ЛИР. Вместе до конца

Лео       Хоть Рома и отказывался признаваться даже сам себе, но, несмотря на все дерьмо в его жизни, отца он по-своему любил, просто устал за него бороться. Я видел это с самого начала, но старался не лезть в их отношения. Хреново, конечно, у меня это получалось, с моей-то патологической любовью совать нос куда не просят.       Мне тяжело было до конца понять, что же он чувствует, так как я мало того, что не терял никогда близких, так и отношения у нас с родителями были совсем другие. Но Роме было плохо от потери, плюс его явно грузило из-за того, что он не до конца понимал свои чувства, а я... я просто старался быть рядом и помогать, чем могу.       Вода всегда помогала ему расслабиться, смыть с себя проблемы. Мне иногда казалось, что, стоя под еле теплыми струями воды, он умудрялся оттереть именно душевную грязь, которая так и липла к парню.       Вот и сейчас смотрю на него и вижу, как он потихоньку скидывает с себя накопившуюся печаль.       Рома обнимает меня крепко, уверенно, но я чувствую, как внутри у него все трясется. И я стараюсь хоть так тактильно забрать себе часть его боли. Пусть она перетечет ко мне через твои поцелуи, через кончики пальцев, пройдет сквозь кожу, покинув тебя навсегда. Ты не заслужил ее.       Прислоняю его к стене и целую везде, стараюсь, чтобы он прочувствовал мое тепло на каждом миллиметре своего тела, чтобы ни на секунду к нему не возвращались мысли об одиночестве. Оглаживаю его плечи, живот, бедра, стараюсь быть одновременно везде. Он отвечает, отчаянно требуя любви, показывая, как нуждается сейчас в большем. Я догадываюсь, что ему надо. Все мы иногда хотим забыться. Кто-то находит забвение в алкоголе, кто-то замыкается, Рома же предпочитает раствориться в ком-то, кого любит.       Закидываю одну его ногу к себе на бедро и, прижимаясь, давая опору у стены, тянусь к полочке за смазкой. На всякий случай я решил оставить ее везде, где Рома надумывал ко мне приставать, и через неделю совместной жизни оказалось, что смазка у нас теперь... вообще везде. В ванной, кстати, аж в двух местах.       Рома мне мешает, продолжая выцеловывать везде, куда дотянется, вжимает в мой живот свой возбужденный член, и мне приходится его чуть-чуть укусить в шею, чтобы утихомирить. Такими темпами мы просто грохнемся, и вместо разрядки он заработает с десяток синяков.       Но Рому это не останавливает, и лишь только когда я, смазав палец, вошел в него, он наконец охает и немного успокаивается, облокотившись на стену.       Растягиваю, одновременно слизывая капли воды с его груди, и когда чувствую, что он готов, медленно насаживаю на свой член, придерживая его за бедро.       Сегодня нет ни криков, ни стонов. Лишь наше рваное дыхание и тихое шипение.       Рома цепляется за мои плечи, и краем сознания я отмечаю, что останутся царапины, но это всего-то малая, ничего не стоящая цена.       Он заканчивает первым, впервые за сегодня вскрикнув и оседает, но я держу его, несколькими движениями доводя до финала и себя. Он весь дрожит, то ли от холода, то ли от усталости, и я в последний раз споласкиваю нас и вывожу его из ванны, закутав в махровое полотенце.       — Полежишь со мной?       Нет, блин, на дискотеку пойду! Вздыхаю и накидываю полотенце ему еще и на волосы. Весь укутанный, он смешно фырчит, но молча терпит все мои измывательства, лишь глядит обиженно. Хомяк он и есть хомяк.       Целую его в нос и веду в комнату. Конечно, полежу, куда я от тебя денусь?..       ***       Через полчаса Рома уснул, несмотря на то, что время еще не перепрыгнуло за полдень. Я, еще немного повалявшись, решаю пойти малец прибраться, а после скачать лекции. Прогуливать, конечно, хорошо, но учить-то все равно надо, тем более, если я все-таки решил окончить институт. В чем я еще был уверен не до конца.       Ромина привычка кидать одежду где разделся не то чтобы сильно бесила, скорее раздражала. И проблема была не в том, что он кидает свои вещи, мне в принципе пофиг — поднять не тяжело, да и всегда можно забить, тупо переступив. Но он кидает и мои! Раздевает, где ему вздумается, и кидает не глядя.       А я люблю хорошие вещи. Есть у меня грешок, признаю, но мне с детства маман внушала, что человек должен выглядеть прилично. А еще мне нравится тактильно приятные к телу вещи. Возможно, у меня слишком чувствительная кожа, потому что, если ткань хоть немного грубая, она мне доставляет ужасный дискомфорт. Но этот мой маленький бзик распространялся только на меня самого — в что одеты другие люди мне было глубоко пофиг.       А нормальные вещи требовали нормального ухода. И уж явно не стоило их скидывать кучей у порога! Да еще и там, где следы от растаянного снега вперемешку с солью!       Если так пойдет и дальше, все мои сбережения уйдут тупо на шмотье, которое мне, с появлением в жизни Ромы, приходится покупать чаще, чем за всю жизнь!       Да, можно было бы ему сказать об этом. Но! Вещи он с меня снимал чаще всего в порыве страсти. И как бы это выглядело? "Ром, ты не мог бы перед сексом не набрасываться на меня, а сложить все стопочкой? А лучше повесить на плечики"? Пф-ф.       Вот и сегодня. Пальто свое бедовое я нашел на коврике у порога, скомканные брюки и рубашку — по дороге в ванную. Тут же валялись и Ромины вещи. Вздохнув, я потащил все в стирку.       Немного подумав, прихватил и его куртку, так как ее тоже безбожно обваляли в грязном снегу.       Закинув первую стирку, я занялся освобождением карманов Роминой куртки. Ключи и телефон последовали на полочку, туда же отправились паспорт, проездной, банковская карта и непонятно как тут оказавшаяся отвертка. На самом дне лежала куча макулатуры, и я проглядел ее на всякий случай, прежде чем выбросить — чеки из автобуса и продуктового, рекламная визитка из торгового центра и много раз свернутая мятая бумажка. Я уже хотел отправить ее к остальному мусору, но потом решил развернуть. Мало ли, вдруг там что важное и Рома потом искать будет.       Это оказалась записка. Косым почерком, там было написано:       "Ты ни о чем не забыл? Я не люблю, когда мне приходится искать своих должников, это не всегда заканчивается хорошо для их близких".       Далее шел номер телефона.       Заебись. И когда он собирался мне рассказать? А главное, что мне теперь с этим делать? Сказать ему, что я знаю? Сделать вид, что ничего не видел, и подождать, когда он сам решится? И кому он задолжал? Когда успел? Ему угрожают, это понятно. Ему деньги нужны? Или что вообще?! А если это связано с убийством его отца? Сколько он мог задолжать, чтобы кто-то пошел на такое?!       Блядь, голова сейчас взорвется.       Свернув записку как была, я кинул ее к остальным вещам и пошел готовить ужин.       В жопу. Мне надо подумать.       ***       Паук       Я проснулся отдохнувшим и полным сил. В квартире слегка воняло гарью и из-за того случая с гаражом я сделал вполне логичную вещь — рванул к источнику. Рванул я туда прямо в чем был, а был я голым. Источник возгорания нашелся на кухне и ничего страшного не произошло, просто Лео впервые сжег еду. Парень выглядел зло и я, молча открыв окно, ушел в комнату, чтобы одеться. Ничего не понимаю, вроде же все в порядке было. Или я так погряз в своей хуйне, что стал уделять ему мало времени?       Когда я вернулся уже в нормальном виде, Лео ожесточенно шкрябал сковороду и пытался отодрать от нее горелую еду.       — Че случилось-то? — решил выяснить я.       — А не видно? — ответил он резко. — Котлеты в угли превратились.       — Видно. Может, тебе помочь?       Может, он устал оттого, что весь быт на нем?       — В пизду, — Лео открыл ящик под раковиной и зашвырнул в мусорку несчастную сковороду. Схватив тряпку, он смахнул с раковины грязь, помыл руки и выключил воду. — На ужин жрем бич пакеты.       Да хоть вообще без ужина. Это не проблема. И уж точно не повод, чтобы так психовать.       — Лео, у тебя все нормально?       — А у тебя? — спросил он устало, как-то сразу успокоившись.       А че у меня-то? Если не считать похорон и безработицы, то да. Может, ему надоело меня кормить?       — Да. Ты не переживай, я устроюсь.       Лео, вытерев руки, садится за стол и устало опускает голову на руки. Сидит так секунд пять, а потом вдруг спрашивает:       — Так у тебя проблемы все-таки из-за денег?       Я бы не сказал, что прям проблемы. Кредитов нет, ипотеки тоже, да и у друзей не занимал. Копить пытаюсь, но, наверное, зря. Надо пойти еды купить, заплатить за что-нибудь. Че ты мне прямо не сказал-то? Я же все пойму.       — Получается, так.       — Рома, блядь, почему нельзя было просто сразу рассказать? Зачем эти тайны? Я понимаю, я сам не образец для подражания, но я стараюсь тебе все рассказывать. Когда ты мне заявил, что считаешь меня своим мужем, я искренне полагал, что теперь проблемы мы будем решать вместе. Ты мне вообще рассказывать не собирался? Если б я не полез стирать твою куртку, я бы так ничего и не узнал никогда? Но ладно я, ментам ты почему ничего не рассказал?       Я че то ниче не понял. Причем тут куртка? Плохая, что ли? Так я никогда дорогие шмотки не покупал.       — Зачем ментам знать, что я безработный?       — Рома, хватит. Я нашел эту твою записку. Не специально, я б никогда не стал читать что-то личное, просто подумал, что это мусор, вот и открыл.       — Какую записку?       Что вообще может быть в моей куртке?       — А их много было? Еще лучше. В ванной, на полке, с паспортом и остальными вещами.       Там только рекламки всякие, которые на улице дают, я их просто беру, не глядя. Может, там было что-то не то?       Встаю и иду искать эту записку. На полке валялась моя фигня и бумажка тоже, развернул. Что это такое-то вообще? Кому я должен?       Нихуя не поняв, возвращаюсь на кухню. Мысленно перебирая всю херню, что со мной случалась. И да, до меня доходит, кажется.       — Я не видел ее. В смысле видел, но не читал. Когда мы были в Аду, она была вставлена в замочную скважину, я как-то просто взял и убрал ее в карман. Хз. На автомате, наверное. Положил и забыл.       Да, это точно та бумажка, по цвету подходит.       Лео смотрит обескураженно и недоверчиво.       — Я даже не знаю, что хуже. То, что ты мне врешь, или то, что ты забил на главную улику с места убийства своего отца.       Ну, вообще-то я тебе не вру. Вообще никогда. Зачем?       — Я это сделал не специально.       Не подумал. Я был в шоке.       — Хорошо. Допустим. Но кому и сколько или что ты должен?       — Единственный, кто может так думать, это тот тип с компроматом на меня. Я больше ни во что не влазил. У меня даже кредитов нет. А должен? Ремонт тачки, наверное. Или тачек. Или пожизненная работа? Я не знаю.       — Бред какой-то. Они бы не стали ввязываться в мокруху из-за автомеханика. Ты уверен? Может, раньше?       — Нет. Но единственное, что у меня было помимо этого, это я стащил булочку в магазине, лет в шестнадцать. Сомневаюсь, что продавщица пошла мне мстить из-за двадцати рублей. У меня день рождения был и я хотел есть. Вот, отметил. Не думал, что за это убьют отца.       — У тебя есть хоть одна милая и веселая история без кошмаров, от которых у меня волосы дыбом встают?       — Конечно, их много. Но по большей части они все связаны с тобой. О, еще мы с родителями ходили в Баскин Роббинс на один мой др, мне лет семь, может, было. В кафе было вкусное мороженое и горка. Пойдет?       — Нет. Ни та, ни другая не объясняет, почему моему мужу угрожают, требуя вернуть долг.       Он впервые назвал меня мужем. Губы сами собой раздвигаются в улыбке. И я просто любуюсь на Лео. Пиздец, как сильно я тебя люблю и как мне приятно, что ты это признал.       — И чему ты улыбаешься? Пиздец какой-то. Что нам с этим делать? Если ты прав и это как-то связано с Лешим, в чем я сильно сомневаюсь, к ментам идти нельзя. Как мы им объясним, почему бандиты считают тебя должным? Да и куплены они все у нас. Знаешь че? Я иду звонить отцу.       Я просто киваю, не переставая улыбаться. Он даже не заметил, что назвал меня так. Значит, он все-таки считает меня таковым. Муж! Я муж!       Лео уходит в комнату, покосившись на меня, как на сумасшедшего.       Он возвращается через несколько минут еще более недовольный.       — Поздравляю. Мы опять на домашнем аресте!       Дорогой, милый Лео, ты серьезно думаешь, что меня это расстроит?! Блядь, да я счастлив! Я буду с любимым мужем сидеть дома! Кому нужно доплатить за такой подарок?       Лео же, взвыв, ударился головой о стену. Он явно не в восторге.       — Прости?       Я вот вообще не представляю, как можно страдать из-за подобного шанса. Мы же будем вместе.       Хотя, наверно, угроза от бандитов проблема нешуточная.       — Да ты-то тут причем, — машет он рукой, отлипая от стенки.       — Ну, записка то моя. Значит и проблемы от меня.       — Если она от Лешего, значит, от меня. Это из-за меня у него на тебя компромат. Из-за меня ты остался без дома, без работы и с долгами перед бандитами. Я отовсюду сухим из воды, а другие страдают.       — Единственное, что в этой ситуации зависело от тебя, это то, что ты сделал меня счастливым. А все остальное... это побочка. Мы справимся со всем. Я могу пойти работать, если они так хотят. Вот и проблема с бездельем решилась сама собой.       Лео выглядит ошарашенным.       — Возможно, они убили твоего отца. И ты после этого хочешь с ними работать?       — У меня с ним чуток другие отношения были, чем у тебя с твоим. И вот если посмотреть на ситуацию с другой стороны, они лишили меня единственной, но самой важной проблемы.       Это прозвучало как-то дико.       — Если посмотреть на ситуацию со стороны адекватного человека, то ты хочешь пойти работать к людям, готовым убить за любую херню, более того, работать на их условиях, будучи им якобы должен.       — Да нет же. Я не хочу. Я просто пытаюсь искать плюсы и подбодрить тебя.       — И я еще молчу о том, что я слил про них тонну информации и теперь меня мечтают прирезать половина их шестерок. Что они сделают, если узнают, что мы вместе? А что, если ты вообще им нужен только для того, чтобы выйти через меня на отца или Пупсика?       — Я думаю, что они могли прийти сюда, а не искать меня через отца, если бы знали что-то. В любом случае я про тебя им ничего не скажу.       Я не умею поддерживать, прям совсем. Я не знаю, что говорить и как успокоить. Я очень не хочу, чтобы он загонялся и переживал.       — Рома, включи ты голову! Ты был единственным, кого я за столько лет привел. Естественно, они понимают, что мы как-то коммуницируем! И когда гараж твой жгли, знали, что я там.       — Хорошо! Хочешь, блядь, на те, пожалуйста! Все, пиздец! Мы все умрем! И близких наших всех убьют! И убивать будут долго и мучительно! Нужно срочно переводить все сбережения в благотворительные фонды, потому что они нам больше не понадобятся! Все, ложимся на пол и ревем, — проорав, я реально лег на пол и сложил руки на груди. — Я не знаю, что делать, ясно тебе? — уже спокойно, — но убиваться из-за всей херни, что происходит со мной, я больше не намерен. Если ты хочешь истерить, давай, ложись рядом. Я просто пытаюсь найти плюсы, чтобы жить. Иначе я просто сдохну от самокопания и никакие бандиты мне для этого не нужны.       Почему когда Лео говорит что-то такое... то в любви признается, то мужем называет, то всегда это происходит, когда творится какая-нибудь ебала? Почему нельзя просто говорить мне что-то приятное без причины? И почему, сука, я не могу порадоваться этим словам, нормально, по-человечески? Нет, блядь, иди, переживай, думай, как не сдохнуть. Все время какая-то хрень. Заебало.       — Прости. Мне надо все это обдумать. Я... Блядь, мне надо побыть одному и как-то это переварить.       Заявив это, Лео просто вышел с кухни.       Пиздуй. Мне тоже.       Я так и остался на прохладном полу рассматривать потолок и думать. Но что-то без Лео мне не особо думалось, поэтому я все же встал и, чтобы дать ему время и уединение, занялся отмыванием сковороды. Опыт у меня уже был. Я хуевый повар и ненавижу готовить, но, когда живешь один, приходится. А от безденежья я не мог позволить себе разбрасываться посудой и инвентарем налево и направо.       Возможно, я перестарался и слегка испортил покрытие на сковороде.       Лео как-то говорил, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. А любви, наверное, не сильно способствует заварная лапша. Поэтому, осмотрев то, что было в холодосе, и перекопав кучу рецептов из инета, я решил печь блины. Самый простой рецепт с самым минимальным запасом продуктов. Вот прям то, что нужно.       Нахожу муку на подоконнике, она осталась еще с того раза, отсыпаю в кастрюлю сразу две кружки. Надо будет еще купить. Стакан молока тоже есть. Два стакана воды, вообще хоть жопой жуй эту воду. Это в рецепте стоит стаканами, а у меня кружки. Разницы ведь нету?       Два яйца. Подсолнечное масло и соль. И как разобрать, сколько надо? Что значит по вкусу? Мне че, масло пить? Ищу в инете более точный рецепт.       Все окей.       Мешаю это вилкой, чтобы не осталось комочков, и ставлю сковороду на огонь. Никогда не думал, что у меня вообще может что-то получиться у плиты, кроме вареных пельменей и жареных котлет. Но я попробовал, вышло неплохо. Каждый блин я смазывал сливочным маслом и посыпал сахаром.       Когда тестной жижи осталось на пару блинов, я вздрогнул от ощущения рук. Лео пришел незаметно, наверное, я слишком увлекся. Он обнял меня и, положив голову на плечо, сказал:       — Прости.       Да я и не обижался.       — Ты прости.       — Зачем ты скрывал свои поварские таланты? Пахнет восхитительно.       — Я о них не знал.       С блинами покончено, и я, поставив тарелку на стол, включаю чайник.       Лео, поцеловав меня за ухом, садится за стол и хватает верхний блинчик. С удовольствием прищурившись, пробует.       Я точно знаю, как Лео варит себе кофе. Знаю, но никогда не делал этого прежде. Вот, сегодня самый лучший день для практики. Повторяя все действия за своим мысленным Лео, я вроде как сделал кофе правильно. Наливаю ему напиток, себе делаю чай и усаживаюсь на стол.       — Ешь.       — Так ем же! Вкусно очень. Спасибо. Охрененные поварские метаморфозы. Как ты из парня, который не может ровно отрезать бутерброд, превратился в шеф-повара?       Я пожимаю плечами.       — Просто хотел тебя порадовать.