тетрадь (не для) смерти

***

пытаюсь убежать от себя пока получается не очень мир такой тесный он огромный но ограничивается всего одним городом — оксюморон? да неважно блять отражение в зеркале заебало в детстве у меня была тульпа теперь я понимаю что создал демона от одиночества больше демоны не нужны они в лужах в витринах и даже внутри как же холодно

***

      Федя находит эту странную тетрадку у себя в рюкзаке только дома: сначала вообще сбрасывает его на пол комнаты, чтобы забыть на пару часов, пока, не снимая школьной рубашки, усаживается за комп, чтобы поиграть в доту.       Потом вспоминает, что надо бы поесть.       Открывает рюкзак ближе к семи вечера, достаёт тетрадки, учебники, пенал, какие-то бумажки… Среди всего этого находит то, чего точно не видел ни вчера, когда собирался в школу, ни сегодня, когда лез за учебниками. Кажется, изначально это была обыкновенная дешёвенькая тетрадь в клетку, двенадцать листов, мерзкая зелёная обложка — все характерные признаки налицо. Только вот та самая хилая бумажная обложка была вся изрисованная: где-то цепи, где-то строчки песен, где-то даже табы и аккорды, но основным рисунком было зеркало, картина или витраж, в котором уместился кривой женский силуэт. Рисунки исключительно чёрной гелевой — ничего больше не использовалось. А ещё поверх был слой скотча: на стыках кусков вдоль виднелись полосы, и Федя неосознанно как-то провел по ним пальцами, чтобы ощутить, как цепляется липкий краешек за кожу.       Не то чтобы он так уж хотел заглядывать внутрь.       Федя — неглупый.       Понимает, что внутри скрывается что-то личное, на грани с интимным, но в то же время он, несмотря на всю свою рассудительность, открыл тетрадь. Сначала только для того, чтобы изучить оборотную сторону обложки, проверяя, нет ли там имени художника (от слова «худо»), но ничего такого: только ещё больше строчек и из знакомых Феде песен, и из незнакомых, даже были целые цитаты из книг или рассказов. Одну Федя узнал. Читал летом «Лёгкое дыхание», которое почему-то больше всего врезалась в память, вот и узнал сразу.       И всё же… Взгляд сам падает на запись, сделанную как будто наспех, немного кривую, зато такую болезненную, что у Феди самого между рёбрами что-то тянет так неприятно.       Ощущение чего-то знакомого и родного появляется так же быстро, как и пропадает.       — Да уж, — говорит он сам себе.       Это вырывается почти без его воли, так что Федя от звука собственного голоса резко вздрагивает и захлопывает тетрадку.       На сегодня хватит.

***

нашёл у нового папочки револьвер в сумке сомневаюсь что у него есть лицензия зато там были патроны два я решил оставить дал смерти чуть больше шансов даже снюхал дорожку на удачу хаха не помогло мне так холодно внутри и снаружи вообще везде пожалуйста боже я просто хочу чтобы кто-нибудь остановил меня завтра ещё попробую а в четверг может даже схожу в школу если снова ничего не получится литература первым не хочу пропустить потом физика

***

      Вторую запись Федя читает, сидя за школой на пыльном асфальте и скуривая свою первую сигарету.       У мамы украл.       — Да кто же ты, блять? — шепчет на грани слышимости, но теперь хотя бы не дёргается от своего же голоса.       Он прикрывает глаза, откидывает голову к стене: если эта тетрадка оказалась конкретно у него, значит, вряд ли это случайность. Автором точно был пацан, скорее всего, его одногодка, наверное, даже кто-то из параллели одиннадцатых. Точно не из класса — у них мало пацанов, и никто не юзает, даже не курит, ну, теперь не совсем никто, но это так, мелочи и забавные совпадения.       — Кто ты… — повторяет Федя, снова перечитывая строчки, под которыми начиркан стишочек, как и под прошлой записью. Неплохой такой. Федя ведёт пальцами по листу. — Кто ты, кто ты-ы. Если бы я только знал, я бы помог.       Дат на записях не было, но и расписание у них не менялось с начала учебного года, так что Федя, закрыв тетрадку и запихнув (хотя запихнуть — очень небрежное слово, учитывая то, с каким трепетом он дышит на неё) обратно, он затушил сигарету (чампан ред — потому что где-то среди записей на обложках были строчки именно про него) и выбросил её, чтобы вернуться обратно в школу — к стенду с расписанием для всех классов.       И — вот оно! Чудо!       Литература и физика двумя первыми уроками только у одного класса, так что теперь Федя хотя бы знает, где учится его мальчик-загадка.       Дурка: он уже называет его своим.       Но, говоря объективно, Федя прочитал всего две записи, две записи, которые вывернули его наружу, заставили ночью ворочаться в бессмысленных догадках, а утром проснуться с ощущением опустошения и нужды найти этого человека. Найти, чтобы спасти, чтобы поговорить, чтобы сблизиться; почему-то было ощущение, что они смогут стать друг для друга тем, чего не хватало обоим.       Бежит по лестнице прямиком к кабинету классной своего мальчика, чтобы попробовать узнать ещё и имя. Он пока не совсем понял, как сделает это, да и вообще все его последние решения — они скорее импульсивные, будто на аффекте от желания зацепиться хотя бы за какую-нибудь возможность приблизиться к правде.       — Наталья Николаевна! — врывается он в пустой кабинет. Ещё бы: девятый урок же. — Здравствуйте.       — Федя, — от неожиданности она аж выдохнула его имя, и Федя неловко улыбнулся, — ты чего так поздно?       Он сглатывает.       Наталья Николаевна была учительницей русского и литературы.       Его мальчик, судя по всему, любил литературу.       — Да у меня… Недавно книжку одолжили. Хоть убейте, имени не помню, помню, что в Вашем классе учится, он ещё такой… — Федя задумывается: ничего о внешности он сказать не мог, зато, читая записи, пришёл к одному весьма логичному выводу. — Ну, грустный, что ли. Всё пытаюсь найти его, чтобы вернул книгу, а он…       — А, — понимающе ответила Николаевна, — ты про Андрея.       Федя не особо уверен, про Андрея ли он говорит, но он на всякий случай уверенно кивнул.       — Точно!       — Он единственный у меня в классе литературу любит, — вздыхает она, — ну, из мальчишек.       — Так… не могли бы…       — А его опять вторую неделю в школе нет, — одним предложением убивается вся надежда, — он вообще редко стал ходить. Но я обязательно передам, как только увижу его.       — А фамилия у него какая? Может, напишу где-нибудь.       — Федорович.       — А номер есть?       — Только родителей. Я в любом случае не могу дать, ты же понимаешь…       — Да-да, всё равно спасибо, Наталья Николаевна, до свидания!       Выбегает так же быстро, как и вбежал.       Теперь ясно, почему у Феди возникало ощущение чего-то знакомого: они с Андреем дружили класса с третьего… Потом у него родители развелись — перед седьмым. Тогда и началось: какие-то сомнительные компании, вечный сарказм, перегар… Федя терпеть такое не стал и уже в восьмом классе молча отсел на другую парту.       Губа дёргается.       Он был ребёнком, поэтому не понимал, что надо поговорить нормально, а не бросать — вот так.       Дома первым делом садится не за уроки и даже не за доту; врубает комп и ищет в вк страничку Андрея, но там личка закрыта, зато сразу видно, что это андреевская — какие-то смазанные фотки на минимальной насыщенности, дурацкий статус и грустные глаза. В сети был… Примерно в тот же раз, когда его последний раз видели в школе, судя по всему, но Федя на всякий случай кидает заявку в друзья. Без особой надежды — и всё же.       Теперь у его мальчика есть имя и даже лицо.       От этого почему-то только больней.

***

я люблю старкрафт или любил вчеро увидел керрган в зеркале подумал что привиделось но ана никак не уходила и тогда я разбил зеркало думал придёт хотя бь мать но кажется она опять в алкогольной коме не ебу в любом случае я стоял там стоял в ванной среди осколкв и тогда тогда я взял один приставил к глотке потом расплакался как девчонка и упал коленями на осколки мне хочется чтобы меня кто-то обнял осколок я использовал но не на глотке

***

      На странице разводы крови: засохшая, она уже была даже не красной, а ближе к коричневому, а ещё буквы будто дрожали — разных размеров, наклон то вправо, то влево. И это ещё игнорируя глупые описки. Федя с замиранием сердца ведёт пальцами по записи, а затем встаёт с тетрадкой в руках, чтобы пройти в ванную и запереться. Мамы дома нет — опять ночная смена, медсестра всё-таки.       Ещё раз смотрит на запись; представляет, как Андрей судорожно царапал строчки, пока по рукам стекали капли крови, наверное, от этого его трясло ещё сильнее. Он был там, он был там совсем один, потому что Федя бросил его когда-то — а кроме Феди у Андрея никого и не было. Откладывает дневник на одну из пустых полочек стеллажа, а потом упирается руками в раковину, отчего она опасно шатается, но Федя сжимает пальцы только сильнее и в упор смотрит на отражение в зеркале.       — Керриган… — шепчет он сам себе, прикрывая глаза. — Это вряд ли.       Открывает.       Из зеркала на него смотрит Андрей: сначала мелкий совсем, пятиклашка, потом становится семиклассником, потом — сразу таким, каким Федя видел его на аватарке в вк. Повзрослевший, с щетиной, грустный.       Вина душит ещё больше — до боли в сердце. Или это не сердце? Лёгкие? Что же так болит по Андрею?       Федя снова зажмуривает глаза, чтобы развидеть это, но под веками отпечатываются искривлённые в глумливой усмешке губы Андрея, и тогда Федя отшатывается от раковины со стоном боли.       В зеркале всё ещё он.       Федя делает то, что кажется самым верным: хватается за какую-то из маминых бутылочек и со страхом бросает в зеркало. Бросает скорее робко, чем зло, поэтому оно просто идёт трещинами, но наваждение пропадает. Чувство вины остаётся — оно течёт по венам, по трещинами в зеркале, по рукам.       Перед тем, как выбежать из ванной с колотящимся сердцем и слезами на глазах, Федя только и успевает, что захватить тетрадку, как самое ценное сокровище, которое теперь у него есть. Пишет маме, что ненароком чуть не разбил зеркало, она только присылает грустный смайлик: слишком устаёт на работе, чтобы проявлять больше эмоций.       Сворачивается на кровати клубочком.       Он мог бы прочитать все записи за день, но это физически сложно — каждое слово задевает что-то внутри, надламывает, подводит к какой-то грани внутри, о которой Федя и не подозревал.       Засыпает с тревогой в голове и тетрадкой под подушкой: не укрывшись, не переодевшись, просто отключается часа на два, чтобы во сне видеть, как Андрей сидит в его ванной посреди выдранных листочков, а его руки — руки залиты кровью, и Федя пытается дойти до него, чтобы помочь, но почему-то не может.       Хорошо, что завтра уже четверг. Всего пару дней.

***

снова юзал амфетамин на секунду даже показалось что стало лучше целый космос перед глазами хочу быть рядом с тобой это так странно мы стали совсем другими людьми мне даже кажется что мы бы стали разговаривать на разном языке если бы попытались но мне так хочется хочется хочется хочется коснуться тебя

***

      На полях — стихи. Раньше они были либо под записью, либо где-то в сторонке, потому что писал Андрей много, на полях — просто неудобно, но здесь почему-то решил так.       Федя понял, что его начало подташнивать на физике, когда вспомнил, что Андрей ещё в шестом классе начал читать книжки, которых боялись все малолетки, — по физике, конечно. Какие-то научные статьи, учебники из библиотеки, книги в онлайне… Ему нравилось. Сразу после этого Федя поймал глюк: Андрей как будто сидел на пару парт впереди, подперев щеку ладонью, но с едва-едва горящими глазами.       Пришлось отпроситься в медпункт вместе с рюкзаком, чтобы в итоге пойти к школьному туалету и запереться в дальней кабинке, читая новую запись.       Федя стал нариком: ломает без Андрея.       И ломает от самого Андрея.       Всё как с наркотой.       — И про кого же ты говоришь? — тихо-тихо спрашивает Федя у него, хотя, кажется, в туалете никого не было.       Потом, когда чувствует, как по щекам скатываются одинокие слезы, утирает их ладонью и прячет ставшую по-настоящему родной тетрадь обратно. Плачет — и сам не знает почему.       Надо найти Андрея. Очень надо.       В тот же день, урока через два, ловит Веронику в коридоре: она неловко смеялась с девочками из своего класса и пыталась поправить волосы. Федя осторожно тронул её плечо.       — Федя!       Девочки тогда затихли: в какой-то момент все почему-то решили, что они с Никой встречаются или крепко влюблены.       — Надо отойти.       Вероника покорно прошла с ним за угол перед лестницей, и вот теперь Федя, опираясь спиной о стену, всё думает, как бы рассказать всё, не рассказывая ничего.       — Мне твоя помощь нужна, — говорит в конце концов.       — Какая? — голос у Вероники мягкий, ласковый, успокаивает расшатанные нервы Феди, и он даже расслабляется немного впервые за долгое время.       — Странная. Мне нужно личное дело Андрея, я точно знаю, что их по несколько лежит: одно у классной, одно — в кабинете директора, а третье где-то в медкабинете…       — Андрея?       — Да. Долгая история.       Вероника хмурит брови, задумываясь о чем-то, и Федя её прекрасно понимает. Если бы к нему кто-то вот так подошёл с просьбой украсть чьё-то личное дело, он бы знатно ахуел.       — Проще всего достать из медкабинета, — задумчиво тянет Вероника.       Как же Федя любит её всё-таки.       — Я тоже так думаю. Но для этого надо отвлечь медсестру, понимаешь? Я один не смогу. Не к кому больше обратиться.       Вероника скользит по нему долгим взглядом, будто оценивает ситуацию ещё раз, рассуждает, ищет правильный ответ, но, кажется, её искренние дружеские чувства куда сильнее логики, потому что она вдруг вздыхает.       — После уроков пойдём вместе, скажем, что нас отправили на манту. Анька не поймёт, что происходит, отойдёт искать бумажки с расписанием прививок. Я могу ещё какое-то время её поотвлекать, но времени всё равно будет мало.       — А может, что попроще придумать… — тянет Федя.       И правда: можно там, ну, сказать, что кому-то в классе плохо… Или ещё что…       — Ага, и впутать остальных. Нет уж. Это останется только между нами, ясно? Вряд ли кто-то заметит, что пропало одно личное дело, по крайней мере, далеко не сразу.       По коже бегут мурашки: Вероника может казаться самым милым и невинным существом на планете, но иногда в её голосе скользит такая сталь, что Федя боится.       — Все личные дела сразу у двери, — продолжает Вероника в задумчивости, будто говорит сама с собой, — но тебе всё равно надо будет поторопиться, потому что там все классы. Как только войдём, я пойду скажу про манту, а ты найдёшь класс Андрея. Тебе придётся быть тихим: бумажки точно шуршат.       Господи, да ей бы в ебаные агенты, а не в танцы.       — Спасибо, — шепчет Федя.       — Будешь должен, — качает головой она, — хотя бы шоколадку купи, а. А лучше — корм для собаки.       — Ты только скажи, какой надо, и я…       — Хорошо. Скоро звонок. Не жди меня, сразу иди на первый этаж, там уже встретимся, понял?       Или не в агенты.       Услуги госпожи в БДСМ должны дорого стоить. Ей бы пошло.       — Да.

***

вижу тебя в коридоре всё чаще но это бессмысленно как о стену горох а? помню как мы играли на двоих на мамкином компе а она его продала ради дозы которую я потом сам и украл хаха так пусто всё бы отдал чтобы снова с тобой вместе сыграть да хоть в ебаные карты приходи ко мне или я приду к тебе без разницы просто позволь мне чтобы мы могли стать как зельда и марио что за бессмысленная чушь

***

      Федя сглатывает: теперь ясно, про кого же он пишет.       Они потеряли друг друга, потом потеряли себя, чтобы в конце концов Федя в один день обнаружил странную тетрадку у себя, а потом пошёл на целое преступление (кража личного дела вряд ли была какой-то мелочью), только бы узнать адрес, только бы снова найти, чтобы больше не отпускать от себя.       Это уже вторая запись за день.       Хочется поскорее побежать к дому Андрея, чтобы встретиться, но уже слишком поздно, и Федя оставляет это на завтра, а сегодня просто снова и снова перечитывает записи от первой и до этой — не лезет дальше, потому что знает, что его не хватит.       Перечитывает — и в каждой записи, в каждом предложении, в каждом словечке чувствует Андрея, хотя они не общались уже столько лет, но Феде почему-то кажется, будто он всегда-всегда был рядом.       Ну ничего: уже завтра правда будет рядом.       Федя отдаст ему дурацкую тетрадку, чтобы не дочитывать все эти страницы, а выслушать Андрея лично. Не того Андрея, который поселился в зеркале или сидит время от времени на физике, а реального, живого, грустного, но родного.       Да.       Так и будет.       Федя засыпает, нежно обнимая тетрадь, и ему снится, как вместо неё он трепетно касается Андрея.

***

вышел погулять у перелеска случайно пришёл к заброшке которую ещё не видел решил зайти когда вышел уже был закат на небе кровь и у меня на руках кровь там были целые окна теперь нет пока ходил там понял что я бездарь и дурак может поэтому мы перестали общаться а может потому что я часто говорил тебе то о чем жалею до сих пор дома ещё заюзаю и всё-таки если руки себе изрезал я сам то кто же режет небу горло каждый вечер?

***

      Когда Федя сразу после школы идёт по адресу из личного дела, он так волнуется, что трясутся руки, но от радости внутри всё переворачивается — это и приятно, и неприятно, и вообще всё равно, поэтому в голове появляется странный туман, всё происходящее кажется нереальным.       Домофон не работает — Федя спокойно заходит в подъезд.       Поднимается на третий этаж пешком.       Стоит перед дверью ровно минуту, чтобы успокоить дыхание и — стучит.       — Ты кто? — недовольно спрашивает иссохшая печальная женщина со свисающими грязными волосами, и Федя понимает, почему Андрей так часто сбегал из дома.       — Друг Андрея… Он мне обещал…       — А-а. Так его дома уже нет… не помню сколько. Он часто так делает.       Федя в ступоре.       — И Вы даже не обратитесь в полицию?       Женщина вдруг улыбается и опирается плечом о косяк, доставая из кармана затёртых спортивок сигареты; одну протягивает Феде, который, как зачарованный, берет, и прикуривает с сигареты матери Андрея — сюрр.       — Смысл? — спрашивает она между затяжками, а Федя вдруг понимает, что уже и кашлять перестал от сигаретного дыма. — Ну пошляется недельку-другую где-нибудь, вернётся же.       — А если с ним что-то серьёзное случится? — с волнением спрашивает Федя.       Улыбка вдруг исчезает с лица этой странной женщины; кажется, над этим она ещё не думала ни разу. Но вдруг позади её окликает грубый мужской голос, и она поспешно отвечает:       — Слушай, это не твои проблемы, лучше не лезь в это.       Дверь захлопывается.       Федя усаживается на ступеньки перед дверью и, зажимая сигарету зубами, достаёт тетрадку, чтобы прочитать ещё одну запись в надежде, что получит побольше зацепок.       Как дочитал — посмотрел на сигарету.       Затушил о запястье.       Больно.       Федя шипит, зажимая ожог, но понимает, что ни о чем не сожалеет: теперь он понимает, что чувствовал Андрей каждый раз, когда калечил себя, и это правда больно, больно напополам с приятным ощущением, разливающимся по телу от ожога до кончиков пальцев.       — Где же ты, Андрей? — уже не шепчет. Голос эхом скачет по этажам. — Андрюша…       Кидает сигарету на ступеньки, потому что там и так всё заплёвано и заблёвано, а потом устало поднимается, чтобы пойти на улицу бессмысленно бродить по городу до самого заката.       Без всякого смысла смотрит на серые панельки, в итоге решает пойти ближе к лесу; вспоминает запись Андрея и решает пройтись по всем знакомым перелескам, может, найдёт ту заброшку, в которой был Андрей.       Ходит долго: час, два или даже три, но в итоге вдруг натыкается на старенькое покосившееся трёхэтажное здание как раз рядом с перелеском и, не веря своему счастью, даже начинает бежать к нему, как к единственному маяку в бурю, как к миражу, который вот-вот рассыпется, но заброшка не рассыпается — всё такая же печальная стоит, когда Федя пытается отдышаться и понять, как в неё залезть. Пока обходит её и осматривает, понимает: окна все выбиты. Это может быть и дурацким совпадением, всё-таки, заброшки, они же все на одно лицо, но Федя все равно входит туда с каким-то странным волнением.       Пыльно, душновато (одновременно с этим холодно — как же странно), ещё тут везде шприцы бутылки, какие-то бумажки… Федя идёт дальше, исследует каждую комнату, каждый этаж, обходит раза два точно, находит парочку диванов и одну кровать — тоже всё в пыли, каких-то пятнах, наполовину живое, но он пишет маме, что останется ночевать у Артура, а сам сбрасывает рюкзак у одного из диванов: выглядит чище остальных.       Напротив окно.       Стекло выбито, но остались торчащие острые края, и Федя встаёт коленями на диван, смотрит на алый закат.       Кто же перерезал небу горло?       Это негигиенично, но едва ли Федю теперь беспокоят такие вещи: он смотрит на левую ладонь секунды три, а потом, зажмурив глаза, вдавливает её в острое стекло, ведёт наискось. Больно настолько, что по щекам начинают катиться слёзы, потому что Федя оставил не просто царапинку — там точно будет шрам на всю жизнь.       Шипит, когда вытягивает из кожи осколок. Или кожу из осколка — тут уж как посмотреть.       Открывает глаза и смотрит на кровоточащую черную дыру. Кровь заливает ему джинсы, школьный свитер, пятнами оседает на подоконнике, с которого перетекает на диван, а Федя всё смотрит и смотрит, будто сейчас увидит ответы на все свои вопросы, но вместо этого он видит только разъёбанную ладонь; пониже, на запястье, — ожог от сигареты.       Руки потряхивает.       Федя зажимает ладонь о бедро, чтобы хоть как-нибудь остановить кровотечение, а потом переворачивается так, чтобы улечься на диван, зажимая руки между ног.       Закрывает глаза.       Представляет Андрея.       Засыпает, и во сне ему видится, как Андрей бродит по этим этажам, наверное, подбирает парочку шприцов с любопытством, потому он всегда таким был — дурак дураком. Почти реальный. В какой-то момент Андрей находит его, Федю, лежащим на диване, и усаживается рядом. Будит Федю.       — Привет, — шепчет ласково, интимно, по-родному.       Федя сонно разлепляет глаза, пытаясь убедиться в реальности происходящего: тянет руки к Андрею, а Андрей в ответ хватается за них, сжимает в своих ладонях. На Андрее тишка. По рукам тянутся глубокие свежие раны, и Федя тянет Андрея на себя, заставляя улечься рядом, хотя места совсем-совсем мало.       — Тебя не было рядом, — со слезами на глазах снова шёпотом говорит Андрей.       Федя обнимает его, целует в макушку, позволяет утыкаться себе в шею и цепляться за ткань одежды на спине.       — Прости, — рассыпается в бессмысленных извинениях Федя, — прости. Теперь я рядом. Мы переживём это, да?       — Я люблю тебя.       В самую кожу.       Бегут мурашки.       Андрей поднимает голову — и они сталкиваются носами, сердцами, душами. Целуются без языка. Нежно.       Их кровь смешивается.

***

сегодня весь день льёт дождь даже была гроза я хотел отсидеться дома но дома у меня нет эта квартира не мой дом уснул ещё утром чтобы проснуться в ночи и уйти гулять под дождём надолго запомню этот день снова пошёл к той заброшке чтобы покурить молодость всё простит а ты простишь? меня уже никто не спасёт

***

      Читает, пока дома перевязывает руку. Мама ещё спала, когда Федя под утро вернулся грустный, уставший и потерянный, так что пришлось срочно идти в душ, чтобы смыть с себя запах гнили и крови.       Теперь вот — покрепче перетягивает бинт и перечитывает.       Сбрасывает с себя одежду, перепачканную кровью, и сразу застирывает, чтобы развесить уже чистое. Про руку ещё не придумал, что скажет, но в любом случае как-нибудь да выпутается.       В своей комнате укутывается в одеяло с головой.       Снова снится Андрей: среди поля, под дождём, он, кажется, ловит молнии, пока Федя пытается докричаться до него.       Не может.

***

иногда ты снишься сегодня опять пробовал в русскую рулетку опять проебал потом снова и снова трижды за раз — и трижды повезло мне кажется это какой-то вечный цикл проще просто застрелиться когда хотел умыться вспомнил что разбил зеркало осколки так и лежат на полу ещё немного и вскрою ими вены где же ты

***

      Просыпается в ночи и читает.       От слов про осколки опять подкатывает тошнота, и Федя захлопывает тетрадь, откладывая её, чтобы пройти в ванную, где тоже никто ничего не делал с треснувшим зеркалом.       Они так близко друг к другу и так одновременно далеко.       — Федя? — сонно зовёт мама, и Федя оборачивается.       — Да?       — Всё в порядке?       Он застывает.       Всё ли в порядке? С того самого дня, как он начал читать дневник Андрея, он потихоньку отъезжал крышей, но хотя бы был в состоянии признать это; Андрей тоже, судя по всему, съезжал кукухой, но медленно, постепенно, глубоко зарываясь в самом себе от одиночества, потому что даже его матери плевать. И вот, в чем их разница: у Феди, может, и не самая лучшая мама в мире, но она его любит — и этого достаточно.       А кто любит Андрея?       Федя.       Найти бы его, найти…       — Да, мам. Просто выматываюсь в школе. Опять пробник на пробнике.       — Ты всё сдашь, — устало качает она головой и делает пару шагов в ванную, чтобы обнять Федю, приголубить, прямо как настоящая мама. Федя неловко укладывает ладони на её спину. Хочется заплакать от несправедливости: почему у него есть возможность ощущать материнское тепло, а у Андрея — нет? — Хочешь, в мой отпуск сходим куда-то?       — Конечно.       Она такая уставшая, что и не замечает перебинтованную руку Феди, размыкает объятия первая и уходит в свою комнату — отсыпаться до новой смены, а Федя на эмоциях возвращается к себе, чтобы раскрыть тетрадь, пахнущую Андреем, и дописать строки к стихотворению под записью, которую прочитал сегодня.       Они оба — одинокие от макушки и до пяток.       Федя тоже заперся в себе настолько, что у него и друзей не было. Без мамы он бы рехнулся.       — Выстрел прямо в сердце, а? — тихонько спрашивает Федя у самого себя.       Снова засыпает с мыслью о том, что в воскресенье обязательно отдохнёт от записей, но ещё раз попробует зайти к матери Андрея: может, он уже вернулся.       Очень хочется верить.

***

я ненавижу тебя ненавижу за то как бросаешь ненавижу за то как не смотришь ненавижу за то как проходишь мимо я люблю тебя этого слишком много амфетамин вставляет всё меньше уже не пытаюсь играть в русскую рулетку мне так больно каждую секунду времени у меня болят руки ноги и даже ребра я изрезал каждый участок кожи до которого мог дотянуться не хватает только лицо раскрошить когда же я найду свой кадуцей?

***

      В воскресенье открывает уже мужик: в майке-алкоголичке, небритый, пахнущий потом и водкой.       — А Андрей…       — Нет его тут. Это же ты приходил в прошлый раз?       Федя снова понимает, почему Андрей не хотел быть дома.       — Да.       — Не приходи больше, — отрезает мужик.       Захлопывает дверь — последнюю надежду Феди. Он со слезами на глазах спускается по лестнице и прокручивает в голове все места, в которых мог быть Андрей, но знает, что это бесполезно: они не общались так долго, что потеряли всякую связь друг с другом; Федя знал только про заброшку у лесопилки. Толкая тяжёлую подъездную дверь, он понимает, что не выдержит, и во дворе быстро находит старенькую покосившуюся лавочку, чтобы прочитать ещё одну запись. Листов становилось всё меньше.       Читает сначала запись, до которой ещё не добрался, а потом открывает с первой странички — и снова читает. Скользит взглядом по каждой буковке, потому что так может почувствовать Андрея.       Почувствовать, как его прохладные бледные руки касаются шеи.       Почувствовать, как он оставляет осторожный поцелуй на щеке.       Федя даже отвлекается, чтобы схватиться за Андрея — до того реальные все эти ощущения, но, конечно, никого нет за спиной, так что он, закурив ещё одну, принимается по новой перечитывать то, что уже, кажется, заучил наизусть.       А потом вдруг замечает то, чего не видел раньше: в каждой записи одна буква будто обведена по несколько раз. Намеренно.       Это не так уж бросается в глаза, если читать в спешке, ещё и не сразу все, но, когда перечитываешь снова и снова, понимаешь, что…       А помнит ли он?       Федя прикрывает глаза.       Он помнит, как они вместе играли в комп, как Андрей постоянно взрослел и менялся, как однажды Федя затащил его к старому бассейну, на котором должна была быть стройка, но, конечно, на бассейн все забили — пропили, видимо, выделенный бюджет. Всё-таки такой уж их город… Туда на самом деле не так-то просто попасть, поэтому обычно никогда нет: место, о котором знают все; место, в котором нет никого. Зачем же он потащил Андрея туда?       Сигарета тлеет.       Федя выбрасывает её в урну по правую сторону и поднимается.       Бассейн — так бассейн.       Федя с трудом вспоминает дорогу, потому что был там всего раз — и тот с Андреем, когда они оба были ещё совсем мелкими, но часа полтора спустя находит то, что кажется до боли знакомым. Пока пялится на печальное недостроенное здание, вспоминает, почему так тяжело туда попасть: колючая проволока. Но если Федя правильно разгадал спрятанное послание, то Андрей нашёл путь — значит, найдёт и Федя.       Пока обходит со всех сторон, вспоминает, зачем же водил сюда Андрея: хотел вывести на крышу, чтобы показать вид города вечером, и, вспоминая это, Федя подавляет истерические смешки. Ебаная романтика.       Как же он всё это проебал?       Находит место, где можно пробраться поближе, и лезет в тесную дыру проволочного забора, чувствуя, как лёгкая осенняя куртка идёт швами.       Неважно, это всё так неважно.       Главное найти Андрея.       У бассейна есть какие-то пристройки, и Федя начинает бегать по каждому сантиметру территории, пока, наконец, ох.       Андрей лежит там.       На асфальте.       Федя хочет заплакать, хочет закричать, но ничего из этого не выходит; бежит к бледному Андрею, окликивает его — и Андрей вдруг мычит.       Болезненно, как будто через силу, но мычит, поднимаясь на локтях, открывая глаза, и Федя падает перед ним на коленях, хватается за его плечи, лишь бы поверить, что наконец-то нашёл, наконец-то они вместе; теперь — теперь Федя не будет уходить, не даст уйти Андрею.       — Андрюша, — шепчет он в неверии.       — Федя?       — Да. Да, я. Давай, иди сюда, — отдаёт Андрею свою куртку, потому что он только в какой-то помятой серой футболке, а на улице осень вообще-то. Позволяет прилечь головой себе на колени. Сколько же времени он провел тут?       — Есть закурить?       Федя смеётся — тихонько, с облегчением.       Даёт сигареты.       — Я дневник твой читал.       — И как?       Федя гладит русые волосы.       — Мне жаль.       Внутри всё переворачивается, ломается, снова собирается по частям, пока Андрей размеренно выдыхает сигаретный дым со слезами на глазах и засохшей кровью на ладонях.       — Ты нашёл меня.       — Я принёс её. Тетрадь.       — Дай сюда, — вдруг живо просит Андрей, и Федя покорно отдаёт порядком измятую от таких путешествий тетрадку.       Андрей сигаретой пытается сжечь, и сначала не получается: просто оставляет дырки-ожоги, похожие на шрамы, оставшиеся у Феди на руках, но потом тетрадка вдруг вспыхивает.       Андрей бросает её рядом, а сам поднимается с колен Феди, чтобы обнять его за шею, уткнуться, прямо как в том сне на заброшке, и Федя обнимает его с особым трепетом, касаясь и бёдер, и спины, и шеи, и волос, пытается запомнить-вспомнить, каково это — просто быть рядом.       — Люблю тебя, — грустно выдавливает Андрей.       Федя берет его лицо в ладони. Бинт уже пропитался кровью, поэтому оставляет грязный отпечаток на чужой щеке, но Андрей крепче прижимает пальцы к себе.       — Я тебя люблю, — признается Федя, — мне жаль, что так поздно.       — Никогда не поздно.       — Теперь всё будет хорошо, да?       Спрашивает с надеждой.       Андрей целует первый.       Пока они целуются на грани с отчаянием и надеждой, там, совсем рядом, догорает та самая последняя запись, которую Федя так и не успел прочитать.

***

мой кадуцей — ты мне жаль если ты это читаешь значит я уже умер пойду туда откуда всё началось эта крыша открыла мне столько всего и открыла тебя тогда я впервые подумал что мою душу наполняешь ты это было сопливо для малолетки невыносимо мы так поменялись сменили столько обликов может поэтому мои мечты никак не спасут меня только смерть спасёт как думаешь? я люблю тебя фёдор

***

      Сходит ли теперь Федя куда-то со своей мамой?