Дьявол не такой чёрный, каким его рисуют

Когда он шёл по коридору, ни одна живая душа не позволяла себе отвернуться. Когда он, сверля людей своими изумрудными глазами, держа в одной руке, увешанной побрякушками, жестяную банку с какой-то популярной газировкой, скучающе опускался на подоконник, закинув длиннющие ноги в тёмных широких штанах, оставался совершенно один не только на этом некрепком сооружении под окном, но и в радиусе метров пяти. В столовой не появлялся. В спортзале тоже. И ничего, казалось, сверхъестественного то не делал, но людей почему-то отталкивал. Возможно, виной тому ненавистный ко всему живому взгляд, а, может, один интересный случай, произошедший пару лет назад. И сейчас, шагая тяжёлыми кроссовками по дешёвому паркету, Антон смотрит вперёд, слегка сощурив зелёные глаза. Смотрит, но не видит, пропуская ненужные (все) телодвижения у него на пути. Опустив одну руку в карман, другой привычно держит излюбленный напиток, от которого, если честно, его уже воротит. Два года назад, поступая на желанную тогда профессию журналиста, Шастун зашёл за ним в небольшой, но довольно дорогой магазинчик, расположенный через дорогу от университета, где продавец – творец цен, задрал стоимость жалкой жестяной банки чуть ли не в три раза. Парень, одной ногой уперевшись в стену, облокачивается на неё, прислоняясь затылком к прохладному бетону. Мрачные стены, выкрашенные в серый, мышиный цвет, белые высокие потолки, пара скамеек – всё, что наполняет этот безвкусный холл. Шастун выдыхает и прикладывается губами к холодной банке. До начала пар минут пятнадцать. Поправив кучерявую чёлку, пацан прикрывает глаза, даря возможность тяжёлым векам немного отдохнуть. В голове никаких мыслей, хоть перекати-поле для разнообразия пусть пролетит. Ничего. Посторонние шумы сливаются в один сплошной гул, который заполняет разум, сдавливая голову со всех сторон. Отвратительно. Момент. Кто-то со всего размаху впечатывается в стоящего парня, крепко прикладываясь ему в бок острым локтем. — Извини, брат, не заметил, — парень-первокурсник, светловолосый и до жути конопатый, широко улыбается. Все замирают. Коридор погружается в давящую тишину, заставляя парнишкину улыбку дрогнуть, а вскоре и совсем исчезнуть. Антон разлепляет веки и, медленно поставив на ближайшую скамейку нагретую газировку, подаётся вперёд, хватая парня за грудки. Конопатый, поджав яркие губы, ёжится в стальной хватке изящной окольцованной руки. Зеленоглазый как можно ближе притягивает к себе испуганного студента, расположив их лица на одном уровне. Выдыхает ему в лицо приглушённым сигаретным дымом, смешанным со сладкой водой, и, оголив белоснежные зубы, заставляет паренька покрыться мурашками. — Ещё раз, и я заставлю тебя выцарапывать извинение себе на лбу, пока не научишься ходить аккуратнее, — обжигающий шёпот проходится по испуганному, побелевшему лицу. Антон поднимается, слабо толкая конопатого в грудь, но этого достаточно для того, чтобы ватные ноги подкосились, и парень оказался на скрипучем паркете. Кучерявый забирает несчастную газировку и, окинув всех присутствующих ледяным взглядом, отправляется в аудиторию. Мартовское солнце довольно обманчиво. Сейчас оно запускает свои щекочущие лучи в лекционный кабинет через большое круглое окно, заставляя студентов жмуриться, прикрываться ладошками и даже, несмотря на нарушение этикета, бейсболками, стараясь спокойно продолжить конспектировать монотонную речь преподавателя. А затем, выходя на улицу, ты понимаешь, что солнце – тот ещё наёбщик, и три градуса по Цельсию тебя в этом убеждают. Бегло водя по тетрадке гелиевой чёрной ручкой, Антон старается улавливать посыл старого бородатого препода в смешных, круглых очках, который то и дело запускает руку в карман своего нелепого клетчатого пиджака и достаёт оттуда не менее нелепый цветастый носовой платок, чтобы протереть свой такой же нелепый широкий нос. Видимо, беднягу мучает аллергия. А Шастуна мучает он. На этом и сошлись. Вообще, в неосознанные семнадцать лет парень, практически не раздумывая, выбрал журфак, ведь с русским языком у него проблем никогда не было, английский знает в идеале, а прочитать что-то из литературы – вообще херня вопрос. Поэтому, сидя перед ноутбуком в тот вечер, Антон рассматривал университеты и вузы, в которых есть хоть какой-то намёк на бюджетные места. И нашёл. Сдав экзамены на высшие баллы, он, не раздумывая и даже не советуясь с самым дорогим ему человеком – бабушкой, подал документы в местный центральный университет, где по окончании сезона успешно прошел вступительные и мог с гордостью говорить всем, что этого места он добился лишь своим умом. Выходя из душной аудитории, пацан плетётся на выход. Пара физ-ры с ненавистными одногруппниками – совсем не то, чего просит душа, поэтому сейчас он думает лишь о том, как бы поскорее оказаться в тесной маршрутке номер четыре, где уже знакомый водитель как всегда поинтересуется антоновским самочувствием, получая в ответ скупую улыбку и пресловутое «спасибо, пойдёт». На самом деле, поездка в общественном транспорте – особый ритуал. В эти пятнадцать минут Шастун расслабляется, позволяет себе окунуться в омут собственных мыслей, жмурясь каждый раз, когда снова и снова его тараканы приводят к «тому самому», вещая отвратные картинки. Приложив банковскую карту к терминалу, парниша, кивнув водителю, спрыгивает на низкий тротуар, опускает руки в карманы широкой поношенной толстовки и плетётся по полусухому асфальту, где последние куски таявшего льда рьяно борются за существование. Совсем не весенний ветер пронизывает насквозь, заставляя Антона ёжиться, плотнее вжимаясь в собственные плечи. Недолго думая, парень запускает руку в карман джинс, великоватых ему размера на два, и, вынув смятую голубую пачку, выуживает оттуда тонкую сигарету, помещая её в зубах. Во втором кармане находит зажигалку, подкуривает, пропуская сизый дым через лёгкие. Дорога до дома не отнимает много времени, лишь слегка утомляет, поэтому, подходя к дому, кучерявый уже еле передвигает длинными ногами. Роется в кармане, выуживает ключи с брелком человека-паука, фыркает, ведь давно уже хотел проститься с этой безделушкой, и, приложив усилия к тяжёлой двери, вваливается в обшарпанный подъезд. В нос сразу же врезается запах сырости, затхлости, дворовых кошек и пыли. Ни о каком лифте и речи идти не может, если живёшь на пятом этаже. Антон вздыхает от безысходности предстоящей кардио тренировки, медленно переступает со ступеньки на ступеньку. Пару раз спотыкается, залипая в одну точку перед собой, матерится и снова продолжает путь. Доставив своё бренное тело до квартиры, по привычке прикладывается двумя тонкими пальцами к пыльному, украшенному мерзкой паутиной дверному звонку, заранее зная, что ему не откроют.