Скоро осень, за окнами август,
От дождя потемнели кусты,
И я знаю, что я тебе нравлюсь,
Как когда-то мне нравился ты.
Когда люди и полицейские вбегают в помещение, тишина исчезает. Игорь стоит в укрытии под кучей старых тряпок, не смея пошевелится или издать хоть какой-то звук. В голове совсем пусто, лишь шаги знакомого ему дяди Феди отдаются в черепной коробке гулко, отдаленно, где-то на периферии сознания. Так же, как отдавался выстрел пистолета в папину грудь. Так же, как хрипы любимого им и его папой дяди Юры.
Кровь расцветает на мальчишеской щеке красивым цветком, смешиваясь с текущей, пока что по инерции соленой слезой, дождевой водой. Она холодная совсем и немного утихомиривает боль. Дядя Федя трясет его за плечи, что-то кричит, но это не имеет значения. В глазах самого Прокопенко стоят слезы. Странно как. Осознание смерти доходит не сразу.
Посреди комнаты лежат два трупа. Один — Константин Гром — майор милиции, герой Санкт-Петербурга, лежит с окровавленной футболкой, простреленный пистолетом. Из кармана выглядывает свое оружие и пачка дешевых сигарет. Пятна крови еще расползаются по уже грязно-бордовой футболке стремительно, как бы говоря о том, что спасти не получится. Слишком много
воды крови утекло.
Второй — коллега, убийца, жертва — Юрий Смирнов, сотрудник милиции под прикрытием. На шее расцветают лиловые синяки от пальцев, лежащего рядом тела. Пустой «беретт» лежит чудь поодаль от ледяной окровавленной руки. Длинные волосы выбились и торчат неровно, а голубые глаза остались открытыми, и смотрят куда-то в потолок.
В ворохе купюр сотен тысяч бумажек теплилась последняя любовь этих двух, пока ими не принимаемая. Две мужские руки крепко сцеплены, переплетены пальцами. Юра попросил прощенья перед смертью обоих.
***
—
Юр, ну че ты лезешь под руку, а? Обожжёмся ведь, — одергивает товарища старший Гром.
Промозглая осень за большущим окном наступила внезапно, а в Громовской берлоге совсем холодно. Еда на сковороде, а Игорь с Игнатом на улице — бесятся, орут. Мальчишки дали время остаться им наедине.
—
Кость, ты что такой смурной? — шепчет Юрий на самое ухо, впиваясь щетиной в щеки. Играется.
Потрескивает масло на сковороде, кипит чайник. Юра плюхается на стул около стола, рассчитанного на двоих, достает помятые карты из кармана брюк и начинает тасовать.
***
В морге пытались расцепить их руки, но тщетно. Так и кремировали.
Хорошо, что все-таки не похоронили. Не оставили лежать сотнями дней под толстым слоем сырой земли, будучи разъединенными, гнить и отдаваться червям.
Сожгли их вместе, со всеми вещами. Прах обоих придали ветру, может унесет он их поближе к "Диснейленду" какому-нибудь. Игоря не пустили на формальные похороны, сколько он не бился, не кричал. Сколько не умолял в слезах пустить его в отдел милиции.
В ворохе купюр сотен тысяч бумажек теплилась последняя любовь этих двух, пока ими не принимаемая. Две мужские руки крепко сцеплены, переплетены пальцами.
Юра попросил прощенья перед смертью обоих, и Костя его простил.
