Превосходный образец

— Пошевеливайся, мальчишка, не заставляй меня ждать! Сеченов восседает в центре просторного зала с панорамными окнами, как клишированный злобный гений в логове. Глупо до ужаса, как по методичке: длинный стол, гигантская корпорация, тайные лаборатории, теневое управление, контроль сознания, захват мира и безумный смех с раскатами грома на фоне. Вот только клише на этом досадно кончается. Ни один отважный герой не собирается противостоять этому — перехитрить противника, победить зло, заполучить сердце прекрасной дамы, спасти человечество, вероятно ценой собственной жизни, чтобы после его именем торжественно назвали очередную уродливую высотку. Вечная слава! Слёзы обжигающего стыда. Может, он мог бы, но он не герой. Простой солдат, майор, всего то хотел работать на благо родины, защищать гражданских, делать очевидное, пусть даже и незаметное добро. Не справился. Удар в шею, словно в нежную плоть загнали два тонких лезвия, а потом обжигающая боль отдаёт в голову и сердце, заставляя согнуть руки, почти прижаться грудью к полу, чтоб не упасть. Судороги не торопятся слабеть, но прекращать движение нельзя. Даже если сил больше нет. Нельзя. Бить будут снова и снова, до полной потери сознания в луже собственной мочи. Иногда думается, что и на том свете чёртов ошейник будет сжимать его горло. Стараясь игнорировать дрожь в мышцах, Нечаев перебирает конечностями быстрее, ощущая, как жалобно ноют колени, украшенные синяками всевозможных оттенков. Жадно глотает воздух, точно загнанная лошадь, которую хозяин нещадно лупит кнутом по облезлым ребрам. Смотрит в пол. Если поднять голову, наверняка грохнется. Понимает, что добрался куда надо, только когда упирается лбом в кожаную обивку кресла. Ноги в строгих брюках широко расставлены по бокам. Хозяин. Рука учёного опускается на голову замершего на коленях мужчины. Пальцы обманчиво нежно вплетаются в шелковистые чёрные волосы и тянут ближе к паху. Второй рукой расстёгивает ширинку, освобождая уже привставший член. Агент брезгливо хмурится и отводит взгляд, хотя не раз получал по шапке за подобную реакцию. Сжимает челюсти так, что слышен скрип зубов. Сдерживает ругательства. Свежо воспоминание о недавно преподанном уроке самоконтроля от профессора Сеченова. С привычной любезностью академик показывал на практике, как правильно вести себя в новом положении, и что бывает с излишне гордыми невоспитанными майорами. Проще говоря, установил фиксатор челюстей и драл весь день, совершенно не заботясь о состоянии П-3, словно он был лишь бесчувственной куклой для сексуальных утех, очередной балериной. Горло потом болело, будто его заставили сожрать на сухую всю бухгалтерию предприятия. Ни говорить, ни есть, даже нормально челюсти сомкнуть дня три не мог. Дмитрий Сергеевич кормил с ложечки ароматными жгучими маслами, смесями, мерзким вазелином. С видом всепонимающего родителя вытирал непрерывно бегущие слёзы и слюни, даже обезболивающие вколол разок после особо жалобного всхлипа. Жаль, ученик попался — бестолочь. Только раны зажили, снова за старое. Характер демонстрирует, зубы скалит. Видать, для закрепления придётся повторить пройденный материал ещё пару раз. Упрямый мальчишка. — Чего нос повесил? Обиделся за ошейник? Это исключительно твоя вина, — Сеченов касается собственноручно разработанного умного ошейника. Слегка оттягивает хромированную кожу, чтобы полюбоваться на две точки, ожоги, оставленные разрядом. Одна из фишек новомодного аксессуара в том, что электроды располагаются по всей поверхности, так, что носитель не знает в какое именно место, и с какой интенсивностью будет нанесён удар. Чудесная вещица, подарок провинившемуся помощнику. — Послушный, но не слишком расторопный, допускаешь эту ошибку снова и снова. Всё-то тебе надо обмозговать по сто раз во всех плоскостях. Бросай это. Ничего путного всё равно не получается, один вред себе и окружающим. Думаешь, мне нравится причинять тебе боль? Разбитые губы майора трогает едва уловимая ухмылка. Конечно, блять, нравится, любимое занятие. Смотреть, как трясущееся тело жмётся к ногам, умоляет прекратить его мучения. Как ослабевший от экспериментов-пыток агент выкрикивает угрозы, ругательства, рыдает, выворачивает собственные суставы, бьётся головой о защитное стекло лабораторной камеры. Равнодушно править записи в журнале наблюдения, пока едва сформировавшаяся личность разрушается в плену проводов, мигающих экранов и безликих санитаров. Холодные медные глаза не выражают абсолютно ничего. Всего лишь очередной из многих его проектов. Правда, когда голос майора окончательно срывается, и он может только хрипеть, впиваясь содранными ногтями в обивку кушетки, к которой он прикован, Сеченов чувствует тепло, приливающее к низу живота. Такой сильный, упрямый и весь его. Превосходный образец. Нечаев пододвигается ближе, открывая рот. Тут стараться особо не придётся, искусных навыков от него не ждут. Только держать челюсть раскрытой как можно шире, пока рука в волосах дёргает его голову взад-вперёд, насаживая горлом на член. Качественная подделка человека, бесправный, безотказный робот. Жаль, ему в отличии от них надо дышать и иногда сглатывать набегающую слюну. Сеченов заполучил полную власть над людьми. Одна мысль, немое веление и всё человечество рухнет пред ним на колени, трепеща от ужаса и благоговения, но ему всего мира не надо. Достаточно одного дерзкого мальчишки. Его идеального с виду создания, которому хватило сил и смелости одному пойти против системы с дубинкой наперевес. Нет, искусственно подчинять волю такого человека всё равно, что стрелять в лоб лучшему скакуну. Куда приятнее наблюдать, как внутренняя борьба сковывает каждое движение при выполнении унизительных приказов, а бессильная ярость сменяется болезненным отчаянием. Сеченов прирождённый исследователь, инженер, первооткрыватель. Исправно работающий механизм интересует его не больше, чем непоседливого ребёнка собранный пазл. Находить ошибки в системе, изучать причины и проявления дивергенции, искать логику в иррациональном — вот увлечение достойное гения. Край кресла врезается в ребра при каждом толчке, но устроиться удобнее никак — правая рука сжимает запястье левой за спиной. Приходится наваливаться вперёд, чтобы поддержать равновесие, гематомы исправно напоминают о своём существовании. Приказа не было, но если он рефлекторно схватится за бёдра шефа, придётся несладко. Хозяину не нравится, когда мнётся ткань его дорогих брюк. Дмитрий Сергеевич завороженно наблюдает, как член без сопротивления полностью входит в горячий рот игрушки. Всё-таки никакие полимеры не заменят тепло живого существа и этот волнующий взгляд потухших глаз. Несколько минут Сеченов с непонятным самому себе остервенением вколачивается в майора. Грязные звуки соития эхом разносятся в пустоте огромного зала, кажется, оскверняя саму память исторических событий, происходивших в этих стенах. Теперь это не важно. Контроль над развитием цивилизации в его руках. Оргазм почти накрывает учёного, но в последние секунды он оттаскивает от себя Нечаева, удерживая на расстоянии вытянутой руки. Тяжело дыша, скользит довольным взглядом по раскрасневшемуся лицу. Весь мокрый от слёз и слюны, с вздутыми от напряжения мышцами и заведёнными за спину руками, Нечаев являет собой зрелище столь же жалкое, сколь и желанное. Глаза прикрыты — ожидает, что ему кончат на лицо, но вместо этого ладонь учёного ложится ему на лоб, немного приподнимая голову. Знакомый механический звук будто перебрасывает в другую вселенную. Распахнув мокрые глаза, майор с изумлением глядит на проводки, расползающиеся по лицу из-под руки Сеченова. — Ты будто призрака увидел. Не ожидал встретить старого друга? — в голосе академика слышатся самодовольные нотки. — Забыл, что это моя перчаточка? Небось соскучился? Сеченов и правда управляется перчаткой намного успешнее майора. Если взаимодействие Нечаева с ХРАЗом было больше похоже на работу напарников, порой противоречащих друг другу, то учёный пользуется своим изобретением скорее как собственной модифицированной конечностью. Считывая команды мозга, проводки перчатки словно становятся дополнительными пальцами. Полное подчинение. Конечно, Сеченов не стал бы терпеть постоянные саркастичные комментарии коллеги. Расширенные от ужаса зрачки мелко дрожат, наверно, похожее ощущает выскочивший на дорогу олень, когда на него с ревом и вспышками несутся тысячи килограмм железа. Майор пытается найти в осколках сознания хоть немного логичное объяснение происходящему. Как такое возможно? Сеченов оставил своего врага в живых, не уничтожил. Может не знает как. Тогда почему не изолировал, он же в любой момент нож в спину воткнёт. Старая дружба прочнее новых обид? Сентиментальщина. Какую игру они затеяли на этот раз… Сеченов отмечает смятение питомца. Ревность вспыхивает гневом. Харитон, сукин сын, провёл с его псиной всего ничего, а привязал к себе знатно. Провода двигаются резче, неожиданно погружаясь в ноздри и ушные каналы. Нечаев вздрагивает от омерзения, но сдвинуться никак. В его теле нет мест, недоступных Волшебнику, о чем ему регулярно напоминают самыми варварскими способами. Он может только стонать от дискомфорта, щекотки и боли в чувствительных местах. Будто клубок тоненьких змеек копошится во внутренностях, грубо раздвигая слизистую. — Как тебе это зрелище, Харитон, всё ещё не жалеешь о том, что отказался от члена? — Сеченов знает, бывший коллега хранит осуждающее молчание, но все равно прекрасно слышит каждый надорванный вздох. Нечаев уверен, что манипуляции академика обломаются об непробиваемую невозмутимость ХРАЗа, но знакомые помехи электронного голоса раздаются, кажется, прямо в мозгах. — Всё ещё нет, уж прости. Позволю себе напомнить, что именно из-за наличия оного, ты чуть не дал собственному агенту разрушить план всей жизни, — провода возвращаются назад в перчатку также резко, как вылезли, заставляя Нечаева зайтись в приступе кашля. — Сергей Алексеевич, имеете все основания не верить, но искренне рад наблюдать вас в относительно добром здравии. Рука в перчатке отстраняется от мужчины. Наблюдая, как дрожащий майор обхватывает ладонями голову, пытаясь убедить себя, что внутри черепа больше никто не ползает. — Если бы кто-то не заливал сладкий бред в моего агента, он бы не сбился с правильного пути, — упрёк не скрывает подлинного удовольствия от того, что он смог выманить затаившегося Захарова на диалог. Нечаев смотрит на звезду на открытой ладони, возвышающейся в метре от лица, и впервые чувствует себя по-настоящему жалко. Запутавшийся мальчик в игре больших дядей. — Если парочка слов правды толкают твоего лучшего агента встать на сторону врага, может ты всё же не так хорошо разбираешься в людях, как фантазируешь, — ловко парирует ХРАЗ. — Хотя о чём это я. Ты ведь снова оставил его в живых после открытого нападения. Нацепил ошейник, опустил на колени, даже не попытался подавить волю. Какая похоть и самолюбование. Так сильно хочется продолжать наслаждаться взглядом щенячьих глазок, жаром плоти, до возмущения детской доверчивостью. Жалкое зрелище. Тебе ли не знать, Дим, что военных собак, бросающихся на хозяев, усыпляют. Складывается ощущение, что Харитон способен перехватывать контроль над действиями перчатки и заодно руки Сеченова. По крайней мере, Нечаев не верит, что новый вождь решил перестать его мучать по собственной инициативе. — Погляди-ка, сколько эмоций ты пробудил в нашем женатом на науке учёном, — Сеченов перехватывает его подбородок, заставляя поднять лицо. — П-3, я всегда говорил, что ты настоящее сокровище. Взгляд Нечаева неотрывно следит за расстегнутой верхней пуговицей на белоснежной рубашке начальника. Не от смущения, нет. Боится, что Сеченов прочитает в его глазах то, чего там быть никак не должно. Презрение. Подчинить тело не сложно, а вот нрав агента и правда твёрже кремня. Тяжелая тишина повисает в полутьме неосвещенного зала. Каждый обдумывает свой следующий ход, желая уколоть противника побольнее, при этом самому не показав своей уязвимости. Сергей чувствует, как покрывается мурашками голая кожа плеч. Харитон друг Сеченова, пусть даже если и в прошлом. Втёрся в доверие, чтобы в решающий момент воспользоваться его телом для свершения возмездия. Всё между ними было ложью. Эти откровения, выточенное в боях доверие и понимание, неловкая забота, взаимные подколы. Касания. Всего лишь игра. Величайшие гении стоят друг друга. Да и сам хорош. Прав Дмитрий Сергеевич, башкой своей думать хорошенько не получается. Только погладит кто по шерсти, так он уж знай бежит за хозяином. Пусть ошейник затянут, пнут под рёбра, обругают, а всё равно на следующую ласку поведётся. Идиот. Одно только ему не понятно. Если он лишь инструмент для радикального решения проблем, чтоб начальству рученьки белые пачкать не приходилось, не слишком ли много возни ради него. Мало что ли в Союзе бойцов с высшей подготовкой. Предостаточно, ещё и беспрекословно подчиняющихся, не задающих вопросы. Глупость какая, зачем понадобилось учёным танцевать вокруг него, уговаривать принять свою сторону, задабривать, дружбу водить, словно он какая-то… Блять. За что ему всё это. Вот бы вернуться во время, когда ХРАЗ был для него не больше, чем зазнавшимся ИИ. Хранитель знаний поворчал бы, выслушал, отчитал и обязательно подсказал, что делать. Как настоящий… друг? Разве он годен только на то, чтобы им пользовались. Недостаточно хорош для более сложных чувств. Почему-то мысли об этом бьют больнее поучительных ударов электричеством. — Иди сюда, сынок, — голос Сеченова обманчиво мягкий и заботливый. Рука в перчатке призывно хлопает по бедру. Нечаев неуклюже поднимается на затекшие искусственные ноги, изо всех сил стараясь оттянуть неизбежное. Харитон пристыжено молчит, только, кажется, впитывает каждым электродом вид молодого накаченного тела. Под их взглядами чувствуешь себя голым. Не физически, это он и так, а как будто смотрят, черти, прямо в душу. Видят насквозь его страхи и смятения. Насмехаются. Играют как с хулиганистым ребёнком, готовые в любой момент дать по заднице и отправить в угол. Неужели и правда это так возбуждает.