Дофамин

      Ненависть к жизни и всему существующему просто заполонила собой воздух, который, по ощущениям, тоже сейчас принадлежал врагу. Стеклянные от испуга глаза смотрели то в пол, то в потолок, то друг на друга, метались по помещению, а затем снова возвращались к разглядыванию собственных грязных коленей. Вражеские люди ходили между ними и тыкали холодным оружием в спины, пересчитывали сидящие силуэты, заглядывали в лица, затыкали рты глухим ударом.       Сакуноске уже искусал все губы, сгрыз все щёки, привкус металла просто припечатался к языку. Духота липла к телу, мозг совсем не хотел работать. Да и он не настолько опытен в таких делах, как, например, та зеленоглазая девушка, чьё имя Ода так и не узнал. Или же тот статный старик, который сейчас потупил сосредоточенный взгляд в пол. Ода не мог не то, чтобы обсуждать это с ними, он не мог даже услышать готового плана... В горле пересохло. Но выход ведь есть всегда, правда?       Азури вела себя отстраненно, будто и вовсе находилась не здесь. Её грудная клетка плавно поднималась при глубоких вдохах и так же опускалась. Она аккуратно повернула голову в сторону, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Глаза сверкнули в темноте, цепляясь за Лоре, что сидела подобно статуе. Мирной мраморной статуе утешающего ангела. Миниатюрная спина девушки натянулась как струна, а серые глаза плотно прикрылись, даже ресницы не трепыхались. Губы Азури вздрогнули, ей вдруг до тошноты захотелось увидеть на лице Лоре хотя бы подобие улыбки. И тогда Азури точно бы нашла силы справиться со всем вокруг, она бы точно взяла себя в руки.... Но Лоретта не улыбалась. И не только сейчас, а вообще никогда. Складывалось впечатление, что она этого просто не умела, а оттого у неё на лице почти не было морщин.       Но мысли о больших серых глазах, мгновенно растворились, стоило только оглядеть остальных. Теперь ледяное спокойствие Лоретты выглядело воистину сумасшедшим. Вокруг перекошенные от ужаса лица, что еле слышно бормочут себе под нос молитвы; звуки тяжёлого дыхания, вперемешку с щёлканьем магазинов. А она сидит так стойко, как если бы уснула. Теперь это даже вызывало ужас. Но не от омерзения, а как от благоговения.       Акутагава ушёл минут десять назад. Хотя, может, и все двадцать, сейчас они потерялись во времени. Часы на руке носил лишь Хиротсу, но передать что-то он всё равно не мог. Азури мазнула взглядом по сидящим на полу мафиози: их всех посадили на колени, отобрав оружие. Пару человек сразу же запротивились, попытались отбиться, но в итоге оказались безжалостно застрелены. А Эйс так и не вернулся. Как и Рюноске. Девушка сжала руку в кулак, впиваясь короткими ноготочками в кожу. Сделала несколько глубоких вдохов в попытке сосредоточиться. Было страшно даже представить, что тогда имел в виду Эйс. Ведь от самого слова «пленник» пахло потом и кровью, ужасом, леденящим всё нутро. И ей не хотелось, чтобы всё это сочеталось с хмурым лицом Акутагавы.       Все эмоции смешались: и страх, и боль, и даже отчаяние, от них гудела голова. Азури никогда не отличалась особой эмпатией, но даже она всем нутром ощущала это липкое и мерзкое напряжение. И если бы у чувств был запах, то её бы точно стошнило сейчас. Мертвенно-бледное, испуганное лицо Ацуши особенно выделялось среди других. Оно дрожало, губы вытянулись в тонкую полоску, а глаза будто опустели. Но как бы жаль не было, кроме сочувствия, пока никто не мог ему помочь. Их завели в тупик.       Хиротсу сначала пялился в пол, а затем медленно поднял голову и выцепил взглядом Азури. Ода заметил, как они переглядываются, и инстинктивно замер. Оба сидели, почти не шевелясь, и только их зрачки резко бегали из стороны в сторону; девушка раз через раз поджимала губы, а старик мог дважды моргнуть или совсем прикрыть глаза.       Если люди Достоевского сначала пытались уследить за каждым, не зная чего ожидать, а потом и вовсе расслабились из-за отсутствия сопротивления, то вот предатели порта, перешедшие на сторону Фёдора, были напряжены. Они знали своих прошлых руководителей, знали бывших коллег, что могли быть слишком остроумными или хитрыми. Теперь нельзя было пользоваться старыми тактиками, нужно придумать что-то более изощрённое, хоть и с такими условиями это невероятно трудно. Но сдаваться никто и не думал, мафия ни за что не показала бы слабины.       Азури сощурилась, ещё раз пробежавшись взглядом по стенам со следами от пуль. Вражеский отряд значительно уменьшился после их столкновения, но всё равно в чужих руках сейчас было оружие, в отличие от мафиози. Даже если отвлечь их, на то чтобы схватить пару пистолетов и дать отпор, ушло бы много времени. Азури стиснула челюсти: «Без жертв точно не обойдётся». Возможно, в этом и было её проклятие как одного из лидеров: отставить все моральные ценности, все привязанности и сочувствие, оставить лишь холодный расчёт.       Отбросив лишние мысли, она вернулась к лицу Хиротсу. Тот сидел боком в двух метрах от неё, его ладони покоились на коленях. Он словно ощутил её взгляд на себе и едва заметно дёрнул мизинцем в сторону. Азури тут же постаралась посмотреть туда, куда он показывал жестом, и сердце кольнуло. «Ацуши? Серьёзно?» Девушка коротко приподняла брови в непонимании. Рюро снова быстро заморгал, а Азури лишь поджала губы, отводя взгляд и показывая, что ей нужно подумать.

***

      — Похуй, езжай! Машина всё равно не твоя, — рявкнул Чуя, гневно щурясь на красный свет светофора. Конечно, нежелательно так эксплуатировать арендованный автомобиль, но ситуация была не из тех, когда задумываешься о последствиях.       — Ближайший рейс через... сорок восемь минут.       — Блядство... От отеля до аэропорта сколько ехать? — Накахара вставил сигарету в губы, прикуривая зажигалкой. Она издала только жалобный треск, но огня не дала.       — Минут десять... И до отеля нам сейчас около пятнадцати минут, — вздохнул один из подчинённых, что сидел сзади.       Чуя повернулся к нему и нервно показал жестом, что нужна зажигалка. Парень сразу достал из кармана серенький коробок и поднёс к сигарете, что Чуя придерживал одной рукой в губах. Вспыхнул слабый огонек, и салон тут же наполнился табачным дымом.       — Мы не успеем, — открывая окно, продолжил Накахара.       — Можем попросить администратора наши вещи... — тут же запнулся подчинённый, понимая, абсурдна его идея.       — Тогда поторопимся. Чёрт знает, что там в порту творится... — всё также недовольствовался Чуя. Ни поесть нормально не успел, ни насладиться отдыхом...

***

      На самолёт едва не опоздали. В Париже никто не имеет понятия, что такое «Портовая мафия» или хотя бы «Серебрянный оракул». А потому о снисходительности и речи быть не могло — к ним относились как к обычным людям, то есть как к грязи. В самый последний момент они успели отцепить от себя обязательную проверку и запрыгнуть в самолёт чуть ли не при самом взлёте. И только когда они в спешке расселись по разным частям самолёта — ибо свободные места были раскиданы именно так — напряжение как-то поубавилось.       Он теребил мягкую обшивку подлокотника. На душе полное опустошение, мир вокруг кажется таким плоским, безвкусным. Если бы можно было хоть глазком взглянуть на то, что происходит в Йокогаме, то Чуя отдал бы всё... Просто чтобы убедиться, что все, даже не здоровы, а хотя бы живы.       С каждой пропущенной через себя мыслью его кровь начинала закипать, застилала глаза, когда он прикрывал веки. Руки чесались, словно под кожей копошились шершни, и с каждым выдохом из него так и сочилась самая настоящая, ничем не прикрытая ярость. Это такое наглое посягательство на организацию! Такая гадкая расчетливость, Фёдор специально выждал момент... На такую подлость способна только крыса. Хотя, теперь понятно, почему у его группировки название именно такое.       Чуя хмуро отвернулся к иллюминатору, пытаясь отвлечься за разглядыванием кучерявых облаков, но становилось только хуже. Здесь он в спокойствии, молча слушает, как на соседнем сидении храпит женщина средних лет, и в его случае это единственный раздражитель. Но вот в порту... Накахара сглотнул и зарылся рукой в рыжие пряди. Он нередко попадал в засады, даже пару раз бывал в плену, а потому прекрасно знал и понимал, что это совершенно не то, что можно было бы пожелать кому-то. Даже тому, при чьём появлении хочется умереть, чтобы больше никак не взаимодействовать с этой персоной. Даже тому, кто тебя безумно бесит. Даже Дазаю.       Даже Дазаю. Накахара машинально скривился от одного лишь упоминания. Нет, Чуе, конечно, плевать на него, Чуе совершенно нет дела! Просто Осаму важная персона в этой ситуации, он важен организации, важен Огаю, не важен Накахаре... Он о нём бы и не вспомнил, если бы не обстоятельства. Только из-за этого голова так рвётся, только от этого он так переживает. Кожаная обшивка кресла заскрипела под его пальцами, как и его стиснутые зубы. Где его носит сейчас? Почему вообще никто не в курсе, где он? Может, он лежит где-нибудь в луже крови, а может, по излюбленной привычке, прямо через минуту появится за спиной? Когда-то, ещё при самом знакомстве, в квартире Тачихары, Чуя подумал: «Его либо нужно было знать целиком и полностью, запомнить каждую родинку и каждый оттенок хитрого взгляда, либо не знать его вообще и удивленно поднимать брови в ответ на это имя. Он ощущался как слишком сложная и запутанная теория о создании человечества – если ты не поймешь её полноценно, то спать не сможешь, а если всё же поймешь, то захочется больше никогда в свет не выходить». И только сейчас Чуя понял, насколько был прав тогда. От этого защемило сердце, и стало трудно дышать. Чуя схватился за воротник своей бардовой рубашки и потянул вниз. В глаза точно что-то попало, иначе он не мог объяснить отчего они вдруг защипали и увлажнились.       Он в спешке прошагал между сидений к туалету, ловя на себе любопытные взгляды. А там просто зарылся пальцами в волосы, чувствуя, как всё лицо горит. Сейчас бы умыться и успокоиться, это всё совсем не вовремя. Ему нужно поэкономить силы для прибытия, ведь всё ужасное только впереди.

***

      На шее размазана тёмно-зелёная краска, на щеке пару пятен, а руки так и вовсе смешали на себе несколько разных оттенков. Не засмеяться на такое зрелище было откровенно трудно, а хотя бы не улыбнуться — практически невозможно. На деревянном, потрёпанном мальберте стоял тканевый холст. Этот мальберт пережил много чувственных портретов, что так и не были увидены никем, кроме автора. Был свидетелем криков и разорванных холстов, убитых понапрасну нервов. А теперь он снова видит аккуратные мазки кистью.       Шторы в комнате широко распахнуты, нараспашку открыто и окно, хотя календарь отчётливо показывал «одиннадцатое октября». Света вполне хватало, но помещение не выглядело особенно ярким или живым, кроме того самого холста. Пока ещё на нём были лишь хвойные ветки, припорошенные снегом, за которыми только проглядывались очертания лица с тёмными, пронзительными глазами. Обладатель этих же глаз смотрел на картину с восторгом, но не с изумлением. С изумлением и любовью он смотрел уже на автора.       — Это просто... — с придыханием произнёс он.       — Извини, я не профи. Рисую только иногда, когда есть вдохновение, — парень убрал спадающие рыжие пряди со лба, и там сразу появилось ещё пару мазков краски.       — Не принижай себя так, мне это неприятно слышать, — тот взял чужое лицо за подбородок и почти ласково вытер цветные пятна, — У тебя правда хорошо это выходит.       — Кстати, ты первый, кому я показываю что-то... такое.       — Почему?       — Знаешь... — парень закусил губу, словно размышлял, говорить или нет. А потом сдался, — Не люблю свои чувства так открыто показывать. А любое творчество же состоит из чувств. Поэтому и не показываю.       — А мне значит свои чувства раскрыть не стесняешься? — без какого-либо упрёка, совсем мягко улыбнулся темноглазый.       — Федя, сейчас допиздишься, — рыжеволосый щёлкнул его по носу, пытаясь скрыть улыбку и выглядеть грозно, но игривый огонёк во взгляде полностью его выдавал.       — Ну, хорошо... — насмешливо фыркнул тот, — Раз в этой картине будут все твои чувства, то я буду хранить её как зеницу ока. Когда закончишь, конечно же.       — Не факт, что она получится красивой. Не разбрасывайся словами, — голубые глаза закатились то ли от недовольства, то ли от смущения.       — Я ему про Ивана, а он мне про барана... — цокнул Фёдор, — Я буду хранить её, потому что её создал ты, потому что ты вложил туда свои чувства. А не из-за красоты или ещё чего-то.       Чуя всё же улыбнулся и получил за это короткий поцелуй, а затем снова вернулся к своему холсту. Он только недавно начал отращивать волосы, потому заколол их сзади крабиком, чтобы не мешали. Фёдор смотрел на это и не мог оторваться. Вот он, Накахара. Сидит и вырисовывает его же с максимальной сосредоточенностью, словно от этого зависит жизнь кого-то из них. И выглядело это так нереально, совсем как сон, самый сладкий сон. Он хотел запомнить этот момент, запечатлеть его на изнанке век, дышать только им, чтобы любые картины напоминали только об этом дне и об этом рыжеволосом подобии бога. Он не мог представить никого другого на месте Чуи. Да даже от одной этой мысли хотелось выколоть себе глаза, чтобы он не то чтобы не захотел, а чтобы просто не смог смотреть на других. И безумно хотелось верить, что Накахара думает так же. Тоже вспоминает о нём, когда наслаждается классической музыкой или слышит русскую речь. Безумно хотелось верить.

***

      Горло раздирало от кашля, но кровь на губах появлялась не от этого. В глазах темнело, не получалось предугадать, откуда следующий удар. Они жестоко обрушивались то справа, то снизу, затем снова справа, а потом вдруг сверху. Чужое колено врезалось в живот, рука хватала за волосы и била об стену.       — Ответишь, а? — от этого голоса в ушах зазвенело, — Куда конкретно смотался Огай и где Дазай?       — Понятия не имею... — хрипло выдавил Рюноске, крепко зажмурившись.       — И думаешь, я поверю? — Фёдор скривил губы в отвращении, отбрасывая парня от себя.       Акутагава рухнул на колени, содрогаясь от приступа кашля. Достоевский ещё раз прошёлся подошвой по его лицу, а затем отошёл к столу. Его губы скривились, он стал щипать переносицу. Он проделал такой путь, выбрался из подвала мафии в одиночку, завербовал на свою сторону часть Портовой мафии и одного из исполнителей... А теперь застопорился из-за какой-то мелочи! Цель была так близка, что не оставалось терпения. Хотелось быстрее протянуть руку и ухватиться за неё. А точнее — за него.       Лампа медленно тухла, за окном полил дождь. Достоевский посмотрел на капли, что безжизненно стекали по стеклу. Думал, что же сделать с той толпой мафиози. Он прекрасно понимал, что это даже не половина организации, что если Огай захочет, то обязательно перевернёт всю ситуацию в свою пользу. И этот Дазай... Слишком живучая и изворотливая сволочь, которая затаилась черт знает где.       Достоевский раздражённо прищёлкнул языком и обернулся на Рюноске. Этот парень слишком бесполезный и ничтожный. За всё это время не выдал ни единого полезного словечка. Фёдор уже пожалел, что не убил его до этого. Чувствуя на себе чужой взгляд, Рюноске лишь поднял голову, не в силах встать на ноги.       — Зачем это всё? Вряд ли тебе нужен сам порт... Если бы дело было в нём, то ты бы провернул это всё иначе, — тяжело дыша, говорил Акутагава.       В глазах Фёдора мелькнуло что-то опасное, а потом он всё же хмыкнул.       — Ладно, поделюсь, — краешки его губ потянулись вверх, и Акутагава замер. — Ты всё равно уже не жилец.       Сердце закололо от этих слов. А точнее, от уверенного тона, с которым их произнесли. Все раны и синяки на теле тут же болезненно запульсировали, но у Рюноске даже не было сил на испуг.       — Ты хотел узнать, зачем. Так вот, знаешь... — смотря куда-то в сторону окна, начал Фёдор, — Когда у тебя появляется что-то очень ценное, оно становится частью твоего сердца. А потом без него жизнь теряет вкус.       — А-а-а... Ты про Накахару? Он ненавидит тебя, он не выберет тебя, — ядовито прошипел Акутагава.       — Не выберет? — наигранно удивился Достоевский, — Знаешь, ты прав. Он не выберет меня.       Акутагава не успел заметить, в какой момент Фёдор схватил оружие. Тот покрутил в руках пистолет, поворачиваясь на него. Через свободную рубашку его мышцы напряглись.       — Не выберет, пока у него есть выбор, — он наставил пистолет на Рюноске, — Я убью Огая, — выстрел резанул по ушам. Пуля впечаталась в стену около головы Акутагавы, отчего дыхание тут же сбилось, — И убью Дазая... — с ощутимой ненавистью выплюнул Фёдор. Прогремел ещё один выстрел, но уже в другую сторону, — Встану во главе Портовой мафии...       От выстрелов Рюноске задёргался, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Достоевский играл с ним как с мышкой: тянул за хвост, тыкал пальцем, заставлял трястись от испуга.       — ...и ему станет некуда пойти. Мафия видит каждый угол этого города, а Чуя не умён, как я, чтобы остаться незамеченным, — третий выстрел пришёлся точно в бедро Рюноске.       От собственного крика заложило уши, он судорожно стал ловить ртом воздух, но даже его было безумно мало, чтобы отдышаться. Сразу свалился на бок, корчась от жгучей, острой боли.       — Ты согласен, не так ли? — скучающе вздохнул Достоевский, подходя ближе, — Знаешь, я ведь на самом деле очень великодушен. Я давал возможность вернуться ко мне очень много раз... И причём совсем без жертв и крови. Но он не захотел и "не выбрал". Теперь у него выбора не будет. У тебя, кстати, тоже.       — Ты... Прос... — с усилием проговорил Акутагава, но договорить не дали. Прозвучал ещё один выстрел, но уже в плечо.       — Я ещё подумаю, что сделать с твоими коллегами, — безжизненно продолжал Фёдор, будто совсем не слышал болезненных стонов около себя, — Может, оставлю кого-то в живых, если ответишь на мой вопрос.       — Я не... знаю... — сквозь отдышку продолжал Рюноске, — Не знаю!       Достоевский смотрел на него как на что-то ничтожное и мерзкое. Он всё ещё помнил про ожоги на теле, про руку, что была перемотана и не могла сейчас работать, помнил, что это всё дело рук Акутагавы. И видеть, как теперь этот парень захлёбывается в боли, было приятно до покалывания пальцев. Но Рюноске не его основная цель. Лучше пусть его ненависть подождёт главной закуски.       Держать пистолет одной рукой выдавалось с огромным усилием. Он стиснул зубы и снова наставил дуло на лежащего на полу.       «...отчаянно молился... как в лихорадке повторял про себя... вся кровь на его руках свята... ведь бог всегда слышит своих рабов...»

***

      Дождевые капли ударялись о землю, словно тучи на азбуке Морзе выражали своё сочувствие. И сердце глухо билось в унисон с дождём. Но не осталось времени на наслаждение приятным холодком, что приносил с собой слабый ветер, и на нерешительные мысли времени тоже не было. Дождь пришёл на помощь, как заботливый родитель. Дождя они и ждали.       Бо́льшую часть «разговора» Азури и Хиротсу не понял никто, кроме них самих. Те, кто сидел рядом, уловили лишь самое основное, а затем также безмолвно передали другим. Сакуноске пришлось хорошенько напрячься, чтобы по одним лишь невербальным жестам понять, «когда, куда, кто и зачем». А как только до него дошло, то ему дорогого стоило сжать челюсти, сохраняя лицо безучастным. Он знал, что без жертв не обошлось бы, он это прекрасно понимал, но... Ода сжал кулаки, смотря на молодого паренька с белыми отросшими волосами и почти стеклянными глазами, на лице которого будто отражалась вся боль этого мира. Дазай часто рассказывал ему о своих подчинённых и коллегах, так, может, и этого парнишку он тоже знал?       Он презирал Портовую мафию не только за её грязную работу, но и за то, что к этому допускают совсем молодых ребят, а иногда даже детей. Тот же Накахара вступил в организацию в пятнадцать — как рассказывал Дазай. Ода сам видел, как прямо на его глазах молодой и улыбчивый парень за секунду рухнул лицом в грязь, пачкая всё вокруг своей невинной кровью; как незрелые ребята ловили пули и замертво падали, как мысленно терзалась зеленоглазая девушка, которой на вид больше восемнадцати не дашь. Его разрывало от этой зверской жестокости, от этой горькой несправедливости. Ода словно попал в другой мир, а точнее, в сам ад. Туда, где не существует морали, где цель всегда оправдывает средства, даже если средства — лежащие в крови дети. В уголках глаз стали собираться слёзы. Он думает, что его личный ад выглядел бы именно так.       Он вспоминал детский дом, где часто появлялся. Вспоминал, как малыши, что понятия не имели о материнской любви и чтении сказок на ночь, бежали к нему, только стоило перешагнуть порог. В ушах звенел их смех, перед глазами всплывали кривые, но с душой открытки, которые дети рисовали ему на праздники. Впиваясь руками в колени, он ощущал на пальцах шёлковые ленты, которые бережно вплетал в мягкие волосы улыбающихся девчонок, запах свежей древесины от игрушек, что он им приносил. И от одной мысли о том, что хоть один из этих детей мог бы оказаться здесь, хотелось уничтожить всю планету. Черт со взрослыми лбами, которые понимают весь риск работы в портовой мафии, черт со стариками, но эти молодые, ещё совсем дети...       Накаджима сидел неподвижно, свою задачу он понял. Как только Азури или Хиротсу подадут знак, все резко ринутся на врагов в разные стороны. Придётся кричать, махать кулаками, только бы создать хаос, получить хоть один пистолет, а дальше дело за малым. Конкретно Ацуши должен был заполучить оружие и пробиться наверх вместе с Азури, чтобы помочь Рюноске и прикончить Эйса. Было бы славно избавиться и от Достоевского, но вряд ли он здесь, с его-то ранениями... Против своей роли Накаджима и не возражал, хотя понимал, что не высоки шансы на его выживание. Азури его ровестница, но она и опытней, и умней, она чересчур ловкая и внимательная, она всё сможет... В голове крутился лишь один вопрос: «почему я?». Но Ацуши уже был готов, решительно напрягал ноги, чтобы без труда подняться с затёкших колен. Ведь там, где-то на этажах, находится Акутагава. Дышит ли он? Ждёт ли спасения? Сердце за него сжималось до боли в рёбрах. Перед глазами предстали такие страшные картины, что он сразу зажмурился, отгоняя от себя тревогу. И в этот момент вокруг всё зашевелилось. Он спешно распахнул глаза.       За жалкие две секунды, что он зависал в своих мыслях, все вскочили как ошпаренные и побежали кто куда. Адреналин тут же холодом пронзил тело, и Накаджима подскочил следом.       — Ублюдок! На твоих похоронах передам твоей матери, какая ты сволочь! — орал один из мафиози, точно голодный зверь цепляясь за старого друга, что предательски перешёл на сторону Эйса.       Вокруг поднялся ужасный шум, визги и крики смешивались, уши просто в трубочку скручивались. Вражеский отряд, что из-за усталости и сонливости от дождя расслабились ещё больше, не поняли сразу, что происходит, инстинктивно стали пятиться. Боялись начать обстрел, ведь приказа всех убивать не было, а Эйс давно исчез с глаз. Ни лидера, ни плана, только хаос и испуг. И это промедление обошлось им очень дорого. Единицы додумались открыть огонь, но сразу получили отпор. Девушки исподтишка впивались ногтями в чужие лица, мужчины покрепче били под дых, роняли на пол, кому-то безжалостно сворачивали шею.       Уши закладывало от визгов и выстрелов, мурашки кололи кожу. Ода даже не пытался смотреть на лица тех, кого он сейчас колечит. Он всё никак не сводил взгляда с этого молодого парня. Предчувствие плохое. Тревога мерзко обволакивала всё тело, пуская корни в самое сердце. Рядом прозвучал поток матов, а затем выстрелы, но уже не в них. Сакуноске дёрнулся и отскочил в сторону, когда Лоретта со всей дури отлетела назад и грохнулась на спину. Не успел лысый дядька с мерзкой физиономией нацелить на неё оружие, как сам получил пулю в лоб от Азури. Она держала в руках чей-то окровавленный пистолет, зелёные глаза искрились ненавистью. Её тело пошатнулось, она хотела помочь, но времени сейчас на это не было. Хотелось драть на себе волосы, но она лишь крепче сжала челюсти и бросилась в сторону Накаджимы.       Под напором мафиози подчинённые Фёдора стали отступать назад, их лица сначала краснели, потом бледнели. Тёмные силуэты, чья кровь пачкала пол когда-то мирного офиса, с яростью шли на них. С кашлем, криком, с железными кулаками они окружали, подавляли. А у «крыс» не было плана, не было сплочённости, они стали наугад спускать патроны, но это не помогало. Кто-то стал трусливо сбегать, а дождь так и шумел за окном, словно навзрыд рыдал.       Немолодая женщина с родинками по всему лицу смотрела на это с трясущимися руками. Когда-то она была подчинённой Коё, но сейчас бессовестно переметнулась на другую сторону. Её русые волосы с проступающей сединой прилипли к потной шее. Ей не впервой предавать и сбегать. С её губ должен был сорваться крик, но вылетел лишь вздох, она рванула к чёрному выходу. Мысленно взмолилась всем, кому только можно, чтобы не заметили, ведь дважды предательницу точно бы не упустили. Не успела и забежать за поворот, как нога проскользила по полу. Она грохнулась на пол, но не успела подняться, когда в её тело врезались патроны. Азури скривила губы от выстрела, всего на пару секунд задержала взгляд на мёртвом теле, а затем рванула дальше.       Ацуши судорожно метал взгляд по помещению и, наконец, увидел одинокий пистолет. Рукоятка была перепачкана кровью, он скривился. Мерзость. Пальцы покалывало, он спешно прятался за чужие спины, сгибался лишь бы не словить пулю. Накаджима потянулся к оружию, и в горле вырос ком — от омерзения, от страха. Шум рядом перестал резать перепонки и отошёл на второй план. Сейчас, поджимая губы, он вспоминал только об Акутагаве. Что с ним? Как ему помочь? И можно ли ещё...       — Чего стоишь? — тут же зашипела Азури, хватая его за локоть.       Ацуши успел схватить пистолет и тут же чуть его не выронил. Девушка потащила его в сторону лестницы, попутно выпуская пули во вражеские лбы. Пистолет для себя она достала раньше, чем Накаджима. Действительно, удивительная девушка.       — Наверх прорвёмся, — она устало сморщилась, шёпотом доставая Ацуши из своих мыслей, — Достанем Акутагаву и прихлопнем Эйса. Будь на чеку.       Накаджима решительно кивнул и сразу вцепился в рукоять до побелевших костяшек. Вокруг темно, запах крови, пороха и жестокости осязал в горле. Ноги несли его вперёд, он даже не пытался разглядывать что-то, молча полагаясь на Азури. С каждой секундой становилось всё хуже, время утекало сквозь пальцы, и это ощущалось в напряжённом воздухе. Под ногой вдруг возникло что-то громоздкое, твёрдое. Не успел он перешагнуть, как раздался очередной выстрел и на него навалилось уже другое тело. Словно кто-то специально прикрыл его собой. Накаджима полетел на пол, шустро спихивая с себя непонятного мужчину. Он поблагодарит его, но сейчас совсем не до этого. Не успел Ацуши даже лица увидеть, как Азури снова потянула на себя.       — Времени нет.       — Да, извини.       Пробиваясь через толпу, он ощущал, как сердце ломает рёбра своим бешеным ритмом. Хотелось лечь, не дышать, не смотреть. Накаджима и сам стал отстреливаться, хотя ему и с большим трудом это давалось, просто из человеческого чувства. Вдруг его губы вздрогнули. Вокруг продолжался хаос, но теперь он отразился и в глазах Накаджимы, пустил корни куда-то внутрь, — он услышал сверху выстрел.       Рванул вперёд Азури, мельком уворачиваясь от врагов. Она понеслась следом, она тоже всё слышала. Казалось, весь мир слышал этот звук, тот эхом раздавался в ушах, воображение рисовало самые отвратные картины. Солёная влага застилала глаза, Ацуши не видел, куда он бежит, даже забыл зачем. Но что-то внутри, как маячок, направляло туда. К Рюноске.       Ступеньки скользили под ногами, а лёгкие горели. Если бы Ацуши закашлялся, изо рта точно бы вылетел пепел. Новый холодный выстрел наверху прозвучал как удар. Азури смотрела ему в спину, ей так хотелось обнять этого парня, успокоить, усадить в мягкое кресло и избавить его от тревог. Она не была близка с Акутагавой или Ацуши, но всё равно не могла сейчас успокоить свою душу. Сколько бы людей ни умирало перед ней, на её руках, ей никогда не было плевать. Девушка кожей ощущала эту режущую боль того, кто так яростно рвётся сейчас вверх.       Пожарная лестница вывела их в коридор. Всего несколько метров. Осталось только понять, где Рюноске находится. Накаджима хмуро поднял голову, но вокруг лишь пустота и тьма. Азури придержала его за плечо, не давая идти дальше.       — Стой, стой... Нельзя так громко врываться. Мы не знаем, где они, — едва слышно окликнула та. Она согнулась, медленно восстанавливая дыхание.       — Там же Акутагава...       — Всё с ним нормально, я уверена, — Азури наконец выдавила мягкую улыбку для убедительности. Накаджима неуверенно замялся под её пристальным взглядом. Она права, нельзя действовать на обум, но эти чувства... Их невозможно контролировать.       Сейчас нужно мыслить на холодную голову, но как можно, если с Рюноске могло случиться что-то ужасное?... Азури давно расставила приоритеты в отличие от Ацуши. Она готова пожертвовать чем-то ценным ради организации, она готова отбросить личные переживания ради общей пользы. Она готова закрыть глаза на смерть близкого, если это мешает планам мафии. Да она и сама готова умереть на благо организации, Огай не ошибся, когда принял её. Но готов ли сам Ацуши? Он никогда не был как она, он не мог просто игнорировать своё сердце. Но он её не презирал, нет, он даже завидовал.       Третий выстрел и гортанный крик на этаже выше пролетел по всему зданию. Ацуши снова кинулся к лестнице, чувствуя, что ноги вот-вот подкосятся и перестанут его держать.

***

      Улицы заволокло туманом, словно кто-то использовал дымовую шашку; с самого утра непогодилось. Серые тучи прятали солнце и хмурились, совсем как обладатель рыжих волос. Родная Йокогама встречала их неприветливо, всюду сырость после вчерашнего ливня, люди попрятались по домам. Хотя и в Токио была такая же ситуация. Как бы Чуе ни нравилась столица — наслаждаться ей не было времени. Только сойдя с самолета, они сразу помчались на поезд в Йокогаму. Разглядывая быстро проносящиеся за окном деревья, он даже вспомнил свою последнюю поездку с Фёдором. И сразу на душе стало гадко, будто Накахара словил плевок в лицо.       Доехали лишь спустя четырнадцать часов. Теперь Чуя точно возненавидит следить за временем: каждая минута была переполнена тревогой и бесконечным потоком мыслей. Его бросало то в жар, то в холод, а потом ещё и добавилась головная боль из-за смены часовых поясов. Он и не понимал, на кого злится — на себя, за то, что не смог ничего сделать; на проклятого Фёдора, по чьей заслуге всё и произошло; или на Осаму, который так подставил организацию своим исчезновением? Дозвониться до кого-то из порта так и не удалось, город будто вымер в этом густом тумане.       — И что дальше? Прошло столько времени... — тихо произнёс Сето, переминаясь с ноги на ногу.       В лицо безжалостно бил ветер. Чуя бы хотел ответить, сдвинуться с места, но он и сам уже ничего не понимал. А трое подчиненных, да и скорее всего, все остальные в организации, полагались сейчас на него. Ждали твёрдого решения, приказов, помощи. Он прикрыл глаза, потирая виски. Мысли проносились в голове как сверкающие молнии, и Чуя не мог поймать ни одну. Ему бы самому кто помог.       — Попробуем созвониться с кем-нибудь. Поедем в... — он открыл глаза и задумчиво уставился на свою обувь, — портовый госпиталь, — тут же нахмурился, Нет... Сначала в офис, а потом в госпиталь.              — Хорошо.       — Мы не знаем, какая там обстановка, приготовьте оружие заранее.       Все перекинулись обреченными взглядами. Для каждого из них мафия стала чем-то большим, чем просто работой. Коллеги, руководство, миссии... Это всё было не пустым звуком, такая жизнь уже привязала их всех к себе, без неё мир бы растерял свои краски, как кисточка, опущенная в воду. Сето кивнул и достал телефон, чтобы снова хотя бы попытаться дозвониться до кого-то. Они стояли недалеко от вокзала, им нужна машина, чтобы уехать отсюда, и желательно каршеринг.       Пока Чуя стоял, опираясь на стену какой-то кафешки, телефон в кармане завибрировал. Сердце упало, а челюсти моментально сжались. Глаза зацепились за пространство, не желая смотреть, но рука уже шустро вытягивала телефон. Неужели Дазай? Только он понял свою мысль, как неопределенно сморщил нос. Ему только этого не хватало сейчас...       Накахара кусал губы, беспомощно глядя в небо, словно тучные облака дадут ему на всё ответы. Телефон настойчиво трезвонил, но он не опускал на него взгляда. Всё никак не мог взять себя в руки, хотя сейчас этот звонок мог стать решающим. Чуя крепко закрыл глаза, в голове метались мысли, что это точно звонит Дазай. Что сейчас он мило поздоровается и в своей манере начнет отпускать шутки, скажет, что Чуя дурак и зря беспокоился... В носу защипало, он слишком резко смахнул слезинку с лица. Как же он хотел сейчас его услышать. Даже без контекста, а просто голос, просто его речь. Ему с огромным усилием удавалось стоять на ногах, ему просто хотелось отбросить это всё и уснуть в чужих объятиях. Ощутить чужие губы на своем лице, эти длинные руки на талии, дыхание на шее...       Пока Чуя стоял в оцепенении, телефон затих. Он сразу инстинктивно опустил голову на экран и аж закашлялся. «Один пропущенный вызов от Ичиё Хигучи». Похолодевшими пальцами он набрал её номер и прижал телефон к уху.       — Я не дозвонился до Рюноске, Хиротсу и Азури. Накаджима тоже не отвечает. Могу набрать... — начал Сето, но Чуя строго прижал палец к губам, приказывая замолчать. В трубке наконец послышался хрипловатый женский голос.       — Алло? Накахара? — что-то в её тоне заставило нахмуриться. Чуя выпрямился и очистил горло, прокашлявшись.       — Да... Что произошло? Я уже в Йокогаме, — подчиненные вокруг нетерпеливо уставились на него. Накахара затеребил поля своей шляпы. Почему-то именно сегодня он не забыл нацепить её.       — Я... А... — она замялась, словно боялась ляпнуть что-то лишнее.       В висках пульсировало. Эта медлительность раздражала. Чуя и так уже измучил себя мыслями, ему нужна была правда. На скулах заиграли желваки, голубые глаза закрылись. Даже если эта правда будет больной, ему плевать.       — Выдохни и расскажи всё целиком. Почему никто не отвечает? Чем всё закончилось? — его голос едва не дрогнул от напряжения на последнем вопросе.       А действительно, чем всё закончилось? На изнанке век стала навязчиво вырисовываться картина, от которой дыхание сразу сбилось.       В кабинете Огая, за длинным тёмным столом, что всегда привлекал Накахару своей элегантностью, сидит фигура. Человек развалился на обширном кресле, сложив ногу на ногу. Его ядовитая ухмылка намертво припечаталась к бледному лицу; бездонные, черные, как пропасть, глаза с удовольствием осматривали кабинет и его убранство. Каждую незаметные трещинку на высоком потолке, ночной город за панорамными окнами. И взгляд его властно опускается на стол, перепачканный липкой и вязкой кровью. Она растекается по глянцевой поверхности, стекает и капает на ковер. Человек усмехается и трогает волосы двух отрубленных голов, чьи лица так не похожи чертами, но так похожи выражением лица перед смертью... И Накахару натурально тошнит, желудок сжимается от ужаса, что холодными мурашками сковал тело. Его подсознание специально издевалось, мучало, словно сжимало пальцы на горле. И самое мерзкое, так это то, что такая картина могла быть правдой.       Чуя распахнул глаза и сжал телефон покрепче.       — Ты что-то говорила, Хигучи? Я просто задумался, — строго произнёс Чуя.       Ичиё удивилась такому поведению. Вообще-то она всё это время молчала, но говорить Накахаре не стала. Не хотелось усугублять его состояние ещё сильнее.       — Всё в порядке, я повторю, — она выдавила улыбку, хотя собеседник её и не видел, — Я позвонила, когда увидела вас по камерам на вокзале.       Чуя хмыкнул. Он уже и забыл, что лапы Мафии добрались до всех точек города. А в особенности до железно-дорожных путей, через которые проходили огромные поставки.       — Скажу сразу, с организацией всё хорошо. Ну... Плюс-минус хорошо, — она вздохнула, а потом заговорила тише, — Всех деталей не знаю, но Достоевский снова сбежал. Большая часть в портовом госпитале. Можете приехать туда и разузнать больше у Аку... — она замялась, — У Хиротсу или Ацуши.       — Что-то с Рюноске? — сразу уловил Чуя, закусывая губу, — А... Скажи, он...       — Жив.       В этот момент как гора с плеч свалилась. Да, голова ещё болела, хотелось замертво упасть на асфальт и уснуть, но Акутагава жив. А ещё, видимо, Хиротсу и Ацуши. Да, это не все, и, возможно, они ранены, но это хотя бы что-то. На глаза снова навернулись слёзы, и Чуя сделал глубокий вдох. Они его дождались.

      ***

      Стены пропитались запахом хлорки и чистоты. Казалось, даже воздух здесь стерильный, а оттого и дышать приятно. Завидев Накахару, для которого подчинённые распахнули двери, женщина на посту ахнула. Здесь его не видели так давно, что уже забыли, как звучит его голос. Рыжая макушка остановилась около неё и смерила взглядом. Кто-нибудь другой мог посчитать его высокомерным или презрительным, но женщина точно знала, что в этих глазах была лишь усталость.       — Доброго дня, — кивнул ей Чуя, — Акутагава в какой палате? К нему можно?       Та сняла очки и принялась протирать их краем медицинского халата. С её тонких губ сорвался вздох.       — Вам всё можно, — её плечи расслабились, а взгляд повеселел на пару оттенков. Почему-то именно этого парня из всей мафии она ни капли не боялась, — Но он не в лучшем состоянии, лучше к нему не ходить.       — Насколько всё плохо? — он сложил руки на груди, уводя взгляд к полу. Ему вдруг стало очень интересно рассматривать кафель и свою обувь в бахилах.       — Жить будет, но должен ещё полечиться. Зато можно посетить Хиротсу и Ацуши. Они в одной палате лежат, — она натянула очки обратно на переносицу и зашуршала своим журналом, — В шестой. Прямо и направо.       — Спасибо огромное, — Чуя кивнул, и его губы растянулись в вежливой улыбке, — Хорошего дня, э... — он коротко взглянул на её бейджик, — Мари.       Женщина взаимно попрощалась, а Чуя сразу же помчался по коридору. Персонал госпиталя здоровался с ним, а он лишь кивал, даже не вслушиваясь. Троих подчинённых он оставил на улице. Ни к чему им здесь ошиваться, да и будут лишний раз капать на мозги.       Дверь в палату Накахара открыл даже без стука. В груди почему-то до сих пор теплилась надежда, что вот сейчас он увидит Дазая. На улице, в коридоре, в этой палате, в соседней, не важно. Но перед ним нарисовались лишь знакомые лица Накаджимы и Рюро. Чуя прикрыл дверь и сразу опёрся на неё спиной, едва сдерживаясь, чтобы не сползти по ней на пол.       — Накахара... — вскинул брови Ацуши.       Чуя поймал его взгляд и увидел раскрасневшиеся глазки, что, видимо, уже не первый час были на мокром месте. Он лежал, накрывшись простыней, и выглядел нормально, поэтому Накахара не сразу мог понять, куда его ранили. Хиротсу кашлянул, привлекая к себе внимание.       — Ой, да... — Чуя замотал головой, возвращая мысли в правильное русло, — Как себя чувствуете?       — Не здоровы, но живы, — усмехнулся Хиротсу. Вот он уже лежал со сломанной ногой, это парень увидел сразу.       — Так... Расскажите, что произошло? — он нахмурился и аккуратно присел на койку Накаджимы, что была у окна. Постель Рюро стояла напротив, а между ними одна лишь тумбочка.       — Ты уже знаешь, что Достоевский сбежал из камеры, — начал Хиротсу, пытаясь приподняться на локтях. Чуя сразу подлетел к нему и помог нормально сесть, подкладывая подушку под спину, — Это произошло около девяти вечера. Для нас до сих пор загадка, как он смог, в его то состоянии...       Ацуши закивал. Вспомнил, как они с Рюноске до того дня «повеселились» с ним, и стыдливо отвернулся к окну.       — Как узнали, мы сразу направили отряды на его поиск. Но, сам понимаешь, эта попытка не увенчалась успехом. Мы не думали, что произойдёт нечто... глобальное, — он многообещающе вскинул бровями.       — Мне сказали, что примерно к одиннадцати всё началось... — Чуя вновь сел на койку Ацуши и нахмурился.       — Да. До него дошла информация, что тебя и Огая нет в городе. А также, что Дазай... Как бы выразиться, — Хиротсу протёр глаза, а Чуя затаил дыхание, — Был в баре в невменяемом состоянии. Кто-то из подчинённых Достоевского его увидел и передал информацию.       Накахара спрятал лицо в руках, чувствуя, что его вот-вот накроет истерика. Да, он порвал с Дазаем, возможно, обошёлся не очень красиво. А Осаму воспринял это так, что сразу помчался ужираться в бар? И куда он делся потом? Он вцепился пальцами в волосы, кривя губы от злости. А вдруг этот придурок с того дня и лежит где-нибудь в темном переулке без дыхания?       Накаджима протянул руку к плечу Чуи, но тут же отдёрнул. Не хотелось ещё раз от него отхватывать, но и безучастно смотреть на этот комок из нервов невозможно. Каждый вздох для Чуи ощущался, словно у него в лёгких выросли шипы. Грудь болела, голова так и не прошла. Такое ощущение, что весь этот мир его медленно убивает. От мысли о Дазае натурально зачесались кулаки. Он обязательно врежет ему, как увидит.       — Мне продолжать или тебе плохо? — позвал Рюро.       — Да, да. Продолжай, — он закивал, выпрямляя спину.       Чуя кусал губы, выслушивая историю сначала от лица Хиротсу, что приехал в здание, срываясь с миссии. Потом выслушал историю от Ацуши, о том, как Эйс предал организацию и как дальше уже пошло по накатанной. Рассказал, как с казино приехала Азури и как их потом загнали в кольцо. Его лицо с каждым словом всё бледнело и бледнело, а Чуя лишь крепче сжимал кулаки в перчатках. Он пытался слушать внимательно, вникать в рассказ, но в голове крутился лишь Дазай. О нём не сказали ни слова, его никто не видел после бара. Где этот идиот? Чуя уже готов простить ему всё, лишь бы он оказался жив и здоров. Сердце стучало в самом горле.       Чуя понял, что нужно что-то говорить, только когда Ацуши замолчал и вместе с Хиротсу в ожидании уставился на него.       — Я понял, спасибо, — он кивнул, — И чем всё закончилось?       Накаджима сглотнул. Лицо Чуи тут же смягчилось, стоило увидеть, как нервно Ацуши теребит край простыни.       — Мы думали, что всем руководит Эйс, а Фёдор где-то прячется вне города... — слова липли к языку, Ацуши испуганно поджал губы, — Но он всё это время сидел там... В твоём кабинете...       Чуя напряженно встал и прошёл к окну. Одним рывком он раскрыл его на распашку, просто чтобы занять руки. На улице по-прежнему стоял густой туман, сквозь тучи не просвечивался ни один лучик солнца.       — Продолжай, я слушаю.       — Эйс увел Акутагаву. Как только мы освободились, то рванули к нему вместе с... Вместе с Азури, — в янтарных глазах застыли слёзы, — Я... Фё-Фёдор выстрелил в него дважды, — его голос дрогнул.       Чуя специально сосредоточил взгляд на окне, чтобы самому не разрыдаться от вида Накаджимы. Хиротсу тоже слушал это впервые, но мускулы на его лице даже не дрожали. Он состоял в организации ещё при прошлом боссе, поэтому насмотрелся достаточно ужасов. А вот за этих двух молодых парней становилось тревожно. Его взгляд метался от одного к другому.       — Фёдор, как нас увидел, то сказал, что выстрелит, если подойдём. А я смотрел на Рюноске, и... он... — Ацуши спрятал лицо в руках, его плечи задрожали от плача, белая простыня стала мокнуть от слёз, что на неё капали.       — Так, Ацуши. Давай без подробностей, хорошо? — пытаясь говорить мягко, попросил Чуя, незаметно впиваясь ногтями в ладони, — Что произошло?       — Хорошо-хорошо... — пару секунд Накаджима просто восстанавливал дыхание, чтобы продолжить, — Азури пыталась его заболтать... А я подойти к Рюноске. Но Фёдор увидел.       — Всё хорошо сейчас, не переживай... — заботливо успокаивал Рюро. Накаджима резво закивал. Каждое слово давалось ему так тяжело, словно он до этого был немым.       — Азури пыталась подойти ещё ближе, чтобы дать нам с Акутагавой время... — по щекам Ацуши снова полились слёзы, — И он выстрелил в неё... — парень снова сорвался на рыдания, — Боже! Он, он... Хотел стрелять и в меня. Но она накинулась прямо на него, пока истекала кровью. Пы-пыталась стрелять, но он выбил её пистолет...       Чую прошило мурашками от его плача, из груди будто выбили весь воздух. Он облокотился на подоконник, полноценно отворачиваясь. Стыдно показать остальным, как член исполнительного комитета хнычет из-за жалости к кому-то.       — И я убежал с Рюноске... Убежал как последний трус! — он в голос заревел, проглатывая окончания слов. В палату тихо заглянула обеспокоенная медсестра, но Хиротсу сразу махнул ей выйти, — А он всё стрелял в неё и стрелял! У м-м-меня до сих пор в ушах звенит...       — Ацуши... — подал хриплый голос Хиротсу. Если б не сломанная нога, старик бы уже сидел около него.       — Нет! Я, я... Я ей даже не помог! Я просто убежал! А-а она-а... — не прекращал Накаджима. Он приобнял себя за плечи и опустил голову.       Накахара сморщил нос и шустро вытер слёзы с глаз. Дрожащей рукой снял свою шляпу и прижал её к груди. Та Азури, с которой он последнее время так сдружился, девушка со стальной волей и будто созданная из хладнокровия, пожертвовала собой? В голове никак не укладывалась её смерть... Хотелось думать, что она сейчас по-прежнему сидит в шикарном казино и вытягивает информацию из всяких важных шишек города. Нет, мафия лишилась не подчинённой, она лишилась своего ребёнка.       — Накаджима, — Чуя развернулся к нему всем телом и смерил острым взглядом, — Выдохни, это было её решение.       Он сам не верил в свои слова. И если бы услышал их от кого-то другого, то обязательно вырвал бы язык этому человеку. Но сейчас перед ним был рыдающий Ацуши, что впервые столкнулся со смертью, а тем более такой. Белые пряди спали на хнычущее лицо, и Накахара не мог отвести от него взгляда. Перед глазами стояло его пятнадцатилетнее отражение, когда он точно так же оплакивал каждого убитого от своей руки, каждого умершего из рядов мафии; когда руки тряслись, а в горле вечно стоял ком, от запаха смерти вокруг. Теперь с этим столкнулся Накаджима и не мог больше остановиться от рыданий. Чуя знал, что ему сейчас нужна не жалость, а возвращение холодного рассудка.       — Слышишь? Твоей вины нет, прекрати тратить нервы на пустяки. Все люди когда-нибудь умирают, — отрезал Накахара, всё ещё сжимая шляпу в руках за спиной.       — Но...       — Акутагава, как поправится, скажет тебе точно те же слова, что и я. Успокойся, — Накахара направился к двери, уже мысленно представляя дальнейший план действий. В любом случае, Накаджима здесь не один. Хиротсу Чую и не из таких состояний раньше вытаскивал. Они справятся. — Что-то будет нужно — звоните. Я всё-таки поеду... Поправляйтесь.       Ацуши шмыгнул носом, а Рюро слабо кивнул на прощание. Выходил из палаты Чуя с такой тяжестью, словно ему на плечи легла целая Йокогама. Хотя, теоретически, так и было. Портовая мафия работала на благо всего города, брала на себя самые грязные задачи. Чуя через силу натянул шляпу обратно и остановился, уставившись на длинный коридор, по которому неизменно метался персонал, и время от времени ковыляли пациенты. Он даже и не понял, как вдруг оказался в этой гуще событий, как вдруг остался практически один из всего руководства мафии. Эта ответственность будто только сейчас обрела форму и пробралась под самую кожу неприятной горечью. Чуя всегда брал на себя слишком многое: старался помочь, отчаянно пытался быть ценным, замеченным, сильным. Но в какой момент он забыл притормозить?

***

      Трое подчинённых застыли на сидениях каменными изваяниями, пока Накахара уже в который раз дымил в окно машины. Его раздражение улавливалось даже в атмосфере, ехали молча, боясь нарваться на гнев. Да, они ещё вчера сидели в ресторане и обсуждали французскую кухню, но сейчас больше ничего не располагало к таким дружеским беседам. А мысли Чуи просто не укладывались в черепную коробку, поэтому он и выжигал их дымом.       От Ацуши и Хиротсу он узнал достаточно. Даже слишком. Проворачивая сигарету в пальцах Накахара вдруг поймал себя на мысли, что что-то не сходится. Будто ему что-то не договорили или он что-то прослушал... Втянул едкий дым и стал массировать виски. События стали выстраиваться в ряд. На них напали, окружили, Ацуши забрал Акутагаву, Азури погибла от рук Фёдора... Но... Стоп. Чуя едва успел выдохнуть дым, чтобы не подавиться. Если Азури убил Достоевский, то... Куда, блядь, он снова делся?!       Высокие стены главного здания Портовой Мафии медленно, но уверенно разрезали белесый туман. Чуя наклонился к лобовому стеклу, щурясь. Прямо посреди дороги, в одиноких переулках, брошенно стояли машины, а на асфальте особенно выделялись следы стёртых шин. Накахара повёл бровью, разглядывая весь этот хаос. Странно, что за это время ничего не убрали. Неужели ждали приказа даже в такой мелочи? С каждым проеханным метром ладони потели всё сильнее. Их встречали разбитые окна, осколки которых разлетелись по земле. А рядом показались силуэты. Мафиози, видимо, только недавно принявшиеся за работу, таскали что-то тяжёлое, загружали в машины, изредка приобнимали друг друга за плечи, а затем также уныло продолжали своё дело.       — О Господи... — выпалил Сето, поджимая губы.       Подчиненные не верили своим глазам, и на всякий случай перехватили оружие покрепче. Если бы мог, Накахара бы точно рассмеялся такой наивности, но сейчас смог выдавить лишь короткий хмык. Он уже и не замечал, как выглядывает между людей ту высокую фигуру, всё ещё на что-то надеясь. Но Дазая не было, ни здесь, ни где-то ещё. Он даже не мерещился Чуе в чужих спинах. Он будто и не существовал.       Машина остановилась у обочины резче положенного, Накахара тут же вылетел на улицу. Сбросил догорающий окурок под ноги и, гордо выпрямив спину, устремил взгляд вперёд. Как вернётся домой, обязательно поплачет в подушку, но сейчас от него требуется не это.       — Накахара, вы здесь! — уставился на него крупноватый мужик. Остальные тоже повернули головы.       Чуя поздоровался кивком, нервно поправляя перчатки. Он кожей ощущал на себе эти колючие взгляды, что так и сгорают от желания позадавать вопросы.       Стоило подойти ближе к зданию, как вдруг накатила тошнота. На обшарпанных стенах запеклась темная кровь, словно помечала или проклинала это место. В воздухе не осталось приятных отголосков дождя, грудь сдавило от навязчивого запаха смерти, что отвратно оседал где-то в лёгких. Глядя на грузовые машины, что услужливо подогнали ко входу, до Накахары вдруг дошло, что именно туда грузили. Тела.       — Скольких мы потеряли? — обратился он к тому же мужику, что теперь подошел ближе.       — Мы не считали... — тот опустил взгляд к земле.       — Что это значит? Вы совсем идиоты?! — Чуя зарылся рукой в огненные волосы и раздраженно застонал, — Имя?       — Тэдэши, — грубоватым голосом, но зато с покорным лицом сказал мужчина.       — Так вот, Тэдэши, — Чуя всё также осматривал ущерб зданию, — Через два часа принесёшь мне отчёт по произошедшему, — холодно отчеканил он, — Ты. Лично.       Мужчина хотел было возразить такой резкости, но Накахара быстро смерил его острым взглядом, словно говорил: "Хочешь поспорить? Попробуй". И только эта обжигающая уверенность заставила заткнуться, но точно не уважение. Последние события пошатнули не только репутацию Накахары, но также и Огая. Теперь они оба ходили по лезвию. Тэдэши сжал губы в тонкую полоску, надеясь, что ещё одного "переворота" в организации не произойдет. Ведь второго Мафия точно не переживет.       Омерзение и гнев стали сменяться уже хронической усталостью. Чуя в последний раз оглянул здание, но заходить внутрь не стал. Трупы подчинённых Фёдора и его собственных распластались по первому этажу, вокруг здания. Он искренне надеялся, что в городе это не наделало много шуму.       Убедившись, что все в безопасности и, если что, готовы защищаться, парень наконец позволил себе выдохнуть. Теперь нужно разобраться с самим Достоевским. Будь на месте Чуи кто-нибудь другой, это вышло бы сложней. Но это же Чуя. Как бы это ни звучало мерзко, у него есть свои рычаги давления на этого мудака, главное грамотно ими воспользоваться. И в этот раз он точно не пожалеет выстрелить ему в голову.       Накахара прищёлкнул языком. Он бы сейчас заехал в квартиру. Просто базово помыться, поесть, стереть со своего лица это хмурое выражение. Не успел сделать и шагу, как периферическое зрение подкинуло что-то очень странное. Чуя резко повернул голову и сразу пожалел об этом. Испуганный вздох застрял в горле, когда глаза упали на очередное тело, что тащили в машину. Именно тащили. Безразлично, за ногу, не как остальных.       Сжимая кулаки в карманах, Чуя оказался рядом за секунду. Он волком посмотрел на парня, что волочил этот труп к машине. Тот сразу же остановился и распахнул глаза так, будто его застали за преступлением.       — Этот, — он кивнул на тело, — не наш.       Чуя изо всех сил сжал челюсти, чтобы не взорваться. Медленно присел на землю и протянул дрожащую руку к чужому бледному лицу. Волосы темно-рыжего оттенка, слипшиеся от крови, перекрывали лицо. Он боялся увидеть, он надеялся, что ему показалось.       Подчиненный молча отвернулся, понимая, что это не его дело. До боли закусив губу, Чуя аккуратно отодвинул пряди, и в глазах потемнело.       — Сакуноске... — он забыл, как дышать, снимая с себя шляпу уже второй раз за этот час.       Лицо загорело, словно кто-то невидимый отвесил ему пощёчину. С земли на него уставились мутные стеклянные зрачки. Они заглядывали прямо в душу, смотрели сквозь. Спину пронзило холодом от этого бездушного взгляда. В нем не осталось той доброты, что прежде успокаивала и заставляла улыбаться в ответ. Будто смерть забрала всю эту любовь к миру, оставляя бездушное тело пустой болванкой.       — К-как? — единственное, что сорвалось с губ сухим шепотом.       В ушах зазвенело, и Чуя отшатнулся, едва не падая на землю рядом. Почему Ода был там тогда? Это просто невозможно. Желудок сжался от мысли о том, как отреагирует Дазай. Он и сам побледнел на несколько тонов, пока его взгляд беспомощно скользил по чужому лицу.       Накахара прикрыл мертвые глаза, в носу предательски защипало. Он потерял понимание того, что произошло и кто перед ним. Мысли заполнило лишь лицо Дазая. Он не знал, как ему сказать. Он просто не мог. Чуя застыл, крепко зажмуривая веки, чтобы по щекам не потекли слёзы.       — Ты был... хорошим человеком, — едва слышно прошептал Накахара, проводя рукой по его лицу. По затылку пробежали мурашки от собственного шепота.       Когда он поднимался на ватных ногах, то чувствовал, что его терпение уже держится на ниточках. Он не настолько сдержан, чтобы так легко успокоиться сейчас. Он слишком сильно ненавидел смерть, чтобы сдерживать себя от истерики. Опустив шляпу обратно на голову, Чуя передёрнул плечами. Он снял шляпу дважды. Теперь он боялся, что придётся делать это и в третий раз.       — Это мой... — во рту пересохло, язык еле проворачивался, — хороший знакомый. Отвезите в морг, как и остальных, но передайте, что я лично заеду.       Не дожидаясь положительного ответа, Накахара развернулся к машине. Сейчас он приедет домой, расслабится, отдохнет... Каждый вздох давался трудно, он шумно выдыхал через рот, пытаясь взять себя в руки. Слёзы стояли перед глазами, всё вокруг плыло. Весь этот мир стал таким чуждым, просто отвратительным. Разговоры неподалеку, шум ветра, этот блядский туман, это всё... Он бессильно волочил за собой ноги, шаркая по земле. И ему было плевать, что сейчас его видят таким. Ему плевать, у него тоже есть чувства.       Накахара поднял голову, пытаясь взглядом отыскать машину, на которой они приехали: Сето остался за рулём и отвёз бы его в квартиру. Он не хочет никого видеть сейчас, его вечно расправленные плечи ссутулились. Если посмотрев в глаза мертвого, можно тоже умереть, то с Чуей произошло именно это.       Недалеко стояла знакомая машина, Чуя сразу выцепил её взглядом. Он не помнил откуда, но точно знал, что она принадлежала Сакуноске. Она так одиноко ждала хозяина, который больше никогда не вернётся. Накахара не мог просто пройти мимо, точно не сейчас. Но, хотя, какой в этом смысл?       С каждым пройденным шагом, почему-то сердце билось всё громче, казалось, у самого сердца. Чуя нахмурился, вглядываясь в затонированные окна. Да, может, он и ведёт себя как настоящий ребёнок, но с машиной всё равно нужно будет что-нибудь сделать... Она не может стоять так посреди дороги.       Он замер около неё, смотря на своё отражение, которое в чёрном стекле выглядело ещё более уныло. Жалкое лицо с поджатыми губами, будто издевалось, смотря в ответ. Если бы не уважение к Оде, Чуя бы разбил его вдребезги, даже не жалея своих рук.       Вдруг задняя дверь распахнулась, чуть не задевая ноги Накахары. Не успел он сказать и слова, как длинные руки вцепились в его тело и затащили внутрь, а дверь с хлопком закрылась. Шляпа спала на землю, оставаясь снаружи. Он будто проснулся ото сна, чувствуя, как его усадили на чьи-то колени. Кровь застучала в ушах, Чуя машинально ударил локтём под чужие рёбра. Его глаза широко распахнулись, когда тот человек вдруг болезненно застонал.       — Эй... — недовольное бурчание у шеи заставило Накахару натурально задрожать.       Игнорируя заботливые руки, что приобнимали за живот, он повернул голову через плечо. Сердце с грохотом рухнуло к ногам.       — Ты?...       С того, насколько испуганно выглядел Чуя, Дазай не мог не заулыбаться. Он прижал его к себе так сильно, что у того чуть рёбра не захрустели, а потом просто положил голову на плечо. Уткнулся холодным носом в его шею. Привычный запах табака, но уже без парфюма, был таким родным, что Осаму просто заскулил от счастья. Теперь это точно реальность, он чувствует, как в его руках бьётся сердце Чуи, он чувствует, как бьётся своё.       — Чуя... — он впервые произносил его имя так мягко, — Я так скучал... Чуя, пожалуйста, давай посидим так.       Накахара спрятал лицо в руках, на него накатила тяжёлой волной накатила усталость. Слезы безудержно покатились по щекам. Он только что собственноручно закрывал мёртвые глаза Сакуноске, а теперь сидит в крепких объятиях Дазая, словно ничего этого и не было. Словно Чуя не говорил ему тех слов, словно он не уезжал, словно никто не умирал. Словно всё это было просто страшным сном. И Чуя верит в это. Он не хочет задавать вопросов, он не хочет что-то выяснять. Он просто хочет прижаться к Дазаю крепче, и тогда ему плевать на остальной мир.       — Я рядом, — шепнул Осаму, убирая руки Накахары от лица и замечая его раскрасневшие глаза.       Он прижимает его ещё ближе и аккуратно собирает губами его слёзы, оставляя лёгкие поцелуи на лице. В по-прежнему шоколадных глазах горит столько любви, что Чуя снова начинает всхлипывать.       — Осаму...       И Дазаю становится больно дышать. Теперь он уверен, что это Чуя. Его Чуя. Они не виделись всего пару дней, но ощущение, что сердце безвозвратно вырвано. Дазай приглаживает рыжие волосы, не на секунду не отрывая от него взгляда.       Чуя неопределённо поджимает губы. Он не может, просто не может рассказать Дазаю про это всё. Точно не сейчас...       — Где ты был? — тихо спрашивает Накахара, впиваясь руками в свои колени.       — Здесь, — Осаму мягко улыбается, в его глазах тоже начинают собираться слёзы, — Ты просто не поверишь, насколько я сумасшедший...       — Я всегда это знал, — его всхлипы смешиваются со смехом. Им обязательно нужно поговорить, им это необходимо, как глоток свежего воздуха, иначе они точно задохнутся. Но он настолько вымотался, Чуе не хотелось о чём-то думать. Под рёбрами до сих пор ныло, он захлёбывался в своей крови, эта боль вцепилась и не отпускала. Но сейчас он хотя бы в безопасности, сейчас он не один.       Осаму не умел читать мысли, но в каждом вдохе и выдохе Чуи он считывал его состояние. Поджав губы, Дазай снова упёрся лицом в его шею. И почему он раньше не заметил, как это приятно? В салоне пахло кожей и автомобильным ароматизатором с нотками жасмина. На языке вязались вопросы и извинения, но он пока не мог их озвучить, не хотел портить момент. И что-то ему подсказывало, что Чуя сейчас делает то же самое. Но пока что ему плевать, когда молчание между ними успокаивает. Пока что.