Проклятое наследие

      Они приехали к особняку рода Эйдельман на окраине Кёнигсберга аккурат к Рождеству. Сегодня — утро 25 декабря, и у всех лютеран в Пруссии было принято вставать как можно раньше в этот день.       Зейн не желал возвращаться домой спустя четырнадцать лет после своего отбытия в Россию. Семь лет назад он перестал писать письма из Москвы, потому что попал в темницу. Затем юноша переродился в вампира и примкнул к Первородным, напрочь отринув то, кем был раньше. И действительно, сны перестали тревожить его, потому что вампиры не спят. Воспоминания остались там, где в последний раз вспоминались, и Эйдельман не жил прошлым, ведь впереди у него — целая вечность.       — И помни, — сказал Адриан, тростью открывая дверь из кареты, которые они ради приличия подцепили в столице. До города добирались пешком — так банально быстрее. — Смерть однажды придёт за каждым, кроме нас.       — Я помню, — сухо отозвался Зейн и повторил излюбленную фразу, которую повторяли для недавно обратившихся вампиров. — «Они уйдут, а ты останешься».       — Рад, ты что запомнил мои уроки, — кивнул Первородный и вышел навстречу рассветным лучам.       Госпожа Эйдельман скорее выбежала посмотреть на единственный приезжий экипаж в это праздничное утро. Она, как и четырнадцать лет назад, красивая и гордая женщина, правда, старость коснулась и её. Седые пряди среди длинных чёрных волос смутили Зейна — неужели они виделись в последний раз настолько давно?       — Мальчик мой, Лотар, неужели ты? — мать обняла старшего сына так нежно и радостно, а женские солёные слёзы намочили его костюм, будто Зейн стоял под дождём. — Мы думали, тебя казнили! Боже, что с тобой стало? Я так скучала!       — Я… я теперь не Лотар, — вот и всё, что он смог ответить, когда её тёплая ладонь прошлась по бледному лицу вампира, пальцы опустились в пепельные локоны. Первые его мысли были о том, как противно будет снова обнимать человека и притворяться, что ему не всё равно, о том, что малейшее проявление чувств перед Повелителем будет демонстрацией слабости. Но, когда он услышал это имя и понял, что мать не забыла старшего сына спустя четырнадцать лет… Зейн почувствовал неожиданную боль в середине груди. Ведь ему, кажется, было не всё равно. — Я тоже скучал по тебе, мама.       — Ты с гостями, Лотар? Проходите же, господин, мы как раз начали накрывать на стол! — сказала она совсем не слушая, и, взяв юношу за руку будто маленького ребёночка, повела внутрь особняка. Зейн оглядывался на покровителя растерянно — но Адриан с добродушной улыбкой последовал за хозяевами, подначивая Сангвинар играть свою давно забытую роль.       Счастливая госпожа Эйдельман порхала по дому, как только что родившаяся бабочка, тепло приняла Адриана, который не менее вежливо отсыпал ей ряд комплиментов. Пока они общались, Зейн успел заметить, как обвешал бывший дом. Поместье будто уменьшилось, омрачилось, даже слуг стало значительно меньше, не встречалось больше знакомых лиц. Но Зейн рассматривал родные стены и потолки, как в первый раз. Компания неторопливо двигалась к гостиной — и некогда старший наследник рода Эйдельман боялся встретить там самого ненавистного и страшного, но родного человека. У него была сила Первородных вампиров, но он не мог избавиться от чувства беззащитности рядом с ним.        «Стоит ли говорить первым? А что я буду говорить? Смогу ли посмотреть в глаза после всего, что видел…». Остановившись у бывшей комнаты Вильгельма, ныне мёртвого стража семьи, Зейн осторожно спросил у матери:       — А где отец?       Женщина вздрогнула от внезапного наплыва чувств. Оба вампира мгновенно ощутили эту истеричную перемену, но госпожа Эйдельман сдержала их за рамками хрупкого тела, потом отвернулась от сына и, поникнув плечами, прошептала:       — После того, как ты уехал, Лотар, у Конрада начались серьёзные проблемы со здоровьем. Даже зарубежные врачи не могли помочь твоему отцу… в последний раз я видела, как он улыбался, когда читал твоё письмо из России… Он даже написал ответ, неужели ты не читал?       — Я плохо помню, — соврал Зейн. Мама вздохнула, но продолжила:       — Он очень хотел написать тебе больше, но к тому времени с трудом держал перо в руке… а потом весть о твоей казни… Его сердце не выдержало, Лотар. Твой отец умер семь лет назад.       Зейн застыл, как каменное изваяние. Боль исчезла — она будто пробила дыру из ниоткуда появившегося чувства вины. Да, он возненавидел отца за то, что тот изгнал его с родины, но всё же это был его отец.       «Папа… Человек, что привёл меня в этот мир». А Зейн не проводил его в последний путь. Он открыл было рот сказать слова — сожаления, горечи или того, что отец заслужил на самом деле — и смогли бы они обняться как любящая семья, зная дату своей смерти заранее?       «Вчера я говорил ему, как сильно ненавижу, а сегодня он мёртв. Если бы моё сердце могло стучаться об стенки тела, оно бы вылетело из груди», — подумал Зейн мимолётно, но тут же выкинул эту мысль из головы. — Я давно перестал быть наследником прусского рода и не должен показывать эмоции». Однако было ещё кое-что, не дававшее ему покоя. Может, отец был стар и немощен после всего, что пережил, но кроме старшего сына Конрад Эйдельман привёл в мир младшего.       — А Дэн? Мой младший брат, с ним всё в порядке?       — Тебя не было четырнадцать лет, милый, — не слова, а напоминание, что ударило Зейна хлыстом, а выражение лица матери с усталыми морщинками оказалось не менее угнетающим. — Он почти не выходит из комнаты. Дэн вырос очень замкнутым и нелюдимым. Боюсь, он даже не вспомнит тебя.       — Плевать, я должен его увидеть, — прохрипел Зейн, ни веря не своим словам, ни её. Он и так не сдержал непростительно много обещаний и разбил тысячу надежд.       — Это мы должны его увидеть, — поправил вампира Адриан. Пока разыгрывалась душераздирающая сцена, Зейн успел позабыть, что покровитель неотрывно наблюдает со стороны. Он внезапно осознал, что не хочет пускать Интригана к младшему брату. Их встреча — личное дело, и даже Повелитель не в праве вмешиваться. Но сказать об этом вслух он не осмелился.       Мать покачала головой, но объяснила, как добраться до обители Дэна. Зейн испытывал смешанные чувства… Чувства. Разве может он чувствовать что-то, кроме жажды крови? И почему мысли вдруг наполнились столь приятными воспоминаниями о проведённых здесь днях, о детстве и юности? О прогулках двух братьев по берегу Балтийского моря и ржании коней, о совместных уроках и обещании научить большему. Комната Дэна была заперта на замок, и, ничего не услышав в ответ на стук, Зейн чуть силой не выдернул ручку двери.       — Да оставьте меня в покое, — ответил слабый мужской голос по ту сторону. — Я не нуждаюсь в еде или с чем вас там отправила матушка. Меня не волнует, что сегодня Рождество и праздничное чудо вот-вот случится…       — Дэн, это я. Твой старший брат.       Он не мог назвать своё прошлое имя, но через минуту дверь, звеня цепочками, приоткрылась. Внутри комнаты не было источников света, но Зейн видел прекрасно и всё равно с трудом узнал в этом исхудавшем смертном теле своего младшего брата. Оборванные чёрные волосы, мешки под глазами и иссохшие губы…       — Мой старший брат умер, — недоверчиво произнёс голос.       — Странно, что я об этом не знаю, — ответил Зейн с внезапной радостью. «Но чему я радуюсь? Мы больше не семья, у меня есть цель поважнее, чем вытаскивать этого человека из комнаты». Однако Дэн вышел сам, подозрительно осмотрел вампиров.       — Не может быть, — вырвалось у него. Недовольство медленно перерастало в удивление. Серые глаза на мгновение заблестели на утреннем свете из окна, но Дэн тут же смахнул влагу, скорчив безучастную рожицу. — Ты даже сейчас пытаешься вредничать.       — Некоторые привычки остаются на том свете, — весело ответил Зейн. — Я же сказал, что вернусь.       — Это было четырнадцать лет назад. Ты немного припозднился, братец.       Оба одновременно сглотнули, не в силах определиться с ворохом чувств. Вампир заметил дрожание брата, но лишь потому, что не мог побороть дрожь внутри себя.       — Знаешь, я ведь многое наговорил в тот день, — растягивал минуты воссоединения Зейн, — а ты запомнил только мои последние слова. А там была трогательная речь, но не про прощание! Не стыдно?       — Ты что, проверяешь меня? — прищурился Дэн. Будто нарочно он делал вид, что не узнает человека напротив, пытаясь хоть в эти несколько секунд переплюнуть своего старшего брата во вредности. В этот короткий миг они оказались опасно близко, боясь, что снова исчезнут из жизни на долгую неизвестность…       — Жаль прерывать вас, — но тут вмешался улыбчивый Адриан, — однако госпожа Эйдельман зовёт нас вниз, за стол. Некрасиво заставлять благородную даму ждать.       Братья взаимно отпрянули, словно от пылающих углей. После чего Дэн недовольно хмыкнул, покосился на Первородного, но молчаливо проследовал в зал. «Дэн затаил на меня обиду, — обречённо понял Зейн. — Всё-таки я был старшим братом, который снова подвёл младшего. Он имеет право злиться». И поплёлся следом, вздыхая от нового болезненного укола вины. Да, Зейн опоздал. Он умер, когда ему было двадцать три года, и уже никогда не повзрослеет, а младшему брату теперь стукнуло двадцать четыре. По человеческим меркам, Дэн стал старше на год. Они даже сравнялись по росту, кто бы мог подумать четырнадцать лет назад! Щепотка гордости Зейна, однако, растворилась после странного осознания, что они поменялись местами — младший стал взрослее старшего.       Пышная зеленистая ёлка стояла в углу гостиной, никем не украшенная, от того казавшейся обнищавшей и грустной. Но госпожа Эйдельман снова залилась слезами, увидев неуверенных, но всё равно воссоединившихся братьев. Это слёзы радости, наконец, понял Зейн и, вдохновлённый внезапной идеей, предложил:       — Давай украсим ёлку, братик? Помнится, в детстве это было твоим любимым развлечением на Рождество.       — Неправда, — пробурчал Дэн в ответ. Они переглянулись, неожиданно увидев в глазах друг друга отблески ушедших, утерянных времён. — Ладно, ладно. Но только ради мамы. Может, это её успокоит.       Братья принялись украшать хвойное деревце всем, что попадало под руку — фарфоровые драгоценности, разноцветные ленточки и потухшие свечи, даже яйца и хлеб спрятались под веточками — согласно старым традициям лютеран. Вскоре слезы сменились смехом и весёлыми песнями, а повзрослевшие братья Эйдельман вдруг снова стали детьми, кидаясь остатками блюд и салфетками через праздничный стол.       — Вот оно, рождественское чудо! — сказала госпожа Эйдельман, когда сыновья, наигравшись, сели за стол даже без строгого взгляды матери. — Лотар, теперь я вижу, что спустя четырнадцать лет ты почти не изменился! Разве что твои каштановые локоны теперь белые как снег…       Зейн снова вздрогнул, когда она коснулась его волос. Снег, белые хлопья, несущие за собой голос стихии мороза…       — Потому что я другой, мама. Пожалуйста, зови меня Зейн.       — Хорошо, будь по-твоему, — она, как самая чуткая женщина на свете, ненадолго перевела взгляд с Зейна на Адриана, после чего улыбнулась. — Но, как сильно бы ты не изменился, я всегда буду любить тебя, сын мой. И не сомневайся, что на смертном одре твой отец сказал бы то же самое.       Она вложила ладони в холодные пальцы Зейна и опустила голову на плечи юноши. Всего лишь секунду вампир хотел оттолкнуть смертную женщину — но секунда прошла. Тепло и уют дома в касаниях матери, всё, что ему было нужно в это короткое мгновение вечной жизни.       «Но это неправильно. Я не должен быть здесь. Я убийца, монстр и главное — бессмертный. Они уйдут, а я останусь. Увижу племянников, затем их детей и поколения после — и так сотни, сотни лет подряд…»       — Я не хочу, чтобы вы уходили, — сказал Зейн вслух, растроганный картиной, главным героем которой он стал. Дэн с плохо скрываемой радостью ответил:       — В отличие от тебя, мы не уйдём.       Зейн не пил и не ел, потому что вампирский организм не принимал ничего, кроме крови. Но родные не уточняли, почему он вдруг растерял аппетит. Мама, младший брат — те, кто выжил несмотря на любые трудности, его семья из прошлого — с искренним упоением слушали истории о жизни в Москве, о надоедливой учёбе в Академии и ненастном холоде на улицах бывшей столицы. О том, как справляется Новый Год 1 января в православной России, а великолепные пейзажи Невы в Городе белых ночей, если честно, напоминают родной Кёнигсберг…       Зейн был счастлив. Просто по-человечески счастлив быть там, где его ждали, где приняли, таким, какой он есть, и неважно, сколько лет прошло с их последней встречи.       И даже загадочная улыбка Адриана, Хитрейшего Первородного-вампира Интригана, который вечно что-то, да задумал, не испортила ему этот рождественский день.

***

      Близилось время сна, но никто из четы Эйдельман не ложился спать. Зейну пришлось укладывать маму в казавшейся без отца пустой спальне — всё говорило о том, что он делает это впервые за годы жизни, но нет, отголоски воспоминаний твердили об обратном. После чего братья вышли прогуляться в ночи по дворовому саду.       — Я сюда не выхожу, — рассказывал Дэн. — Мне не интересно ухаживать за старыми деревьями и цветами.       — Понимаю. Это всегда была забота мамы и доверенных слуг.       — Да, но после папиной смерти многое изменилось. Первое время нам помогал король, всё-таки мама стала вдовой прусского аристократа, но его милость стоила дёшево. Король хотел, чтобы мама вышла замуж за какого-то мужчину с громкой фамилией, но она отказалась. Сперва Вильгельм, потом отец, — Дэн тяжело вздохнул, обдуваемый ночным ветерком с ароматами моря. — До сих пор не верится. Вильгельм был мне как родной… Впрочем, неважно. Отца похоронили, и я должен был взять в руки бразды правления родом, ведь его старший сын тоже погиб. Но знаешь же, политика никогда не интересовала меня, честно, я пытался вести дела семьи. Только потом меня вообще перестало что-либо интересовать. Лотар, я просто никчёмность по сравнению с тобой.       — Не говори так…       — Денег не было, и, чтобы выжить, мы продали множество папиных вещей, уволили большинство слуг, в том числе и садовода. Жизнь стала унылее некуда. Сижу да зачитываюсь старыми переплётами… Но Лотар, ты здесь, вернулся спустя семь лет после вести о казни, ведёшь себя как ни в чём не бывало. Там говорилось, тебя обвинили в убийстве и заговоре против императорской семьи! Поверить не могу, разве ты мог?       — Я тоже не поверил, — прошептал Зейн, вместе с ветрами уносимый в тот словно выдуманный день.       — Брат, ты почти не изменился за столько времени. Такой же красивый, гордец, ну настоящий наследник, — Дэн покосился на вампира с мимолётной завистью. — Но волосы… не думал, что ты вместо парика захочешь перекрасить их в пепельный. Боже правый, да я знал, что то письмо ненастоящее, всегда знал! Расскажи, что тогда произошло? И почему ты скрывался, не вернулся домой раньше?       — Дэн, то письмо было подлинное. Но на Красной площади казнили не меня, к тому времени я был за пределами Москвы. Это всё, что я могу тебе поведать.       — Но Лотар…       — Прости, братик.       Дэн вдруг всколыхнулся не то от злобы, не то разочарования. Вдали виднелась покрытая снегом крыша маленького храма, где Зейн — то есть, Лотар Эйдельман, ставил свечку в первый и последний раз.       — Братик, — сквозь зубы произнёс Дэн. — Я давно уже не «братик». Вырос, знаешь ли, пока ты странствовал по миру, будучи казненным в Москве. Это всё тот господин с красными волосами? Он странный! Адриан, да? Откуда он такой взялся?       — Умоляю, не проси рассказывать о нём, — тихо простонал Зейн. И несколько секунд терзаний спустя Дэн опустил глаза к ногам.       — Ты хоть вспоминал нас? — спросил младший брат.       — Каждую ночь перед сном, — соврал старший.       После обращения в вампира находиться в местах богопоклонения Зейну было неуютно, потому они обошли местный храм стороной. Лошадей, которые братья растили с самого детства, тоже продали, а потому до любимой части берега они дошли пешком, не проронив ни слова. Только усевшись на твёрдый песок напротив подмёрзшего моря, братья попробовали уловить нить для разговора.       Никто не хотел вспоминать плохое, а потому вскоре под звук шлёпающих об воду камней два брата говорили о том, что согревало их сердца среди тьмы ночи. Это были смех и слёзы, а также то, что стало по-настоящему ценно, однажды утеряв в закромах памяти. Дэна потихоньку порабощал сон, он старательно терпел порывы широко зевнуть — хотелось продлить минуты счастливого воссоединения. Что, если он снова потеряет брата, когда закроет глаза?       — Нет, я не исчезну, — заверил Зейн, хлопая его по спине. — Больше нет.       Дэн не хотел верить тому, кто столько раз его обманывал, но сонливость одержала верх. Домой они шли медленно, совсем не торопясь.       Поместье Эйдельман, и без того поглощённое в ночи, с приходом двух кровопийц символично утонуло во мраке. Люди разошлись по своим комнатам, напоследок желая исполнения мечты и сладких снов в этот прекрасный праздник, Рождество. Зейн нашёл господина на чердаке, где тот как обычно любовался видом из круглого окна, подобно полной луне. «Никогда не отдыхает и не спит». Пройдя мимо наваленных в кучу детских игрушек, поношенных вещей и прочего хлама, двое бессмертных собрались на крыше, выше остальных жителей поместья, чтобы обсудить насущные дела.       — Мне нравится твоя семья, — начал улыбчивый Адриан. — Милые люди. Ты бы хотел остаться?       — Четырнадцать лет назад я обещал, что вернусь, — ответил Зейн. — Но многое изменилось с тех пор, я следую миссии Сангвинар…       — Я хочу, чтобы ты ответил мне честно, Зейн. Ты желаешь остаться?       Бессмертный юноша не нашёл сил посмотреть в лиловый глаз Адриана. Его разрывало на части, и он не хотел, чтобы учитель увидел этот неприятный процесс во взгляде ученика.       — Да, хочу.       — Ты же обещал своему брату вернуться.       — Обещал.       — Но ты знаешь, что это невозможно.       — Знаю.       — Зейн, ты даёшь слишком много пустых обещаний, — покачал головой Адриан. — Потому что знаешь, что никаких последствий не будет. Увы, даже у нас бывают исключения, особенно когда обещания крайне разнятся между собой. Ведь ты обещал мне верно служить и выполнять любые приказы.       — Да, Повелитель.       — Тогда как ты оцениваешь моё предложение? Взять твоего брата в Восточный замок и обратить его в вампира…       — Нет!       Зейн сказал это так резко и возмущённо, что Повелитель выгнул бровь в удивлении. Но обратить членов семьи — единственный способ избежать расставания. Тогда точно никто не уйдёт, несмотря на смерть. Семья останется вместе, как и должно быть в конце счастливых сказок. Зейн долго взвешивал все за и против…       — Признаюсь, я надеялся на иной ответ. В таком случае отдаю приказ, — ледяным тоном отрезал Адриан. — Возьмём Дэна в Восточный дворец. Там ты сделаешь его вампиром.       — Сперва я должен поговорить с ним и с нашей матерью, — осторожно ответил Зейн.       — Делай что хочешь, мои намерения от того не изменятся. Завтра мы втроём возвращаемся во дворец.       Адриан ушёл, оставив растерянного Зейна в одиночестве напротив окна в форме полной луны. Жаль, что реальная жизнь — не сказка. Молодой вампир не знал, что делать. Впервые он сомневался в правильности своих поступков, полученного приказа Повелителя. Он взвешивал слишком долго и тщательно, чтобы прийти к выводу — его семья не заслуживает участи вечно скитаться по миру в поисках крови. Младший брат возьмётся за наследство, найдёт прекрасную вторую половинку, и род Эйдельман не оборвётся, когда счастливая матушка будет нянчить внучек и внуков. Неожиданно Зейну захотелось подержать в руках своих племянников — или хотя бы мельком увидеть их жизнерадостные лица…       Но он всего лишь слуга своих бессмертных Повелителей, который молча повинуется.       Госпожа Эйдельман проснулась ближе к полудню и с радостью приняла предложение поговорить. Она светилась как яркое солнце посреди чистого неба, предложила собрать экипаж и вместе прогуляться по городу Кёнигсбергу… но слова Зейна омрачили её настрой.       — Ты хочешь забрать у меня последнего сына? — мать смотрела на своего первенца, как на чужого человека. — Вот что. Вокруг Адриана нехорошая аура — ты можешь не верить мне, потому что так работает чутьё пожилой матери. Но прошу, не забирай Дениску. Если ты уйдешь с Адрианом, он единственный, кто у меня останется.       — Я понимаю, — ответил Зейн искренне. — Но Адриан дважды спас мою жизнь. Я доверяю ему и потому повинуюсь. Дэн также, как и я за эти четырнадцать лет увидит мир, познает науки. Обещаю, мама, ты не пожалеешь, что дала мне добро — он станет лучшим человеком.       — Если я откажу — ты всё равно заберёшь его, да?       Зейн раскалывался на мелкие кусочки словно фарфоровая кукла. Перед мамой он всегда был прозрачнее стекла. Он забыл, что значит — разбивать сердце человеку, которого любишь. Он забыл, как сложно это — любить.       — Да, — кивнул Зейн, сжимая пальцы в кулаки. Госпожа Эйдельман из солнца превратилась в ручей — солёный, горький и полный печали в своих синих водах. Она плакала громко и безостановочно, молила о помощи, но не бога и не старшего сына, что смотрел на неё, полный раскаяния. В конце концов госпожа Эйдельман вылетела из гостиной подобно кинжалу в спину.       На том кончился их последний разговор, потому что встретиться им боле было не суждено.       Зейн раскрыл двери в комнату младшего брата, присел на кровать. После пары бокалов вина пробуждение Дэна шло с трудом, он едва размыкал глаза, когда старший велел собираться в путь.       — Куда? И зачем? — не понимал Дэн, протирая лицо после сладкого сна. Зейн не хотел внушать ему повиноваться — всё нутро кричало и требовало найти другой путь. Отказать своему покровителю, отговорить его, умолять передумать. Но Зейн всего лишь слуга Повелителей, Первородных вампиров…       Он помог быстро собрать вещи. Нашёл перо среди комнатного бардака, бумагу и чернила и написал короткую записку. Но под чьим именем ставить подпись, Зейн не знал. Проведя день рядом с теми, кто его взрастил и кто скучал все эти годы, сомнения по поводу личности в отражении не оставляли его.       «Мне очень жаль. Я обещаю сохранить жизнь, что ты подарила моему брату. Спасибо за всё, мама».       Как и сомнения об истинной причине писать эти строки. Чтобы успокоить мать и выразить накопившиеся слова, избегая слёзных прощаний? Или утихомирить ненависть к себе за то, что совершил? Зейн перечеркнул строчки, взял следующий лист. Затем разорвал его на клочки, написал другое и снова разорвал… а вместо подписи оставил признание.       «Люблю». Жизнь нужна для созидания прекрасного, делать то, что приносит счастье. Зейн придерживался этого мнения с первых шагов к взрослению. Но из раза в раз разрушал то благо даже для тех, кого пытался защитить. «Это слишком жестоко, бессердечно! Это… то, кем я стал на самом деле. Вестником бед и несчастий».       Через час Дэн попрощался с жителями поместья рода Эйдельман и отправился в долгий путь к Восточному замку, крупнейшей обители вампиров. Уезжая, Зейн слышал долгий и отчаянный плач в полупустой хозяйской спальне.       Зейн Сангвинар не утруждался в объяснениях мотивов внезапной поездки. Первые дни Дэн умирал от скуки и тревоги вдали от родного дома — даже после смерти отца он не бывал за границами Прусского государства. В мрачной, чужой карете один на один со странным господином и ставшим не менее странным братом, Дэн чувствовал себя… мягко говоря, неуютно. Он постоянно задавал неудобные вопросы и пытался предсказывать будущее. Адриан в свою очередь демонстрировал повышенную заинтересованность молодым человеком, поддерживая беседу разговорами об искусстве и философии. Зейн наблюдал за реакцией брата, за его детским восторгом от видов новых мест, и не мог избавиться от чувства сходства. Будто смотрит в зеркало, на родного себя…       Однако, чем ближе был вампирский дворец, тем больше младший брат робел, забывал о мечте получить образование философа. Чем дальше от дома, тем гуще становился его слой тоски.       — Это тот самый Восточный замок? — в путешествии Дэн спрашивал у обоих, но чаще отвечал Адриан. — То, что он сказочно красив, я ожидал… Но не могу ни развидеть эту зловещую дымку…       — В ближайшее время это будет твоим домом, — сказал Первородный и рассмеялся привычно очаровательно, шаркая тростью совсем как человек. Зейн не поддержал смех господина. Он был изнеможён в своём притворстве — и на пол пути остановился, дабы предупредить Дэна, сколько на самом деле здесь обитает зла! Но Хитрейший уже взял младшего Эйдельмана за локоть и повёл внутрь, через перепончатые крылья…       Дэна провели в ту же комнату, где Адриан обратил бывшего аристократа семь лет назад. В свой последний человеческий день Дэн не ел и не пил, потом проснулся посреди ночи от кошмара. Но его пробуждения ожидали.       — Я не хочу этого, — прошептал Зейн, присаживаясь рядом с братом. — Правда, не хочу. Но я должен, мне приказали.        «Но почему я?! И почему он? Я бы хотел забрать все твои мучения, братик… Мне жаль, но именно я стану твоим мучителем».       Адриан наблюдал, как Дэн кричал от переполнившего ужаса — младший брат умолял пощадить, просил старшего остановиться, но тщетно. Прозвучало новое имя, данное Первородным, а потом клыки вонзились в плоть. Родная кровь текла по подбородку того, кто просто служит… Боль Дэна стала его болью, и если бы Зейн мог кричать с закрытым ртом, то его отчаянный вопль услышали бы в городе Безимени. После того как он поделился своей кровью, Дэн уснул в полумёртвом состоянии. Слабое дыхание, сердце постукивало медленнее, чем тиканье часов — внутри смертного сосуда жизнь преобразовывалась в нечто иное. Кожа побледнела, растеряла естественное тепло. Дэн был холоден, как зимний день. А Зейн ненавидел холод.       Старший брат пожелал младшему сладких снов, когда тишину прервал Повелитель Адриан.       — Теперь я заберу его, — сказал он, поднимая на руки тело рождающегося снова. Ошарашенный Зейн тут же перегородил ему выход. — А ты не догадался? Мне не помешает ещё один преданный слуга среди Сангвинар. Уйди с моей дороги.       — Это невозможно! Драгон говорил, что нельзя обращать в Сангвинар только что переродившихся вампиров, — заявил Зейн, не двигаясь с места, за что получил сильнейший удар в живот и отлетел в другой конец комнаты. Он не должен сопротивляться воле Первородных.       Адриан исчез вместе с телом Дэна, оставив верного слугу в одиночестве, наедине с гнетущими мыслями. Зейн подумал, что вампиры не плачут, а если так — то густыми, красными каплями. Но ведь это невозможно, чтобы вампиры, бессмертные монстры, плакали! Чувства делают нас уязвимыми, а хищники должны быть сильнее мирских слабостей. Однако сейчас Зейн не выдержал и зарыдал. И его крошечные прозрачные слёзы катились вниз по лицу, совсем как у человека, совершившего очередную ошибку.