Затмение

Часы пробили шесть часов утра. Владелец небольшой квартиры на окраине городка нехотя открыл опухшие от вчерашней попойки глаза. Холодный осенний ветер пробирался через открытое наполовину окно спальни, завывая. Кейя нехотя привстал с кровати; немного затуманенный от недавнего пробуждения взгляд пал на темные дубовые доски, застилавшие пол, на котором красовались липкие пятна — вчерашнее решение напиться дома было явно не лучшим. Одежда неприятно липла в телу, а застегнутая криво у горла рубашка душила. Создавалось впечатление, будто воздух в комнате нагрелся до такой степени, что каждый вздох попросту будет обжигать твои легкие, медленно сокращая длину жизни обладателя. Альберих расстегнул давящий на глотку воротник и, открыв окно нараспашку, высунулся в него чуть ли не наполовину — дышать стало легче, а воздух уже не представлялся смертельно опасной угрозой. Работа не ждет. Идя по так знакомым улицам в направлении штаба Ордо Фавониуса, Кейа рассматривал свое отражение в лужах, расстилавшихся почти на каждом шагу, и про себя подметил, что погода на редкость зябкая. Опавшие листья уже смешались с грязью и пылью города, представая в не самом красивом обличие, а деревья совсем потеряли какие либо одеяния. Тишина окружающей среды пугала, давила на ушные перепонки будто желая сохранить себя навечно, устранив потенциальную угрозу. Альберих устало вздохнув приоткрыл массивную дверь штаба. Кабинет полностью пропах ароматом кофе и мяты. Кли часто приносит «старшему брату» небольшие букеты мяты, называя их по детски смешно «мятнишками». Смотря на эту картину рыцарь непроизвольно улыбнулся уголками губ, однако улыбка не продержалась и двух секунд, ведь ее обладатель подметил три увесистых стопки незаполненных отчетов, которые хозяин откладывал до последнего. Казалось что день длится вечно, за окном людей не прибавлялось, ведь дождь полил, как из ведра, совсем не заботясь о бедных работягах. Время близилось к двенадцати, однако даже половина одной из стопок не была разобрана. Настроения на работу не было от слова совсем — Альберих ощущал будто попал в другой мир, пустой и наполненный отчаянием, что так и норовит поглотить каждого своего обитателя. Живот неприятно урчит, напоминая об отсутствии нормального питания уже который день, но Кейя отчаянно желает лишь чашку крепкого горького кофе. Джинн никогда не понимала пристрастие своего коллеги к такому своеобразному лакомству, называя напиток по обыкновению дрянью, однако Альберих не пытался переубедить ее на этот счет, ведь ни одному здравому человеку не нравится пить это горькое до ужаса нечто. Кейя иногда сам не понимал причину некоторых своих поступков, однако на корке сознания засела мысль попросту не позволяющая наслаждаться жизнью как раньше; «теперь ты можешь только существовать» — шептал на ухо маленький бесенок, сидя на плече и весело скаля зубы. А Альберих больше и не пытался жить. Лишний раз задеть рукой угол тумбочки, да так, чтобы посильнее удариться или сгрызть ногти до крови стало обычной практикой; рабочий день начинается в десять часов утра, но Альберих здесь всегда к семи и до того, как Лиза начнет серьезно возмущаться по поводу его переработки. Кейя ее не слушает, он считает, что работает немного, недостаточно, просто пытается помочь хоть чем-то Джинн, и так постоянно утопающей в кипах договоров, отчетов и распоряжений. Он не понимает, но замечает, что брюки стали велики на два размера, рубашка висит бесформенным мешком, а люди часто спрашивают нет ли у него проблем со сном. Отчеты наконец-то сданы. За окном уже потемнело, но мелкий дождь никак не хочет перестать моросить. Альберих сегодня планирует напиться не меньше вчерашнего. Таверна встречает громкими возгласами завсегдаев и звоном бьющихся друг о дружку бокалов. Шум переполняет небольшой зал, создавая ощущение кипящей жизни. Воздух здесь будто пропитан спиртом и мерзким гоготом. Бармен исподлобья косится на только что прибывшего посетителя, совсем не собираясь одаривать его фирменной улыбкой. Кейе кажется что люди вокруг него липкие, а любые поверхности грязные настолько, что если прикоснуться хоть кончиками пальцев, то сразу же испачкается. Дышать становится все труднее. - Две бутылки белого пожалуйста, — бархатистым, тягучим, как мед голосом тянет Альберих. На его лице застыла легкая ухмылка. - Две бутылки шардоне, с вас пять тысяч — У Дилюка голос с хрипотцой, слова вылетают резко, и может показаться, что даже грубо, но глаза остаются пустыми, будто перед ними какая-то невидимая никому пелена. Кейа понимает, «бывшему брату» все равно. Альберих всю жизнь любил красное вино.