Странные сны

Войско королевы-банши растянулось вдоль всего побережья, организовав некое подобие лагеря. Подобие потому, что мёртвым не нужно спать и есть, мёртвые кучковались возле своих командиров в ожидании приказа, не дышали, не говорили, и ночью в лагере царила по-настоящему мёртвая тишина. Вдоль побережья стояло на якоре два десятка кораблей, на которых мёртвое войско пересекло океан. В самом безопасном месте — в центре лагеря — стоял единственный шатёр. Там проводили совещание мёртвые генералы, там хранились королевские печати и артефакты, карты и планы, начерченные на иссохшем пергаменте, и только самой королевы-банши там не было. В ожидании королевы мёртвое войско топталось на побережье, охраняло корабли и стойко отражало все атаки живых. Живые быстро уяснили, что нападать на нежить ночью — плохая идея. Мёртвым не мешает темнота, неспящий лагерь не застать врасплох, поэтому атаки были днём, а ночью редкие смельчаки пытались пробраться в палатку и попасть на корабли. И посреди всего этого великолепия болтался я — внештатный королевский советник. Мёртвый, естественно. Днём я, как и все остальные, сражался против живых. А ночью был волен делать всё, что мне заблагорассудится — во славу королевы-банши, конечно. Каждую ночь я обходил дозором лагерь, ловил и убивал разведчиков и шпионов, ходил сам в разведку — посмотреть на живых, послушать их речь, — а в промежутках между этими важными делами я был предоставлен сам себе. В моменты, когда я не выполнял никаких задач, я... думал. Думал о том, что в целом состояние мертвеца меня устраивает. Бесит разве что некая ограниченность остальных мёртвых: в нашем войске я был единственной инициативной особью. Кроме меня какой-то свободой мысли обладали генералы, ещё меньше было у их помощников, а все остальные представляли собой натуральное стадо, без приказа стоявшее столбом. Если бы не эта ограниченность — можно было бы собрать группу для вылазки к живым, захватить или убить их командиров, уничтожить их катапульты и требушеты. Или выучить их речь и организовать переговоры — нам, так-то, не нужно было сеять хаос и смерть, по замыслу королевы мы должны были продвинуться вглубь материка, найти там старый, давно заброшенный храм Древних, спрятанный в глубинах гор. Моя инициативность разбивалась о недоверие генералов, которым не нравилась моя активная деятельность, у них всё было просто. Надо ждать королеву — будем ждать королеву, даже если все поляжем на этом побережье. Мёртвых, кстати, убить окончательно всё же можно, и в боях с живыми наша численность понемногу уменьшалась. Вторым бесящим фактором был... недостаток власти. Да, я был неприкосновенен для генералов, которые с удовольствием от меня бы избавились, как от бельма на глазу, перстень королевского советника хранил моё мёртвое существование и позволял приказать что-нибудь несложное одному-двум солдатам. И всё. Я же хотел больше. Намного больше. Я страстно хотел добраться до этого храма Древних, прочесть их заклинание с древнего свитка и обрести если не жизнь, то хотя бы полное её подобие. Почувствовать вкус еды, тепло очага, заново узнать, какова боль и как ощущается удовольствие. Я мог бы уйти один, воля королевы не держала меня на привязи. Держал долг. Поэтому днём я наравне со всеми рубился с живыми, ночью ловил шпионов и разведчиков, и думал, думал, думал. Нам неизвестно, что задержало королеву. Что будет, когда у кораблей закончатся пушечные снаряды? Смогу ли я управлять остатками войска, если наших генералов в пепел пожгут вражеские клирики? Я пытался говорить с генеральскими помощниками, надеясь среди них отыскать такую же свободно думающую личность, но нашёл нечто совсем иное. Прикоснувшись к первой помощнице генерала, который недолюбливал меня больше всех остальных, я внезапно почувствовал тепло. Для мёртвого всё вокруг — холодное. Другие мёртвые, живые, огонь или вода — всё в мире имеет одну температуру. Никакую для омертвевших нервных окончаний. Тепло кожи красноволосой помощницы прожгло в остатках моего мозга какую-то дыру, в которую мгновенно провалились все стремления и планы. Теперь всё свободное время я проводил рядом с ней, ограниченность генералов стала играть мне на руку: когда я не требовал от них действий, не лез поперёк их понимания ситуации со своей инициативой, они забывали обо мне, растворяясь без остатка в единственном полученном ими приказе — дожидаться прибытия королевы. Ночами я гладил её плечи. Трогал живот, шею, бёдра. Сексом мы, конечно, не занимались, для мёртвой плоти недоступны телесные развлечения, но я изо всех сил пытался передать ей, что же это такое — тепло. Она не понимала. Разумом она была такая же, как и все остальные помощники. Подчинялась моим приказам, потому что так ей велело кольцо с королевской печатью на моём пальце, отвечала на вопросы односложно и с трудом. Я давал себе отчёт — меня влекла не она, а тепло, излучаемое её кожей, но спустя некоторое время обнаружил, что мне нравятся её кудрявые густые волосы, её бледные узкие губы и острые скулы. Я почти забросил патрулирование и разведку, никак не мог привыкнуть к её теплу под своими пальцами, и однажды к утру живые провели блестяще спланированную операцию. Солнце только-только вставало, но света трёх горящих кораблей хватило, чтобы осветить побережье. Живые шли в атаку, катапульты забрасывали корабли бочками с горючей смесью, тела мёртвых горели плохо, а дерево кораблей — хорошо. Зато мёртвых отлично жгли клирики. В центр нашего лагеря пробился отряд рыцарей, за бронированными спинами которых хлипкие и уязвимые клирики целенаправленно жгли любого, кто пытался командовать полем боя. В их священном огне генералы мёртвой армии королевы-банши сгорали дотла, на глазах рассыпаясь жирным чёрным пеплом. Мы проигрывали бой. Я пробился к ней, к той самой, единственной, прикосновение к которой рождало ощущение мягкого тепла под пальцами, ухватил её за плечо и приказал уплывать на одном из уцелевших кораблей. Приказал уплыть как можно дальше, прятаться по бухтам близлежащих островов, караулить королевский фрегат, а через полгода, если она не встретит королеву — вернуться сюда. Мне очень повезло, она была капитаном, и команда корабля находилась в прямом её подчинении. На поле боя не осталось начальников, которые могли бы отдать ей приказ, и она подчинилась мне. Из густых зарослей я наблюдал, как её корабль — единственный из всех — уходил в море. На побережье клирики жгли мёртвых, которые без приказа не могли даже перегруппироваться самостоятельно. Я мог бы уплыть на корабле вместе с красноволосой капитаншей; мог бы быть там, в бою — взять командование на себя, как единственный наделённый королевской властью, выстроить оборону из той горстки солдат, которые могли мне подчиняться, мог бы попытаться пробить брешь в строю рыцарей и, сгорая, прихватить с собой в небытие одного или двух клириков. Я развернулся и пошёл прочь от побережья. У меня было полгода чтобы найти затерянный в горах храм Древних и прочесть оставленный ими свиток.