Как не попасться префекту

С некоторым запозданием Себастьяну пришло в голову, что его план может оказаться чересчур амбициозным. Ему потребовались месяцы, чтобы начать осваивать извилистые переходы и постоянно меняющиеся лестницы замка. И вот на пятом курсе Себастьян научился зарабатывать приличное количество галлеонов, беря с первокурсников кругленькую сумму за указания направления. Он не был бессердечным. Но надо было удостовериться, что все проходят обряд посвящения — провести первые пару недель в школе страдающим и потерянным. Если новые студенты хотели потратить свои деньги, Себастьян, конечно, не отказывался. Кроме того, никто не мог сказать, что он пристрастен — он брал справедливый процент, основанный на ужасно сложном математическом уравнении, которое оценивало сэкономленное время в сравнении с предотвращённой неловкостью. Иными словами, его расценки менялись в зависимости от того, насколько жалким выглядел бедняга. Если Себастьян позволял восхитительно растерянным и измученным магглорождённым сэкономить сикль или два, то только потому, что знал: Хогвартс быстро заставит их отработать своё (не говоря уже о том, что от чистокровных можно было ожидать издевательств и унижений). Если Себастьян позволил информации о тайном проходе или паре секретов бесплатно просочиться в уши нелепой подавленной хаффлпаффки, которая была почти вне себя от беспокойства из-за опоздания на урок зелий — что же, он никогда не делал этого, спасибо большое. Однако никаких захватывающих тайн, типа прохода у Одноглазой ведьмы. Такое нужно сначала заслужить. И если Себастьян получал тайное удовольствие, наблюдая, как некоторые из его самых надменных и высокомерных сокурсников скулят и ноют о сплочённости дома и единстве чистокровных, продолжая умолять его о пощаде на постоянно меняющихся лестницах, то что уж тут сказать? Он не был жестоким. Себастьян был честен. Он говорил им с выражением такой душевной, бесстрастной искренности, что его можно было принять за домового эльфа: «Боюсь, я действительно не могу вам помочь». И это была правда — он не может спасти никого от того, чтобы не быть абсолютным придурком. Он любил слизеринцев и очень гордился своим факультетом. Но слизеринец никогда, никогда не умоляет. Быть абсолютным ничтожеством — это не по-слизерински. Так что если деловая тактика Себастьяна обрушивала железный кулак на его однокурсников, то только потому, что он пытался помочь им в долгосрочной перспективе. Себастьян был за амбиции, хитрость и власть. Высокомерие, издевательства, претензии — терпеть не мог. Некоторые в Хогвартсе могли бы сказать, что он являл собой пример всех этих качеств. По этому поводу Себастьян сказал бы следующее: Он был гордым и самоуверенным, как лучшие и худшие из них. При этом он не испытывал никакого стыда. В отличие от большинства своих сверстников, и даже от горстки особо отвратительных гриффиндорцев, невыносимых рейвенкловцев и вызывающих ярость хаффлпаффцев, Себастьян считал, что заслужил право быть немного гордым. Он был лучшим дуэлянтом в своём году, а скоро станет лучшим во всем замке. Он был на пути к тому, чтобы побить рекорд Хогвартса по количеству наказаний, полученных за один год (а ведь это была только первая неделя!). Себастьян не боялся испачкать руки во имя знаний. В этой связи у него был скромный, но растущий фан-клуб в Рейвенкло. Слизеринцы не были впечатлены — жертва ради амбиций была для них обычным делом, а не чем-то исключительным. К тому же, думал он втайне, его цели были гораздо благороднее, чем думали в школе. Сопливые гриффиндорцы могли бы даже прослезиться, если бы узнали. И, несмотря на все свои проделки, Себастьян оставался отличником в учёбе. Профессор Уизли, как он знал, не могла смириться с этим фактом — не потому, что осуждала его талант, а потому, что, как и большинство их скучных профессоров, считала, что выходками он растрачивает свой потенциал. Иными словами, Себастьян не чувствовал стыда за то, что воротил нос от своих однокурсников, потому что у него был фундамент для подтверждения всех его остроумных высказываний. Что касается обсуждения межфакультетского единства и, что гораздо важнее, межфакультетского разделения, Себастьян придерживался того же мнения. Он презирал студентов, почивающих на лаврах, которые они не заслужили. Ему совершенно не нравилось, когда его однокурсники начинали полагаться на стереотип своего факультета, вместо того чтобы стремиться соответствовать ожиданиям. Нет ничего хуже рейвенкловца, который тратит всё своё время на домашние задания, но никогда не поднимает глаз от пергамента, чтобы обратить внимание на бесконечные тайны и загадки, окружающие их в Хогвартсе. Себастьяна тошнило, когда он видел, как очередной глупый благородный гриффиндорец расточает пылкие речи против несправедливости и трусости, выступая в роли стойкого защитника «слабых», только для того, чтобы задрать нос при виде отчаявшегося первогодки из Слизерина или первым броситься бежать, когда по коридору идёт мистер Шарп. На этой почве Себастьян невольно уважал Гарета Уизли. Каким бы идиотом он ни был, Себастьян признавал его стремление пренебречь правилами во имя экспериментов и приключений. А что касается склонности Слизерина к предрассудкам в отношении чистокровных? Себастьяну было абсолютно всё равно, какая магия в твоей крови, лишь бы ты не был полным ничтожеством. Он не знал, как относится к сквибам, он никогда их не встречал, но ему хотелось бы думать, что прекрасно ладил бы с ними. Его профессора могли быть шокированы, но для Себастьяна трудолюбие, упорство и дерзость были очень важны. Что возвращает нас к его подпольному, незаконному бизнесу экскурсовода. Хогвартс, одним словом, был почти невозможен для навигации в лучшие дни, и абсолютный кошмар в худшие. Надеяться на то, что новенькая с пятого курса сможет найти дорогу после наступления темноты, чтобы встретиться с ним у Центрального зала? И не быть замеченной? Этот план был обречён с самого начала. Себастьян не был идиотом, как Превитт, он мог видеть растущие дыры в пергаменте. Застонав от разочарования, Себастьян позволил себе бессильно привалиться к стене. Бросив взгляд на коридор, он спокойно наблюдал, как по залу плывёт свет от палочек префектов, стоящих на вахте. У неё никогда не получится. Весь путь из башни Гриффиндора? Да ладно. Если Себастьян что и знал лучше всего, так это как не попасться... А второе, что он знал лучше всего, так это, наоборот, как попасться. — О, Мерлинова борода, Себастьян, — удручённо пробормотал он про себя. Но с другой стороны, подумал он, ослабляя школьный галстук и опускаясь всё ниже на холодный камень стен замка, может быть, всё не так уж мрачно. Она пережила нападение дракона. Она добралась до Гринготтса, предположительно сделала что-то ужасно захватывающее и опасное — любимое занятие Себастьяна — и выжила, чтобы рассказать об этом. Ну, не то чтобы рассказать. Она была ужасно скрытной. Себастьян мог понять необходимость хранить секреты. У него самого их было более чем достаточно, и, по крайней мере, у него были Анна и Оминис, с которыми он мог разделить большую часть своего бремени. Однако эта новая ученица... Ни друзей, ни семьи, ни вообще какой-либо связи с магией, как он подозревал. Когда он спросил её, участвовала ли она в дуэлях раньше, он отметил мгновенное колебание, прежде чем она заявила с впечатляющей долей абсолютно напускной уверенности: «Да, участвовала». Пока что он знал очень мало об этой загадочной девушке, прибывшей в Хогвартс. Драконы, гоблины, Ранрок... А потом, как будто всё это было недостаточно захватывающим, она быстро разделала его на куски в самой первой дуэли. Себастьяну нравилось не так уж много людей, и ещё меньше он по-настоящему уважал, но как же ему нравилась она. Несмотря на её врождённое умение обращаться с палочкой, Себастьян заметил нюансы, которые выдавали в ней новичка. Её запястье было слишком жёстким, когда она накладывала Протего, хотя рефлексы компенсировали неуклюжесть заклинания. Ей не хватало намерения, чтобы сделать свои заклинания по-настоящему могучими: палочка — мощная вещь, а сама магия — тем более. Заклинателю требовался острый ум и чёткое представление о своей цели, чтобы воплотить в реальное заклинание те крупицы силы, которыми он управлял. Но в её глазах он увидел схожий огонёк соперничества, то самое стремление и амбиции, которые привели Себастьяна в крипту. Она была невежественна, не обучена и явно неопытна. Она была великолепна. Ему не терпелось снова вызвать её на дуэль. Несколько недель обучения, несколько новых заклинаний в её арсенале, и Себастьян мог только представить, насколько более могущественной и опасной она может стать. Себастьян не мог сказать, что его больше увлекало — дуэли против неё или с ней. О, борьба с тем троллем в Хогсмиде. Себастьян почувствовал, как его губы скривились в улыбке, при воспоминании об остром восторге от поединка. Даже подпольный дуэльный клуб в Хогвартсе не мог сравниться с ярким волнением реального боя. Это было абсолютно ужасно; это было прекрасно. В начале их дуэли на Защите от тёмных искусств он колебался. Он понимал смесь неуверенности, восхищения и страха, которая возникает, когда ты впервые принимаешь магию. От неё первокурсников практически несло. Себастьян ничем не отличался от других. Даже для выходца из семьи волшебников, где магия свободно практиковалась и была естественной, принять свою магию целиком и полностью в первый раз — чувство, которое ни один волшебник никогда не забудет. В тот день на уроке Себастьян увидел в её глазах неприкрытый страх. Она не могла его скрыть. Салазаровы усы! Вероятно, она и не думала скрывать. Она ничего не знала о факультетах, об их истории, о волшебном мире, о том, как всё устроено и что положено делать. Ничто не толкало её на то, чтобы проявить себя. Только чистые, без примесей страх и радость, которые возникают при встрече с магией. Он мог только представить, каково это. Его собственное знакомство с магией не было таким освобождающим. Себастьян до сих пор слышал оглушительный рёв чудовища, взорвавшегося в коттедже в центре Хогсмида. Он стоял там, разинув рот, когда зверь зарычал. И смотрел, как она делает первый шаг, совсем как во время их дуэли. Тот же страх, та же сияющая радость, когда она прошла мимо него, чтобы встретиться с троллем лицом к лицу. Точно так же, как она прошла мимо горячего шёпота и пристальных взглядов одноклассников, чтобы встретиться с ним на их собственном поле боя (хотя Себастьян считал себя более привлекательным и устрашающим, чем какой-то сопливый тролль). Она подняла свою палочку — недавно купленную, заметьте (о, жующая капуста Хельги Хаффлпафф, не могу поверить, что она победила меня одолженной палочкой!) — и стояла там, как какая-то доблестная ведьма-воин, когда тролль вновь завопил, разбрасывая в их сторону плевки, тролльи козявки и маленькие кусочки жёваных продуктов. Сказать, что она не дрогнула, значит проявить неуважение. Признать страх перед лицом чего-то действительно опасного — это очень благородно и смело. Ух, я говорю как гриффиндорец. Только глупцы слишком горды, чтобы проявить необходимое уважение к опасностям мира. Себастьян так же горд и глуп, как они, но он знает, что нужно уважать силу. Он безусловно чувствует к ней что-то большое — и уверен, что это уважение. Немного странноватое, но это потому, что он так мало людей уважает по-настоящему, честно и искренне. Себастьян неуклюже дёргает свой галстук, позволяя пальцам потянуться вверх и расстегнуть несколько лишних пуговиц в верхней части ключицы. В замке немного тепло для этого времени года, в это время ночи. Если бы он был полным кретином, как Превитт или Дункан, то сказал бы, что его щеки слегка покраснели. Но он не кретин. Себастьян решает, что это, должно быть, отголоски поединка с троллем. И вот она стоит там, лицом к лицу с троллем, костяшки её пальцев побелели от волнения, а плечи напряжены, как неподатливый тис её палочки. Тролль зарычал в третий и последний раз, и тогда она открыла рот и закричала ему в ответ. Себастьян никогда бы не сказал, что любил кого-то (кроме Анны и, может быть, Оминиса, когда тот не был ослом), и он не любил какую-то неизвестную ведьму, которая одолела его на дуэли и чуть не убила в схватке с троллем. И уж точно он не сказал бы, что любит её, потому что он не может любить кого-то, кого он только что встретил, и он абсолютно, определённо, совершенно точно не чувствует ничего, кроме глубокого уважения. Но в альтернативной вселенной, где Себастьян был чуть менее придурком, он мог бы набраться смелости и признать, что где-то между тем, как он смотрел на неё с жёсткого пола класса Защиты с большим, расцветающим синяком на копчике и на своём эго, и тем, как она кричала, как чёртова мандрагора, он чувствовал какое-то нечто. Возможно, это был газ, застрявший под рёбрами, или приятное сотрясение мозга от её мастерски выполненного комбо «Протего — Ступефай». Но Себастьян живёт в удивительной, запутанной, подлой вселенной, где его сестра больна, он всё ещё немного осёл (но с благими намерениями, насколько это возможно), а слово на букву «Л» и вообще чувства полностью исключены для плохих шестнадцатилетних слизеринских бунтарей. Поэтому теперь слово на букву «Л» — Любопытство. И, возможно, немного слова на букву «У» — Уважение. И слово на букву «К» — Конкуренция. Себастьян уважает её силу и смелость — гриффиндорцы вообще самоуверенные. Он также любопытен донельзя, а у этой охотницы за троллями и покорительницы драконов почти столько же секретов, как у самого Хогвартса. А Себастьян ничего не любит больше, чем хорошие секреты (и, возможно, красиво сшитый костюм). Поэтому Себастьян собирается оставаться здесь до тех пор, пока не получит ответы на свои вопросы. Наконец, любой хороший дуэлист и любой хороший волшебник или волшебница знает, что нужно держать друзей близко, а соперников — ещё ближе. Если кто-то и сможет узурпировать его позицию лучшего дуэлянта в Хогвартсе, то это будет она. Чтобы опередить конкурентов и защитить свой с таким трудом заработанный титул, Себастьяну придётся не спускать с неё глаз. Мерлинова задница, он не позволит гриффиндорцу провести его. Себастьян не испытывает особой ненависти к гриффиндорцам, но солгал бы, сказав, что ему не нравится межфакультетская конкуренция. Именно по этим причинам, решает Себастьян, он сидит на полу замка, прямо за Центральным холлом. Он сидит и ждёт ту, которая, по его мнению, наверняка не появится, хотя, конечно, не будет самым удивительным событием за неделю, если она всё-таки успеет добраться из одного конца замка в другой до восхода солнца. Услышав резкий шёпот «Себастьян?», раздавшийся в тишине коридора, Себастьян Сэллоу не вскакивает на ноги от удивления. Он не разглаживает складки на рубашке и не застёгивает в беспорядке пуговицы на жилете (хотя даже не беспокоится о галстуке и воротничке рубашки). Он, конечно, не делает глубокий вдох, чтобы успокоить нервы, и не проводит рукой по волосам, когда видит... — Во имя Мерлина, что это на тебе надето?