Капризный первый снег

             Над узким серым, хоть и покрытым инеем, двором Посеребренной, взошедшей пару часов назад луной, царит немая тишь.       На высоте, грубой, схожей со всеми остальными двадцати этажными зданиями, квартирки, все выглядит куда симпатичнее.       Перед окном, все-же, Блестят нетронутой, не впитавшей выхлопов белизной скаты крыш. Недолгий гость осенней мглы — снег, Первый в этом году.       Расположившиеся на высокой перини, боле похожей на плед брошенный на широкий подоконник На самом верху, взирая, на капризы ночи Делят тепло двое молодых людей.       Один, охраняющий спокойствие и второй развалившись так, что-бы одну ногу беззаботно вытянуть, а другую — едва согнуть, находится у первого под боком.       Почти на нем. Беспрестанно елозит, шевелится, дергается, дрыгается, обтирается макушкой о, чужую ли, шею.       — Я великий детектив, наводящий ужас на все-е-х преступников этого мира! Страшный-страшный...       выдает, заливаясь хохотом-злого-гения, вытягивая руки куда-то вперед, Рампо, и По, неотрывно смотрящий ему в распахнутые щелкой глаза да видящий, как в тех идет, валится, сыплется необъяснимым волшебством зеленка Кристаллов, думает о том, что…       — Не-е-т.       тихим, спокойным, но утверждающим, настаивающим голосом, не допускающим ни малейшего возражения, тянет он, и Рампо в его руках на пару секунд теряет весь свой прежний боевой настрой:       Изумруды прекращают биться, становятся прозрачнее, по кончикам пушистых ресниц пробегает размытое недоумение.       — Чего?       в конце концов, срываясь в негодующую, задыхающуюся возмущением тревогу переспрашивает он. Поднимает голову так, чтобы лучше видеть при-роднившееся сердцем лицо,       и Эдгар, ощущающий неуловимое, необъяснимое довольство, еще более весомо повторяет:       — Нет. Ты не можешь быть страшным. Рампо всегда прекрасный.       В свою очередь, ответ приходит парой-тройкой небесных морганий,       зорким смехом. Рампо, как заскучавший по ласке котенок спиной притераеться к груди сильнее и рукой до этого резво жестикулирующей перехватывает сцепленные в замок на его же животе пальцы стертые мозолями перьев.       Улыбается, задумав что-то грандиозное вновь.       — Для тебя-то, конечно, может, и прекрасный, но задумайся о других. Я же — монстр, чудовище способное разгадать любое преступное действие, любой злодейский план! Вот потому я и — стра-а-шный!       Выбиться из колеи приходиться снова: сонное ответвление разговора приходиться совсем неожиданным, чертовски обескураживающий, потому что до мурашек отчетливое и до этих же самых мурашек пробирающее непередаваемым бунтующим тоном да поцелуем у самого виска:       —Не надо так о себе.       — А с чего бы это мне тебя слушаться?       Набравшись дерзости, с каким-то детским игриво-елейным подтекстом едва ли не мурлыкает Рампо. Встряхивает подлатой высушенной после мытья головой, будто отдергиваясь от лаской манящих, теплых в трещинах губ, вздергивает аккуратные полосы темных бровей, взволнованно царапаясь по пальцам,       все еще обнимающих, но нырнувших под кофту своим холодком заражая чувствительный к температурам живот,       покусанным ногтем.       — Как ты можешь Рампо?       По изловчается, вертеться догоняя зарделые щеки, покусывает худо облегающую кожу скул под обманчивые полу-хрипы-полу-стоны проигрыша, целует перекатываясь к векам, и сам сопит от недовольств, в невозможности дотянуться до капризно сморщенного носа:       — У тебя красивая душа.       Недолгий гость осенней мглы — снег, Первый в этом году.       Пусть завтра он исчезнет, Пусть Растает он чуть свет;       В ночи, над крышами — под небесами отпечатком сохраняться глупости серьезно сказанные устами одного слишком гениального человека другому. От самой глубины души, прокравшись в другую. Легкими целыми кристаллами и снегом чье первое мгновенье; ознаменовал их один из тысячи совместных вечеров.       И утро...