкинг в законе не приветствуется? — спросил Какаши, поднявшись по ступенькам. Он остановился у подъезда, повернулся в сторону шуршащих кустов. Обито выплывает из тени, материализуется перед Какаши широкоплечей фигурой. — Я просто ждал тебя. — Ждал? — вскинул брови Хатаке. Почесал щёку и с удивлением обнаружил, что под пальцами неприятно закололо. А ведь брился совсем недавно. Время ускользало, уплывало из-под ног пенистой волной, а он и не замечал. — Хотел передать подарок. Ну, — Учиха замялся, — лично. — Так мы вроде виделись уже сегодня. Обито пробыл в отделении достаточно долго, пока его не вызвали на допрос, но с Какаши они больше не пересекались. — Это другое. В его руках была запечатанная пачка сигарет и зажигалка с каким-то нелепым принтом — наверняка что-то классное в понимании Обито, на что Хатаке было плевать. — Сигареты? — усмехнулся Какаши. — Знал, что другое не примешь. Детектив поджал губы. Хотел что-то сказать, приоткрыл рот, но так и не нашёл слов. — А-а... да похер. Давай, — Хатаке отмахнулся и взял пачку, тут же сунув её в карман. Обито выдохнул с облегчением. Если друг не разорвал к чертям несчастные сигареты и не послал его, то можно считать это хорошим знаком? — Ну чего стоишь? Входи, — бесцветно говорит Хатаке и толкает дверь, проходя внутрь. Учиха осторожно проскальзывает следом. Узкий коридор с крохотными дверьми по бокам. Слепящий белый свет, как в реанимации. Обито идёт по лестнице по наитию, даже не смотря на спину Какаши, мелькающую впереди. Они проживают тот самый день наоборот. Обито не уходит, а поднимается, Какаши не бежит за ним следом, а идёт впереди, узкий коридор не заканчивается подъездной дверью, туманом и признанием, растворившемся в воздухе без ответа, а ведёт прямиком в квартиру Хатаке — обратная перемотка видеокассеты, ретроспектива на личную трагедию. То, что могло бы их спасти. Наконец, Какаши останавливается у квартиры в конце коридора и, звякнув ключами, жестом указывает Учихе заходить. — Тут ничего совсем не изменилось, — тихо сказал Обито, разглядывая прихожую, пока разувался. Всё такие же светлые тона, ключница с брелоком в виде собаки, полуживой цветок в углу коридора и не оттирающееся пятно на стене, прикрытое картиной — из-под деревянной рамки выглядывал завиток кляксы. Надо было знать, куда смотреть, чтобы подметить, — и Обито знал. — Да? — равнодушно спрашивает Хатаке, скидывая верхнюю одежду. Конечно же, он знает, что всё осталось таким же, как когда ушёл Обито, потому что попытался сохранить каждую пылинку, связывавшую его с прошлым. И не забыть. Господи, только не забыть. — Ты живёшь один? Какаши на секунду хмурится, думает, отвечать ли на этот вопрос или нет. — Сейчас да, — ответил он. Хотел добавить «а если и нет, то какая тебе, нахрен, разница?», но решил оставить на потом. — Сейчас? — не унимался Учиха. Уникальнейшие они люди, конечно — сначала ножом все кишки искромсают, а потом спрашивают, почему болит. Какаши пожал плечами. — У меня был кот, — нажал на выключатель, и кухня показалась из темноты, — Звали его Обито, кстати. Учиха остановился в дверях, не решаясь пройти дальше. Будто бы его что-то ещё могло смущать. — Звали? — Убежал, — улыбается Какаши. Включает чайник, облокачиваясь о столешницу, и разводит руки в стороны. Обито закусил нижнюю губу. Какаши пальцами впился в стол. — Долго ты ещё будешь притворяться, как тебе интересна моя жизнь? — Какаши... — Обито делает шаг назад, но Хатаке отходит вглубь кухни. Чувство злости разгорается с новой силой: он смотрит на старого друга и видит там того, кто его оставил. Годы ожидания бурлят в нём тёмной густой желчью. — Даришь подарки, ждёшь у подъезда, пытаешься заговорить, а для чего, а? Я же сказал, что мы сами справимся, мне твоя помощь ни к чему. Чайник начинает вскипать, а виски Какаши простреливает резкой вспышкой — сдающие нервы провоцируют головную боль. — Я не хочу идти к Минато, а решить всё мирно, — продолжает стоять на своём Учиха. Его не смущает ощерившийся Какаши, находящийся прямо возле кипящего чайника. Единственное, о чём он думает, так это то, что если он доведёт друга до белого каления, то может лишиться и здоровой стороны своего лица. — Мирно? — скалится Хатаке, — Вроде бы когда мы должны были работать с вами над трупами, разбросанными по обеим территориям, то я тебя в отделе что-то не нашёл. Он ждал. Он знал, что Обито продолжает работать в Детройте, и поехал туда, несмотря на все уговоры и обиды Шизуне — подруга говорила, что таких, как Обито, нужно слать на хуй и никогда больше не пересекаться. Какаши же об их встрече грезил, хоть и не признавался себе в этом. Каково же было разочарование детектива, когда по приезде Учихой на работе даже не пахло. — Ты все-таки пришел, — тихо говорит Обито. Он ведь сбежал тогда, как последний трус, потому что не знал, как смотреть Какаши в глаза после произошедшего. — Пришел, — язвительно замечает Хатаке, — И тебя там не было. Так что оставь все свои попытки и катись отсюда. Обито не знал, что на это ответить, и молча смотрел в пол. Точнее, он знал, что ответом было бы «я испугался», но чего именно он испугался, Учиха не мог объяснить даже самому себе. Того, что придётся столкнуться с Какаши? Ну так вот они здесь. Того, что они поговорят? Вот. Разговаривают. Вроде пока жив. Того, что придется разгребать последствия своих действий и брать за них ответственность? В горле пересохло. Желудок стянуло тугим узлом. — А и еще, — недовольно добавил Какаши, — Если ваши адвокаты будут влезать в дело лишь для того, чтобы посеять смуту, то Итачи мы никогда не найдем. Так, к слову. Я все знаю про эту вашу Мито. Он не видел смысла разливать чай, но все равно продолжал это делать. В детстве они часто с Рин пили его здесь. Обито молча принял протянутую чашку, подержал ее в руках и нахмурился. Размышлял — говорить или не говорить? — и взвешивал все пути отступления, но в итоге спросил: — Почему ты делаешь вид, что я не предпринимал никаких попыток? У Какаши аж дыхание перехватило от неожиданности. — Потому что их не было? — передразнил он. Учиха цокнул и громко поставил чашку обратно на стол. Демонстративно даже. Он вытянулся вперед, становясь ближе к Какаши. — Легко так говорить, когда ты сам мне отказал! — громко сказал он, но к концу предложения уверенность немного поугасла, — Сам... На мою... мою просьбу. Обито не понимал, почему они с Шизуне смотрели на него, как на сбежавшего из психушки. С чего бы так удивляться звонку, который он сам же закончил, хотя Учиха умолял его не бросать? Делать из него козла отпущения, обвинив в нежелании контактировать, хотя Обито хотел? Набрался ведь смелости, сделал шаг первым, а его все равно шлют на хрен. Ну и где здесь справедливость? — Обито, ты пьян? Какая, на хуй, просьба? Все это уже начинает раздражать. — Когда я хотел помириться и набрал тебе, — вздыхает Учиха, опуская момент, что он тогда напился до чёртиков, — Решил попробовать вернуть все, что... У нас было. Под этим «все» не подразумевается что-то конкретное, а лишь расплывчатый образ их дружбы. Какаши не знает, что для Обито «все», но для него самого это было точно не про игру в приставку, ночевки и обсуждение девчонок, учащихся с ними в одном классе, а про последнюю встречу, переломившую напополам не только их отношения, но — по опущениям — и Какашин хребет. — Я высказал, что думаю. Прям всё. И если бы ты правда попытался прислушаться ко мне, Какаши, то ты бы этого не забыл, — Обито пытается дотянуться до его руки, но Хатаке отдергивает ее, как ошпаренный, — Такое не забыть. Было бы логично подумать, что такого мог наплести Обито, что Какаши должен быть помнить и не забывать — наверняка это было чем-то особенным, каким-то признанием или искуплением. Возможно, он и прав, но факт останется фактом — Какаши никто не звонил и об Учихе он узнавал сам, по собственному желанию и без посредников. Ведь, судя по рассказам, Обито попросил Какаши оставаться на линии, если тому не все равно, а значит, Хатаке бы точно не бросил трубку. Висел бы на проводе, слушая молчание по ту сторону, хоть десятки часов. — Ты не подавал никаких признаков жизни шесть лет, — Какаши выставляет вперед ладонь и еще один палец другой руки, — Шесть лет, Обито, я считал. Шесть лет ты от меня бегал, а теперь требуешь прощения за то, что тебе приснилось?! Обито хочется взвыть. Как об стену горох. Всякие здравые рассуждения затмевает гнев. — Да нет же! Ты сам мне ответил! Какаши качает головой и дергает плечами. От нетронутых чашек чая поднимается пар, и он еле сдерживает желание не разлить на себя кипяток. — Не мог я ответить на то, чего не было! Все! Повисает пауза. У Обито брови сводятся к переносице, и взгляд становится таким отчаянным, что на секунду — всего на секунду — Какаши жалеет о том, что не поверил. Учиха судорожно вздыхает, но слова никак не выходят у него из-за сомкнутых губ — как будто не получается выразить то, что чувствуешь. — Прости меня, — слова Обито по ощущениям как выстрел в упор. Какаши смотрит на него, не моргая. Чертова плешивая собака. Глупые-глупые мозги. Белый свет кухни вдруг стал слишком белым, тиканье часов — слишком громким, а нахождение Учихи в комнате — слишком сильным, оглушающим. Какаши зажмурился, облокотившись руками о стол. Боль пульсирующей волной катилась от орбит глаз к затылку, будто ее отбивали молотком. Он обхватил лицо рукой и медленно осел на стул. Голос стал глухим и надорванным, словно Хатаке долго кричал. — Где ты был, пока все ломалось? Обито поджал губы. Он смотрел на Какаши, как ребёнок смотрит на сломанную игрушку — играться хочется, а не с чем. Он сделал шаг вперед, замялся и остановился. Хатаке прав в каждом своем проявлении чувств. Как склеить, когда осколки раздавлены до состояния стеклянной крошки, и как собрать, когда под рукой нет инструкции? Обито хотел, чтобы Какаши вспомнил тот чертов звонок. Или чтобы он не побоялся позвонить второй раз, третий, четвёртый, не опустил бы руки и не сдался. Внезапно раздался звонок в дверь, и Учиха, не раздумывая, пошел открывать, чтобы избежать этой неловкой паузы. Какаши только встал, пробурчав «оставь», но Обито продолжил идти вперед. Стоило задуматься, прежде чем открыть дверь, или хотя бы взглянуть в глазок. Спросить у Хатаке, кто мог прийти к нему поздно ночью. Сделать хоть что-то, чтобы не стоять сейчас и не хлопать глазами в растерянности. — Обито? Из-за двери на него смотрел повзрослевший Наруто.