Превосходный образец

Майор переминается с ноги на ногу, жалея, что ему не отдали более чётких приказов. Очередное забавное развлечение — заставлять его угадывать детали задания, а потом наказывать за мелкие ошибки. Живот сводит легким спазмом. Пожалуйста, только не это, наказание, только не снова оно. Хотя П-3 отчего-то не может вспомнить детали предыдущего, зато отлично отложилась в памяти острая боль, которой сопровождались походы в туалет следующие недели две. Утратив всякое терпение, Сеченов перехватывает запястье агента, дёргая на себя. Не ожидавший этого мужчина теряет равновесие, почти падая на колени к академику. Тут же испуганно вздрагивает, впиваясь пальцами в подлокотники кресла, стараясь исправить положение. — Простите, — шепчет едва слышно, — я не хотел… — Да расслабься ты, чего как не родной, — руки Сеченова по-хозяйски обвивают талию, разворачивая и усаживая к себе спиной. — Человечек я памятливый, но отходчивый. Знаешь же, лишний раз не обижу. Нечаев проглатывает остроумные замечания по поводу злопамятности хозяина, вовремя соображая, что этим наверняка спровоцирует её демонстрацию. Правая рука Сеченова ложится на плечо майора, разминая каменные от напряжения мышцы. Подобие ласки, но это точно не она. Так автолюбители откидывают крышку капота лишь для того, чтобы любовно огладить нагревающийся аккумулятор, проверить залитую давеча омывайку и уровень масла. Забота создателя к своему творению, не более. Нечаев знает это, но тело, привыкшее к боли, тает под умелыми пальцами хозяина. Будто всё внутри него противится тому, чтобы воспринимать Сеченова как угрозу. Пару дней назад, к примеру, Дмитрий Сергеевич пытался исследовать его способности к сопротивлению при погружении в Лимбо. С виду ничего страшного: сиди в кресле, смотри мультики. Если игнорировать стальные фиксаторы и многочисленные датчики на теле, то может даже сойти за приятное времяпрепровождение. Первые минут двадцать. Потом ударивший несколько раз током ошейник доходчиво донёс, что картинка на экране остаётся до тех пор, пока он концентрирует на ней внимание, причём не только зрительно, но и мысленно. Так что лишний раз отвлекаться не следует. Дальше стало ещё веселее: либо у Сергея поплыл мозг, либо мультик кардинально сменил жанр и возрастное ограничение. Па-рарам-пам-пам-пам! Вот ядовито-жёлтая коровка прыгает по такой же бешено-зелёной лужайке, а за ней крадется восьмиглазый волчок. Экран вспыхивает пестрящим красным, и чьи-то душераздирающие вопли заполняют его голову через наушники. Безумный женский крик, настолько исполнен болью и ужасом, что, кажется, у бедняжки сердце разрывается вместе с голосовыми связками. Хрипы, мольбы, звуки глухих ударов о плоть. Через секунду коровка в оранжевую полосочку и отчего-то с куриными крыльями, как ни в чём не бывало аппетитно пережёвывает кишечник волчонка, пока на фоне не в такт танцуют розовые мышки, переплетаясь белыми хвостиками. Пам-па-пам! Чем дальше, тем психоделичнее. Нечаев потерял счёт времени, дёргаясь от предупреждающих разрядов в шею. Взгляд не отвести, глаза не прикрыть, мысленно в себя не уйти, кругом только скачущие причудливые зверушки, разной степени целостности, лишь иногда размывающиеся от непрерывно текущих слёз. Пытка прекратилась, только когда майора в очередной раз вырвало кровью с желчью, и несколько секунд даже электрическая стимуляция не могла вернуть его в сознание. Мельком взглянув на обессиленного подопытного, Сеченов распорядился вытащить его на воздух. Его действительно вытащили. Швырнули на свежеполитый газон рядом со зданием лаборатории, как использованный материал. П-3 помнит, что пришёл в себя, а перед глазами трава. Зелёная, но не очень. Пыльная, выжженная беспощадным июльским солнцем, такая, как должна быть, в общем-то, и небо скорее серое, чем голубое, а кровь на стёртых запястьях не алая, запёкшаяся чёрная. С вымученным хрипом перекатившись на спину, Серёжа замечает Дмитрия Сергеевича, стоящего над ним в белом халате. Удивительно белоснежном, будто не из этого мира вовсе. Может шеф собирался отрастить пурпурный чешуйчатый хвост, наброситься и перекусить его внутренностями. Поймав на себе осоловелый взгляд, академик устало улыбнулся, словно он был лишь порядочным гражданином, выгуливающим собаку, развалившуюся на травке кверху пузом. Впрочем, весь персонал научного городка, наблюдавший эту живописную картину, убедительно делал вид, что так оно и есть. Это могло бы смутить Нечаева, но он думал только о том, как же красиво выцветшее небо перед глазами, и, когда носок дорогого ботинка успокаивающе ткнулся в щёку, он смог только потереться об него с довольным урчанием. — Приподнимись немного, — выдыхает Сеченов прямо в ухо. Майор послушно опирается на носочки, поднимая бёдра. Не самая устойчивая поза, особенно когда в тебя пропихивают член. Хорошо, что он научился готовится перед вызовами к шефу. В восьми из десяти случаев пригождается. Нечаев полностью концентрируется на удержании положения, поэтому, когда что-то ледяное касается кожи ребер сразу в нескольких местах, агент испугано вскрикивает, подаваясь назад. — Блять! — рычат мужчины почти одновременно. Сеченов из-за того, что дёрнувшийся мужчина со всей силы вдавливает его в кресло своим немаленьким весом, заодно чуть не пробивая башкой нос. Нечаев потому, что, снова потеряв равновесие, насаживается на твёрдый член шефа почти полностью. — Кхм, извиняюсь, хотел помочь, — голос звучит нейтрально, но майор готов поклясться, что в душе Захаров злорадно лыбится во все зубы. — Каким это интересно, блять, образом?! — взрывается молодой человек, впиваясь пальцами в руку с перчаткой, всё это время покоящуюся на его талии. — Поддержать, чтоб вам было комфортнее, — бесстыдству тона можно только позавидовать. — Запамятовал, что вы щекотки боитесь. — Помощничек хуев, — сердито шипит майор под тихий смех Сеченова сзади. Член внутри мужчины дёргается, напоминая о себе, так что приходится убрать руку назад на подлокотник, напоследок сильно дёргая за полимерный усик. Агент начинает двигаться. Плавно, но ритмично, так шефу нравится больше всего. Когда член почти всё время внутри, трётся об нежные стеночки, бесщадно растягивая. Словно секс-игрушку. Нечаев скорее проглотит язык, чем произнесет это вслух, но ему тоже охуеть как нравится. Намного приятнее, чем та же унизительная поза собаки, да и член так почти всё время проходится по простате. Если хорошенько постараться, выкинуть из головы контекст происходящего, сфокусироваться на телесных ощущениях, получится доставить удовольствие и себе. Исключительно в случае негласного позволения шефа, разумеется. — Чуть не вырвал, гадёныш, — возмущается ХРАЗ, тыкая проводами в едва расслабившиеся мышцы живота, — а если я тебя так за что-нибудь дёрну, понравится? Нечаев успевает запаниковать, а ХРАЗ протянуть пару усиков к почти вставшему члену агента, явно с садистскими помыслами. Едва не начавшуюся драку прекращает Сеченов, перекладывая руку в перчатке выше к груди. — Всё вам мирно не живётся. Ладно мальчишка всегда буйный был, но ты то куда, Харитон. — Он первый начал, — жалуется перчатка. Жгутики скользят к соскам, и Нечаев уверен, что сейчас получит разряд по чувствительным местам, но, к удивлению, кончики проводов оказываются приятно-холодными, почти морозными, успокаивающими нервные окончания. Видимо поощряя за перемирие, Сеченов обхватывает член майора правой ладонью, лениво сжимая и поглаживая. П-3 жмурится от удовольствия. Шеф редко заботится о его возбуждении, пока они трахаются. Чаще это происходит вынужденно во время опытов или забора материала для анализа, когда дрочка приносит больше дискомфорта, чем кайфа. Хотя чётко выверенные движения пальцев учёного в латексных перчатках, кажется, могут вызвать стояк даже во время операции. Коротко отстриженные ногти майора царапают чёрную кожу на подлокотниках, стараясь вцепиться ещё сильнее. Он сжимает Сеченова внутри, гордясь каждым сбитым вздохом начальника. — Посмотри на себя. Коллектив, общее благо, всё ради науки. Трахаешь мальчонку за собственным рабочим столом, вот и предел развития. — Завидуй тише, Харитон. — Я?! — судя по голосу, Сеченов попал прямо в уязвимое яблочко. — Ох, нет, никакой зависти. Знаешь, я просто собираюсь подождать, пока твой любимец найдёт способ прикончить тебя, чтоб потом при встрече в капиталистическом аду вечность припоминать, как твои низменные потребности и сентиментальность всё разрушили. — Верно, иногда я полагаюсь на интуицию больше, чем на логику. Я знал, что П-3 нестабилен, и всё равно отправил на задание, знал, что он не будет так же эффективен как раньше, и всё равно сделал личным агентом. Замучил бедолагу. Но теперь всё кончено, больше никаких войн, опасных заданий, сложных моральных выборов. По крайней мере для тебя, обещаю, — будто извиняясь, губы учёного по очереди касаются позвонков на спине и шее мужчины. — Кстати об этом. Харитон Родионович, думаете стоит, разумеется, в целях общей безопасности, ампутировать искусственные конечности агента. Всё равно необходимости в них больше нет. Только бессмысленные риски. Внутри майора всё холодеет, как при резком погружении в ванну со льдом. Мало того, что его в любой момент могут выкинуть из собственного тела, получив полный контроль над ним, а его трещащее по швам сознание отправить смотреть наркоманские приколы, так ещё и конечности хотят отцепить. Заебись. В голове очень кстати всплывает образ новомодной игрушки, солдатика, которому можно менять части тела в зависимости от истории. Ещё год назад, разглядывая партию фигурок в витрине киоска, майору подумалось, что навыки креативного расчленения — явно не то, что нужно советскому ребёнку. К чему вообще такая правдоподобность? Интересно, если бы дети знали, что у игрушек есть чувства, швыряли бы они их об стену с весёлой жестокостью эксперимента ради. Этот солдатик слишком много думает пластмассовой башкой, самое время её открутить и поглядеть, что внутри. Нет, это слишком даже для него. Лучше смерть. Ошейник предупреждающе сжимается, диагностируя повышенный уровень стресса. — Идея отличная, но поехавший из нас двоих, конечно, я, — проводки осуждающе косятся на Сеченова через плечо агента. — Третий год не даёшь человечку помереть. Переписал личность, пересобрал тело, стёр жену к чертям, чтоб не мешалась, привязал к себе эмоционально и ещё чем-то недоволен. Пристрели ты его уже. Отдельные слова доносятся до Сергея словно через глухую стену. Он знает, что ХРАЗ тасует факты в складную для себя песнь, но с последним предложением согласен полностью. Обеими руками, пока они ещё при нём, за. — Как благородно. Думал, тебе нет дела до несчастных судеб людишек, — мягкий голос вызывает лихорадочную дрожь по всему телу. — Или есть исключения из идеологии? Ревнует. Подсознательно Нечаев догадывался, но гнал эту мысль куда подальше. Величайший учёный, вождь нового мира ревнует его. Агрессивного, постоянно потерянного и лажающего агента. Причём ревнует к куску полимера, который сам же и дал. Майор не знает, что с этим делать. Был бы сообразительней, может и придумал план по манипулированию учёными, но он человек правды. Даже в стабильной ситуации лгать у него получалось из рук вон плохо. Зато старые друзья, чей бесконечный спор в очередной раз зашёл в тупик, наконец возвращают своё внимание к трясущемуся майору. Сеченов подтягивает его ещё ближе, почти укладывая на себя, чтоб дать расслабиться скованному организму. Проводки касаются давящего горло ошейника, предпринимая безуспешную попытку пролезть под ним. — Сильно сжимает? Нужно ослабить? — Сеченов старается заглянуть в мутные полуприкрытые глаза агента, чтобы оценить его состояние. Нечаев протестующе мотает головой, закусывая нижнюю губу. От асфиксии плывёт сознание, а это именно то, что нужно ему сейчас. Ненадолго отключиться от пиздеца вокруг, сосредоточившись на ощущениях в теле. Тем более, они того стоят. Сеченов ускоряет темп, с восхищением творца наблюдая, как вздуваются накаченные мышцы ног. Нечаев отстранённо думает о том, что, если он что-то и может исполнять идеально, так это скакать на члене шефа. Запрокидывая голову назад в поисках ласки, майор чувствует, как шею атакуют с двух сторон. Справа горячий влажный язык проходится вдоль сонной артерии, а слева прохладные кончики проводов щекочут кожу под челюстью. Слишком нежно для такого как он. Так ласкают любимого человека, уж точно не провинившуюся псину. Не заслужил. Впрочем, это не мешает сходить с ума в объятиях академиков. — Пожалуйста, — агент давно усвоил, что просить о чём-то Сеченова в таком расположении духа — только зря сотрясать воздух. Его не за что поощрять или щадить, но молча терпеть он больше не в силах, — пожалуйста, Дмитрий Сергеевич… Сеченов толкается внутрь него всё жёстче, но пальцы, сжимающие член майора, продолжают лишь дразняще потирать уздечку. Стимуляций слишком много и чертовски мало. ХРАЗ легонько бьёт током ладонь Сеченова, однако тот лишь отпихивает провод, как назойливое насекомое. Второй заход уже более настойчивый и требовательный. Не успокоится, пока своё не получит. Обреченно вздыхая, академик меняет руки местами, теперь правой удерживая майора за ошейник, чтоб удобно кусать шею и загривок, а другой обхватывая член. Не сразу сообразивший, что произошло Нечаев испуганно дёргается. Провода обвивают чувствительный орган, заставляя мышцы таза судорожно сокращаться. Агент протестующе хрипит, хватаясь за запястье Сеченова, но саму перчатку не трогает. Боится. Не хотелось бы начать обещанное лишение частей тела с члена. В конце концов, привыкнуть можно, пусть ощущения дикие, но если сосредоточиться на тепле ладони хозяина, то даже по-своему заводит. Вот только роль пикантного дополнения ХРАЗа не устраивает. Движение проводов завораживающе чёткие, выверенные, словно их обладатель планировал подобное развитие событий. Сжимают доящими волнами, совершенно не в ритм с толчками Сеченова, словно пытаясь насильно выкачать из полусознательного мужчины оргазм. Наглое усико проталкивается в уретру почти на сухую. Резко, болезненно, слишком похоже на ненавистные катетеры. Серёжа вскрикивает, но рот тут же затыкает ладонь, а ухо обдаёт горячим дыханием. — Тише-тише, сынок, будь умницей, потерпи немного. — Расслабьтесь, я не причиню вам вреда, товарищ майор, только удовольствие. Обещаю. Нечаев не может определить чья реплика злит его сильнее, поэтому просто бессильно хнычет в широкую ладонь, подёргивая ногой. Движения проводка и правда скоро становятся приятными, если опустить ощущение непрерывного мочеиспускания. Стимуляция простаты с двух сторон быстро выводит Нечаева на уровень «жалко стонущее подобие человека», и это, блять, тоже злит. Как будто он не сложнее головоломки-замка на дверях предприятия. Стоит разбирающимся людям нажать в нужных местах, и вот он уже весь ваш, открытый на распашку. Берите, что хотите, добро пожаловать. Академик перехватывает его подбородок, поворачивая лицом к себе. Короткие волоски колют пальцы. Давно надо было сбрить, но эта небрежная бородка так идёт его суровому образу громилы. Мимолетное касание губ. Осторожное, словно Сеченов только вспомнил, что в его руках живое существо, способное ощущать боль. Целует глубоко, вкладывая всю бурлящую внутри страсть, обиду и похоть. Нечаев пытается отвечать, несмотря на то, что и так едва дышит. Получается неловко, но чувственно. В голову опять лезет глупая мысль: так целуют любовников, а не расходный материал для опытов. — Ты до неприличия красив, знаешь об этом? Поверить не могу, что когда-то собирался тебя отпустить. Этот поганый мир не достоин слёз моего мальчика, я почти позволил ему сломать тебя снова. Ну же, не смотри так жалобно, теперь всё будет хорошо. Ты там, где должен быть, больше не надо бороться, не надо сопротивляться, всё позади. Обещаю, я хорошенько позабочусь о твоем красивом теле и добром сердце, — сбивчиво шепчет Сеченов уткнувшись носом в висок. Он определённо не жалеет о своей безумной затее — завлечь в их игру Захарова. Острые комментарии стоят состояния, до которого они могут довести агента совместными усилиями. Ничего не соображающий майор одобрительно мычит. Пусть делают с ним что хотят, на всё согласен, лишь бы продолжали. Лишь бы не бросали на растерзание подкрадывающемуся безумию. Самые унизительные и мерзкие фразочки поехавших учёных не сравняться с ужасом абсолютной тишины. Как-то после очередного всплеска эмоций, Сеченов запер его в крошечном изоляторе, где залитый между стенами полимер не пропускал ни звука, ни света. Он не знал, сколько провел там времени, может пятнадцать минут или несколько суток, помнит только, что очнулся сидящим на полу, намертво вцепившимся в мокрую от слёз штанину хозяина. Голова покоилась на коленях профессора, тело содрогалось в рыданиях, судорожные всхлипы эхом расходились по площади зала. Сеченов ласково гладил питомца по волосам, мурлыкая под нос какой-то привязывающийся мотив. Его мягкий глубокий голос был маяком среди бушующего шторма. Серёжа желал лишь вечно внимать ему, пока буря в мозге окончательно не утянет его в непроглядную тьму. Только бы не оттолкнули, лишь бы не забрали последний проблеск надежды. Нечаев теряется в ощущениях. Инстинкты кричат: схватить и оттянуть ошейник, передавивший горло, чтобы окончательно не потерять сознание. Он знает, самостоятельно ослабить не получится, но попробовать хоть что-то. Замученный интенсивными ласками член пульсирует, требуя разрядки. Туда ему тоже наверняка себе дороже соваться. Учёные люди знают как лучше. Это головокружительное чувство полной беспомощности. Даже будучи прикованный стальными фиксаторами к операционному столу, он ощущал больше свободы, чем в руках этих мужчин. Остаётся только лихорадочно поглаживать запястье Сеченова, словно моля хозяина о милосердии. К счастью, будто заметив критическое состояние агента, Сеченов насаживает податливое тело на себя последние несколько раз, и замирает, с довольным рычанием изливаясь внутрь хнычущего мужчины. В то же время проводки, пережимающие член майора, расслабляются, позволяя, наконец, кончить. Сперма выплёскивается сразу за выскользнувшим усиком, и ХРАЗ самодовольно поглядывает диодами на дёргающегося в судорогах Нечаева. Пустота и эйфория в голове напоминают состояние в лимбо, но физиологическое удовольствие, поймавшее его в собственном теле, заземляет и одновременно подкидывает намного выше. Сеченов перехватывает майора под грудью, не давая свалиться на пол. Ошейник благополучно ослаб, освобождая доступ кислорода, но последние силы уже покинули обмякшее тело. — Ну-ну, не раскисай, вот так, молодец, ты отлично справился, я доволен. Сегодня можешь лечь у меня, только приведи себя в порядок. Мутным от слёз зрением Нечаев тупо глядит перед собой. В панорамных окнах закатное солнце окрашивает административные высотки-дворцы в ядерно-розовый цвет. Совсем как в мультике. Скоростные самолёты рассекают небо белыми полосами, оставляя шрамы на синеющей глади. Хоть бы на миг стать свободным, как эти огромные металлические птицы, и унестись в погоне за багряным светилом прочь от сгущающихся сумерек. Глупый птенчик. Губы майора растягиваются в блаженной улыбке. Тело ещё трясёт, и по внутренней стороне бедра стекает что-то тёплое, но он отчего-то уверен, что шеф не будет злиться на него сейчас. — Как поживает ваше воздержание от людской похоти, Харитон Родионович? — Взяло обеденный перерыв, чтоб трахнуть твоего драгоценного мальчика. Туше. Довольные собой академики откладывают давние обиды, наслаждаясь разделённой трапезой. — Славно вышло, но в следующий раз воспользуемся столом, — бормочет Сеченов, разминая затёкшую спину. — И наручниками, — докидывает ХРАЗ, припоминая едва не вырванное усико. По громадному залу эхом разносится тяжёлый стон Нечаева и следующий за ним тихий смех.