ЛИР. Вместе до конца

Паук       Все знают, кто живет, ну или жил, в этой квартире и понимают, что пиздить там вообще нечего. Значит, это отец. Замерз или еще что и решил вернуть себе жилище.       Мы собираемся. С грустью смотрю на этот дурацкий фартук. Эх. Такое времяпрепровождение обломалось.       И вот, блядь, это даже чутка обидно. Только я там чистоту навел, и этот решил вернуться. Там же теперь опять пиздец будет.       Дорога тянется, словно мы передвигаемся на черепахе, а не на такси. Лео ободряюще сжимает мое бедро. Это удивительно и приятно, и непривычно, чувствовать, что ты не один, что тебя поддержат.       Когда мы идем к подъезду, я стараюсь не думать. Отключаю мысли по максимуму и думаю лишь о дыхании парня, идущего рядом. Отвлечение работает охуенно, я даже не замечаю, как мы поднимаемся наверх, пока не вижу Олю. И все, магия дыхания Лео испаряется, словно ее и не было. Суровая действительность обрушивается, словно потолок на голову. Я в Аду. И снова ощущение беспомощности, снова я один. Она что-то тараторит, не слушаю. Лео ей отвечает, игнорирую.       Осматриваю дверь. Новый замок стоит на месте, но деревянная рама испорчена. Дверь словно слоны выбивали. Теперь ее даже не закрыть, все равно щель останется. Пизда, че. Надо будет менять всю конструкцию. Одни траты с этим папашей.       Лео сжимает мое плечо, мне даже не нужно поворачиваться, чтобы знать, что это он. Просто чувствую.       Толкаю дверь и переступаю порог, в нос бьет отвратительный запах, но я пока не понимаю, что это.       Светлый, мною отмытый линолеум испачкан, словно тут грязный снег размусолили и он растаял. Прохожу дальше. В зале лежит отец. На полу.       Можно не подходить ближе, чтобы понять, что он мертв. Тело неестественно скрючено, кожа бледная, на голове засохшая кровь. От него так и прет грязью, хуевым бухлом и кровью. Мерзкий запах, такой же, как и каким человеком он был.       Раздается женский вопль.       — Заткнись на хуй, — рычу или только думаю об этом?!       Меня поворачивают и прижимают к себе родные руки Лео. Он серьезно думает, что мне не похуй? Мне все равно. Я хотел, чтобы отец умер. Хуевый сын хуевого отца. Все логично. Я даже готов пойти отмечать это знаменательное событие.       Хочу объяснить это Лео, но понимаю, что, когда открываю рот, не издаю ни звука.       — Пошли на улицу? — говорит мне Лео, не выпуская из объятий.       Я иду первым, проходя мимо застывшей Оли. Не знаю, идут ли они следом или остались там. В замочную скважину с внутренней стороны вставлен маленький листок. Вытаскиваю его на автомате и сую в карман. Нахуя? Хз.       Иду на улицу. Прохладный, морозный ветер врезается мне в лицо. Пахнет зимой. Приятно. Свежо.       Я сажусь на старые качели.       ***       Лео       Мне приходится чуть задержаться, чтобы вытолкать застывшую как истукан Олю из квартиры. Я практически заталкиваю девушку к ней домой, захлопнув ее же дверь перед ошарашенным лицом. Спасибо, конечно, что предупредила, но не до тебя сейчас.       Пролетаю лестничный пролет и выскакиваю на улицу. Увидев Рому на качелях, тех самых, на которых когда-то общался с его отцом, успокоившись, выдыхаю.       Надо вызвать полицию. Или скорую? Вроде как обязательно должна приехать скорая, чтобы зафиксировать смерть.       Вместо того, чтобы позвонить хоть кому-то, иду к Роме. Мне надо увериться, что он в адеквате. Труп подождет — ему вообще некуда больше спешить.       Присаживаясь напротив на корточки и положив руки на его колени, привлекая внимание, спрашиваю:       — Ты как? Сможешь с полицией поговорить?       Рома кивает и улыбается. Это вообще нормально или мне еще одну скорую вызывать?       — Я могу сказать, что тебя тут не было. Придешь уже потом на освидетельствование.       Он отрицательно мотает головой, не переставая лыбиться.       Вздыхаю, встаю и обнимаю его, прижав к себе. Его лицо утыкается мне немногим выше живота, и я, поглаживая парня по волосам, обдумываю ситуацию. Скорее всего он умер сам, упав по пьяни, но что, если нет? Сейчас муторы с бумагами на полдня точно. Может, не слушать его и отправить домой? Ага, и дома один он окончательно шизанется. Нет. Пусть тогда уж тут со всем разбирается, может, отвлечется занявшись волокитой.       Рома, до этого сидевший, не шевелясь, вдруг поднимает руки, вцепляется пальцами в мое пальто и всхлипывает.       Молча стою, продолжая его гладить, давая выпустить эмоции. Это хорошо, что они выйдут через слезы, гораздо хуже было бы, если бы он замкнулся в себе.       Постепенно он перестает вздрагивать и успокаивается. Немного отстраняюсь, чтобы посмотреть, как он. Рома молчит и, кажется, не особо замечает моих действий. Шок?       Замечаю, что, усаживаясь на качели, он даже снег не стряхнул. Куртка у него короткая, поэтому сидит он в одних джинсах. Только цистита для полного счастья нам не хватает!       Поднимаю его и веду к Оле. Он не сопротивляется, идет, как кукла, просто следует, держась за мою руку.       Оля уже немного успокоилась, по крайней мере не истерит и не тупит. Поняв все без слов, она нас запускает, кивает на вешалку для одежды и идет на кухню.       Раздеваю Рому, усадив на табуретку, снимаю его ботинки, скидываю свои и веду за Олей. Та уже поставила чайник.       — Валерьянка есть? — спрашиваю, усадив парня в кресло. Оля кивает и лезет в аптечку, а я набираю службу спасения. Черт его знает, кому конкретно надо звонить, пусть сами перенаправляют.       Объяснив все и ответив на кучу тупых вопросов, я откладываю телефон и, забрав у Оли рюмку с вонючими каплями, отдаю их Роме. Тот, не смотря, что ему дали, инстинктивно залпом выпивает и ставит рюмку на стол.       Судя по всему, в квартире кроме нас никого больше нет, и это хорошо. Только разговоров с Олиными родителями не хватало.       Девушка наливает три кружки чая, и мы сидим молча, в ожидании скорой. Говорить не хочет никто. Ну я, может, и хотел бы что-нибудь сказать, но не при Оле. Поэтому я просто сижу на ручке кресла и поглаживаю Рому по плечу. Постепенно он расслабляется и засыпает.       Полиция приезжает чуть раньше скорой и начинается свистопляска.       Оставив спящего Рому на кухне, иду в ту квартиру, подписываю, наверное, с десяток бумаг, пока труп и все вокруг осматривают люди в форме. Наконец приезжают и врачи, с полным пофигизмом на лицах. Спустя еще час труп выносят, а мне приходится идти будить Рому, так как без его подписи и показаний никто уезжать не желает.       Парня мы приводим в себя с помощью нашатыря, но толку от него мало — кивает, ничего не говорит, но хоть подписи свои оставляет на всунутых бумагах. Внимательно просматриваю все, что ему дают, потому что сам он ничего не читает. К счастью, ничего подозрительного я не замечаю, обычные свидетельские показания. Правда, Рому хватает только на подпись, все остальное приходится писать мне.       Наконец все расходятся, но нам нужно будет ехать в участок завтра, так как менты все же надеются получить от Ромы хоть какие-то показания. Поблагодарив Олю, вызываю такси и утаскиваю наконец Рому домой.       ***       Паук       Мне тепло. Руки Лео меня обнимают. В окно светит солнышко.       Не сразу, но до меня доходит, что то, что произошло вчера, не сон. Отец умер или убит своими товарищами. Хуй знает, что они могли не поделить. Но кто этих алкашей разберет?!       Произошедшее после как в тумане. Чувствовал, что Лео рядом. Наверное, поэтому я так отрубился от действительности. Когда рядом есть близкий человек, которому ты доверяешь, ты можешь позволить себе быть слабым.       Все очень мутно, но, кажется, он меня даже помыл и напоил бульоном. А может, это сон? Да нет, Лео точно мог.       Прижимаюсь к парню еще ближе. Дышу им. Вставать не хочется, делать что-то тоже. Просто хочу быть с ним тут и все.       Видимо, почувствовав, что я проснулся, Лео тоже открывает глаза.       — Привет, — шепчет он сонно. — Ты как?       — Нормально, — голос хрипит.       — Я рад, что ты вновь умеешь говорить, — Лео слабо улыбается и нежно проводит пальцем по моей щеке.       — Прости, что взвалил все вчера на тебя. Что-то меня накрыло.       — Поверь, не все. Придется еще ни раз съездить в отделение. Да и потом много муторы будет.       — Все равно спасибо. Не представляю, как бы я справился сам с этим всем.       — Справился бы. Но я рад, что ты был не один.       Прижимаюсь ближе и целую в плечо. Люблю его плечи.       Мы еще долго лежим, просто обнимаясь в тишине квартиры под шебуршание опилок. Но нас вытаскивает из постели звонок из мусарни. Надо идти.       Серые облезлые стены угнетают и навевают обреченность. Мне задают много вопросов и под конец ошарашивают тем, что это убийство.       Я, конечно же, предполагал такую возможность, но не думал серьезно по этому поводу. Кто? Зачем? Денег то у него не было уже. По-любому все закончилось. Может, какая-нибудь пьяная драка с незапланированным исходом?       Но мужик с погонами говорит, что квартира — это не место убийства, и я уже вообще ни хрена не понимаю. Даже если убили его случайно, на хрена тащить в квартиру тело? Что это? Попытка замести следы? Акт раскаянья? Насмешка?       Мент же отпускает нас, не открывается передо мной глубинных истин.       Из ментовки мы идем пешком. Хочу подышать свежим воздухом. Ощутить жизнь после серого склепа. Погода и правда прекрасная. Яркое солнце на голубом небе, снег скрипит под ногами. Лео рядом.       Я так до сих пор и не понял, почему меня вчера накрыло, ведь я же хотел, чтобы отец умер. Ждал этого. Каждый раз, когда я приходил в Ад, думал, что найду труп. Но хотеть и желать это разные вещи. Все-таки он был мне не чужим.       У Лео звонит телефон, и он отвлекается на разговор. Я не слушаю. Рассматриваю проворливых воробьев, пиздящих крошки у толстых голубей. Почему я никогда не кормил птиц? Они же голодают, особенно зимой. Надо это исправить, вот прям щас пойти и купить хлеба и семечек. Они же это едят, да?       Тяну Лео за рукав пальто к ближайшему магазину, где покупаю нужное. Он уже перестает разговаривать и просто следует за мной.       Возвращаюсь к птицам и, отломив половину батона, вручаю часть Лео. Стою, крошу хлеб, собирая возле себя армию птиц. А когда заканчивается булка, открываю упаковку семечек и кидаю пернатым маленькими горстями.       — Мама звонила. Передавала тебе свои соболезнования, — выдергивает меня Лео из какого-то странного транса.       Оглядываю море птиц, которое слетелось, наверное, со всего города. Я ведь не люблю птиц. Но все равно не жалею, что накормил их. Голод — это хуево.       — Как она узнала?       — Отец сказал. А тому — знакомый мент, который увидел в деле мою фамилию.       Вздыхаю. Теперь родители Лео, знают, что я напиздел. Не хотел их расстраивать. Они хорошие.       — Предложила позвонить дяде Коле. У него похоронное бюро.       — Мне нужно извиниться. Я наврал.       — Наверное, нужно. Но не сегодня.       — Знаешь, когда ты сын алкаша, тебя либо словесно жалеют, никак не помогая и обсирая за спиной, либо смотрят так, словно это я пью и тяну всю семью вниз. Словно это моя вина.       Мы идем домой и следующие дни похожи один на другой. Лео остался дома и не пошел в институт, хоть я был и против. Подготовка к похоронам сменяется походами в ментуру и сном. Лео готовит, кормит, заставляет заниматься чем-то постоянно. А мне просто легче оттого, что он рядом.       День похорон наступает резко. Хоть мы и готовились, хоть я и знал, когда и где.       Около церкви нас с Лео уже ждали его родители, дядя Коля и Шмель с Маринкой. Странно, что они пришли. Тут даже Лео не надо было быть, что уж говорить про них. Все в черном, это жутко. Мне не нравится серьезный Лео, одетый в черное. Он же лето, он должен быть светлым.       Любовь Михайловна сразу же заключает меня в объятья, и мне становится еще больше стыдно за то, что я соврал. Я больше никогда не буду.       Мужик в рясе ходит, что-то поет, что-то делает. Не понимаю я этого всего.       Отец лежит в гробу намарафеченный, но я не хочу подходить ближе.       И мы тут не одни. Еще один гроб стоит в другом конце, и близкие так орут и ревут, словно собрались поступать в театральное. Даже если хреново, даже если, сука, очень хуево, ты не будешь себя так вести.       Под орево соседей по несчастью и кидания их на тело усопшего, мы заканчиваем и выходим на улицу. Тело отца грузят в фургон, а мы садимся в тачки. Я даже и не знаю, в чью именно и кто за рулем. Главное, что Лео рядом, сжимает мою руку, дарит тепло.       Кладбище огромное и засыпанное снегом. А вот около ям грязь. Или это вообще глина? Я выброшу эти ботинки.       Мы стоим в сугробах, пока гроб опускают в землю. Есть момент что-то сказать и кинуть землю. Но я не хочу подходить.       Если бы Лео не всучил мне в руку две гвоздики, я бы так и стоял. Но с этими дурацкими страшными цветами нужно расстаться, и я кладу их на кучу земли, когда наконец-то все закончено.       Мы возвращаемся к тачкам и нас развозят по домам. Поминки мы не устраиваем.       Около подъезда я разуваюсь и кидаю ботинки в мусорку. Домой приходится шлепать в одних носках и ощущать холодный пол подъезда.       В коридоре стягиваю носки и начинаю раздевать Лео. Не хочу его видеть таким пасмурным. Мне не нравится.       А еще я понимаю, что безумно хочу смыть с нас атмосферу смерти. Поэтому раздеваюсь тоже и тащу его в ванную. Он если и ошарашен моим поведением, то все равно никак это не комментирует.       Устанавливаю лейку душа на стене и врубаю теплую воду. Притягиваю к себе парня и застываю. Мы стоим молча под водой. Мне нравится, как она стекает по гладкой коже Лео. А потом он притягивает меня к себе ближе и целует.