Проблемки с законом

Телефонный звонок врывается в сон противной настойчивой мелодией. Алена открывает глаза, щурится от света экрана, кажущегося слишком ярким в темноте комнаты. Она рада бы сбросить и послать всех на хрен — второй час ночи, но звонит Виктор — прямое начальство, — и это может быть что-то важное. Где-то в душе ворочается слабая надежда на возможный выходной. — Алло? — Ален, прости, что бужу, но ты в участке нужна срочно. Швец проводит по лицу. Выходной, да? — До утра не подождет? На фоне слышен чей-то голос, спрашивающий про фотоаппарат. — Тут Горбачёва твоя. Сонливость спадает моментально. Сашка была головной болью всего отдела. Куча мелких проступков — от нарушений комендантского часа и рисования граффити на стенах домов до прогулок по заброшенным фабрикам — их район раньше был промзоной, а так же слухи про торговлю наркотой. Ее повесили на Швец, прошлой весной выпустившуюся из училища. Конечно, все лучшее новеньким. Алена не знает даже, сколько за прошедшее время она пытался вправить семнадцатилетней девушке мозги, раз за разом жалея и просто в очередной раз отпуская его без каких-либо штрафов. Если бы это было обычное нарушение — ее бы не вызывали сейчас. Что-то случилось. Алена холодеет. Неужели Саша переступила ту черту, когда уже простым выговором не отделаться? Вскакивает почти с разложенного дивана. — Она в порядке? — спрашивает у все еще висящего на связи Виктора. А голос взволнованный. Виктор фыркает, говорит что-то в сторону от динамика. Алёна разбирает только «сутенер». Опять, видимо, была облава на ночных бабочек. — Все с ней хорошо, жива-здорова. Сидит в обезьяннике, тебя ждет. — Что произошло? — Швец застегивает джинсы, прижимая телефон плечом к уху. — Она… короче, приезжай, сама это увидеть должна, — Виктор отключается, создав еще больше вопросов. Алёна тихо матерится сквозь зубы.  Натягивает кофту с длинным рукавом, куртку, хватает ключи с тумбочки. К участку приезжает спустя минут пятнадцать. На пропускной у нее даже не спрашивают удостоверение, охранник машет рукой, мол, иди уже быстрее. Алёна ускоряет шаг. Перед ИВС останавливается, поправляет немного растрепанные со сна волосы, берет у дежурного ключ. — Что там с Горбачёвой? Дежурный хватается в приступе смеха за живот, вытирает слезы в уголках глаз. — Это что-то с чем-то просто. Легкая паника, захлестнувшая после звонка Виктора, немного отступает. Алёна заходит в комнату, и на секунду замирает в шоке, пытаясь поверить, что она точно не уснула после ночного звонка. Потому что это действительно похоже на какой-то бредовый сон. Саша сидит на деревянной скамье, закинув скрещенные ноги в выемку решётки. Ноги в колготках-сеточке. В джинсовых шортиках, которые, кажутся чересчур которткими. Саша ещё пару секунд стоит, не понимая толком, проснулась она или нет. Решает, все же, что это реальность. — Горбачёва, на выход. Обе проститутки смотрят на нее с ненавистью. — А мы? Алена сгребает клетчатую ткань рубашки Саши у той на загривке, и малолетняя нарушительница смотрит на нее как кот, которого за шкирку взяли. — А я по делам несовершеннолетних. Девушка, сидящая у дальнего угла, вскакивает. — А я несовершеннолетняя! Алёна запирает дверь перед её носом. — Пошли, совратительнтца недоделанная. Саша обиженно скрещивает руки на груди, ничего, впрочем, не говоря. Заходит в кабинет Алёны как к себе домой, садится сразу на стул. Швец ставит электрический чайник, лезет в нижнюю часть шкафа с огромным количеством папок. Достает из него свою футболку которая даже с их разницей в росте будет длиннее её шорт и джинсы. Кладет стопку Саше на колени. — Переодевайся.. — смотрит на лицо достаёт пачку влажных салфеток — и это тоже всё смывай. Саша кивает молча, разворачивается, и, прижимая одежду к груди, выходит из кабинета. Алена немного зависает на ягодицах, обтянутых джинсой с торчащими светлыми нитками по краю. Смотрит на бланк, что на столе лежит, заполненный наполовину размашистым почерком Виктора. Взяли на точке, во время облавы на представительниц самой древней профессии. Качает головой, встает к закипевшему чайнику, наливает две чашки: себе чабрец и яблоко с мятой для любительницы мяты. Ставит на противоположную сторону стола желтую с котом, изрекающим фразу про ненависть к понедельникам. Саше больше всех из четырёх кружек нравится именно эта — постоянно берет её, если возможность предоставляется. Саши довольно долго нет — Швец успевает заполнить до конца бланк, чай успевает немного остыть. Саша заходит, молча садится на стул, греет пальцы о кружку. Алена снимает куртку, протягивает её через стол. Саша благодарно кивает. Молчание затягивается. — Мне интересно только одно: ты действительно рассчитывала, что тебя кто-то снимет? Саша откидывает слегка мокрую челку на бок, смотрит с раздражением. — А может и да! — Швец приподнимает бровь. Саша утыкается взглядом в колени, бурчит сердито, — да в карты я проиграла. — Проиграла. В карты. — Да он шулерил! — А ты, можно подумать, не шулеришь. Саша обиженно скрещивает руки на груди, отворачивается. — Десять минут стоять осталось, а тут легавые подъехали. Те, кто поопытнее, сразу смекнули и свалили, а я даже не сразу поняла, что произошло, в себя пришла, а уже в машине сижу. Саша допивает чай, ковыряет ногтем царапинку на столе. — Не вызывай мать, а? Пожалуйста. В другой раз позовешь ее. Ну пожалуйста. Я сама за нее распишусь где надо. Алена вздыхает тяжело. — Стыдно? Саша теребит язычок молнии. — Да ничего мне не стыдно, — а щеки покраснели. Алена зевает, трет шею, придвигает по столу бумажку с ручкой. — Вот здесь распишись, от себя и от матери, и на обороте то же самое. Пошли, горе ты мое луковое. Дежурный прощаясь, кивает на Сашу. — Забираешь? — Ага. Заводит мотоцикл, достает из багажника два шлема — на любимом иногда застежка заедает, вот она и таскает второй. На улице прохладно, с неба капает какая-то противная морось. Алена радуется, что натянула впопыхах кофту с длинным рукавом, потому что заставлять Сашу снять кожаную куртку, в которую она кутается, было бы кощунством. — Тебя до дома? Она мотает головой. — Я сказала, что у друзей останусь. Алена кивает, газует, когда Саша садится позади и обхватывает руками талию. Открывает замок, пропускает Сашу вперёд. Та долго расшнуровывает кеды, вешает куртку на крючок возле зеркала. — Завтра тебя специально в шесть утра разбужу. — Сама не проснешься, — говорит Саша, поворачиваясь к стенке лицом. «И то верно», — думает Алена. Половина третьего уже. — Хоть чему-нибудь научилась? Саша обиженно сопит, когда Алена выдергивает из-под ее головы любимую подушку, подсовывая другую. Не из жадности, а так, из желания повредничать и хоть в чем-то отыграться за сегодняшнюю ночь. — Никогда не играть в карты с тем, кто имеет репутацию хорошего шулера. И не играть на желание, сначала его не выслушав. Швец закрывает глаза, перетягивает себе одеяла побольше — Саша себе почти все забрала. — Ну хоть что-то. Засыпает моментально. Саша пинается во сне, Алена отрывает немного испуганно голову от подушки. Горбачева — юная нарушительница закона — спит как ребенок, обняв подушку в светло-голубой наволочке. Алена хмыкает, переворачивается на бок и опять засыпает. На этот раз до утра. *** Три недели проходят относительно спокойно — Сашу приводят в участок всего один раз. Алена думает, что та наконец-то взялась за ум — выпускной класс как-никак — но что-то подсказывает ей, что это лишь затишье перед бурей. На мысль об этом наводит здоровенное изображение тигриной морды в одном из переулков, мимо которого Алена ездит на работу. Она догадывается, кто автор, но, как говорится, не пойман — не вор. Хотя, возможно, Саша притихла из-за осенней прохлады. Дни сырые, серые, и листва почти догорела на клене под окном кабинета, а вечера — сонные, тяжёлые, однообразные. Алена никому и ни за что не признается, что она скучает, совсем немного, по Сашке.  В конце сентября она прислала в сообщении ссылку на видео про кота в полицейской фуражке; Алена отправилв в ответ улыбающийся смайлик. — Ты Какая-то скучная, — говорит Юля, выпуская в воздух сизую струйку дыма. Алена затягивается, пожимает плечами, делает полшага к стене — с крыши летят крупные дождевые капли, так и норовя сбить уголек.  Ещё в июле, после очередного задержания Саши она не выдержала — пришла к Юле за советом. Она являлась психологом. Пусть криминальным, умеющим выводить на чистую воду насильников и убийц, но психолог. — Что с Горбачёвой не так? Юля накрутила тогда на палец короткую прядь рыжих волос — всегда так делает, когда задумывается. — Бунт. Протест. Подростковые закидоны. Желание покрасоваться перед друзьями. Крик о помощи. Банальная глупость. Что угодно. Я не могу сказать так сразу. Алена попросила побеседовать с ней при следующем задержании — кто знает, какие тараканы живут в светловолосой голове. Такое поведение — отчасти мазохистическое — вызывает все же некоторые сомнения в ее адекватности. Хотя, где-то в глубине души, Швец ещё тогда поняла, что Саша делает все это от отчаяния, будто кричит, только не словами, а поступками. Алена слишком хорошо знает это чувство и желание сделать что угодно ради хоть какой-то иллюзии свободы. И знает, что можно слететь с тормозов.  Случай выдался меньше, чем через неделю — Сашу поймали на очередной ночной прогулке, в самом конце комендантского часа. Алена нарочно долго заполняла бумаги, выходила из кабинета, а потом привела Юлю, едва успевшую зайти в участок. — Я не знаю, как с тобой бороться. Говорить с тобой будет сегодня она, а не я. Закрыла за собой дверь, вышла на заднее крыльцо здания, закурила. В душе грызлись лёгкие сомнения: не самый правильный шаг — заставлять человека раскрываться фактически насильно, но она действительно не знала тогда, что ей делать. Юля вышла из кабинета минут через пятнадцать задумчивая и серьёзная. Кивнула на диванчик в коридоре в зоне отдыха — громкое название кулера, фикуса и кресел, стоящих возле окна. Я думала сначала, что она сирота, — Саша подняла на неё глаза — она по началу тоже так считала. — А у нее оба родителя живы. Только она им нахер не сдалась. Вообще, она совершенно нормальная, умная очень, кстати. Была бы среднячком — после девятого ушла, а раз и остаться до одиннадцатого решила, и экзамены сдала отлично — совсем не дурочка. Ей… как бы человеческим языком-то сказать… тепла не хватает. Алена одергивает ворот формы — на улице, несмотря на утро, уже градусов двадцать пять.  Но фразу про тепло она понимает отлично. — То есть… если показать ей, что на нее не всем плевать, она возможно перестанет все это вытворять? Юля пожимает плечами. — Кто его знает. Может быть. Алена благодарно кивает ей — Юля помогла понять ей кое-что важное: Саша ведет борьбу. В первую очередь сама с собой. Возвращается в кабинет, где Горбачева сидит на стуле, буравит стол взглядом. Алена подписывает документы, указывает, где подписать. — За опекуна тоже распишись сама. Сможешь? Саша поднимает удивлённый взгляд. — Мать не надо звать, чтобы она меня забрала? Алена смотрит на слишком взрослый взгляд семнадцатилетнего подростка. Саша падает. Фигурально, метафорически, конечно, но падает. Алена знает, что у этого падения есть всего два исхода и три пути выхода. Первый — упасть и разбиться, второй — зацепиться за что-нибудь или отрастить себе крылья. Саша сама выдергивает себе перья, безвольно опуская руки, отдаваясь упругим потокам бьющего воздуха. Полет может и нравиться в какой-то степени. Но закончится он плохо. И все рано или поздно это понимают. Да и понимали с самого начала, делая первый шаг с обрыва.  Есть третий вариант, проверенный, надёжный, но требующий отдачи — принять руку помощи. Алена в то июльское утро протянула её. И Саша, недоверчиво глядя, протянула дрожащую руку в ответ, цепляясь, замедляя хоть чуть-чуть свой разрушительный полет. — Никогда, слышишь, никогда больше не подпускай ко мне эту сумасшедшую бабу, ладно? — пробурчала немного смущенно Саша, а потом широко улыбнулась на утвердительный уверенный кивок. Алена знала теперь, что ей делать. *** Алена устало кладет ключи на тумбочку, не снимая ботинок и куртку, падает на неразложенный диван лицом вниз. Лежит долго, задремывает кажется даже, выпадает из реальности. Поднимается, когда стрелки часов переползают отметку полуночи. Лениво размышляет о том, что надо хоть поесть и разложить диван. Идет в душ, потом ставит чайник, переодевшись, наконец в домашнее. Пьёт чай, мажет масло на хлеб — сил нет даже разогревать что-то из замороженных готовых продуктов. В тишине резко раздается звонок. Тревожное чувство, грызущее изнутри уже несколько дней подряд, передавливает грудную клетку, мешая дышать. Саша. — Ален, я похоже попала. Алена опускает недоеденный бутерброд на стол. Голос Саши испуганный, сдавленный, а дыхание громко отдаётся в динамике — прерывистое, дрожащее, как если бы она куда-то бежала. — Где ты? Алена вскакивает со стула, мечется по квартире, пытаясь натянуть куртку и ботинки одновременно, потом выдыхает. Надо собраться. Паника — самая опасная вещь. Вытаскивает из ящика кобуру с пистолетом. — Склады заброшенные знаешь? Я в третьем, который к заводу ближе всего. Алена закрывает дверь трясущимися от волнения руками — ключ не попадает в замок с первого раза. — Я буду минут через семь. Продержишься? Саша молчит пару секунд, сопя в телефон — то ли перепрятывается, то ли выглядывает из укрытия. Хотя, где можно спрятаться на старых заброшенных складах? — Да, куда денусь? — молчит пару секунд, но Алена слышит, как она сглатывает тяжело, даже сквозь шум своих быстрых шагов по лестнице. — Или нет. Идут вроде. — Я уже скоро буду, — говорит Швец, заводя мотоцикл. Расслабленность и усталость, всего четверть часа назад делавшие все движения как бы замедленными, теперь отступают совершенно на холодном воздухе. Мысли проясняются. — Держись, — скидывает вызов, закидывает телефон в карман куртки, срывается с места, защелкнув шлем — какое же счастье, что застежка не подвела. Едет настолько быстро, насколько это возможно, выжимая из мотоцикла максимум скорости. Пролетает перекресток на последних секундах жёлтого светофора. В голове почти пусто — только кровь в висках стучит. Она должна успеть, должна предотвратить катастрофу личного масштаба. Тормозит резко, срывает шлем с головы, кидает его прямо на сидение, выдергивает ключи. Пролезает через отходящий металлический лист забора, исписанного матами, забегает на склад — амбарный замок давным-давно сорван. Вытаскивает пистолет, потом кричит громко, четко: — Полиция! Незаконное проникновение на частную собственность! Всем оставаться на своих местах! — а сама поднимается по пыльной бетонной лестнице. Под ногой хрустит шприц. Слышен топот двух пар ног, громкое «Менты, валим!», и Алена убирает пистолет в кобуру. Она и не собиралась пускать его в ход — потом могли бы быть проблемы, она ведь не при исполнении. В зале сквозь пыльные, мутные, частично выбитые стекла не проходит почти никакого света. Но Сашу она видит. Светлая куртка почти светится в синеватой темноте. Саша лежит в самом углу, держится за бок, и Алена в несколько больших шагов быстро пересекает разделяющее их расстояние. Опускается осторожно на колени, трогает за плечо. Горбачева криво улыбается разбитыми губами. — Ты и правда пришла. — Сильно тебя? Саша пытается привалиться к стене, да только тихо мычит от боли. Алена помогает ей присесть, облокотиться спиной. — Попинали немного только, да в рожу пару раз двинули. Ты очень быстро приехала, метеор прямо, — Саша хмыкает, тут же хватается обеими руками за левую часть груди на десяток сантиметров ниже сердца, откидывает голову назад, а на глазах от боли навертываются слезы. «Что-то с ребрами», — тут же понимает Алена. Все-таки курсы медицины он посещал не зря. — Можно я? — кивает на Сашину грудную клетку, и та отрывает руки, опуская их на грязный пол. Алена осторожно расстегивает куртку — всю грязную, с тёмными отпечатками ног прямо на животе — а пальцы подрагивают от злости на тех, кто это сделал. Задирает футболку, хмурится от вида кровавых синяков — сиренево-алых, почти черных в темноте, — кладет руку на ребра, слегка надавливая — Саша тут же шипит, охает, перехватывает за запястье, не позволяя давить сильнее. — Саш, в больницу надо. Горбачева дышит с лёгким присвистом сквозь сжатые зубы, по-прежнему вцепившись короткими ногтями в Аленино запястье. — Оклемаюсь. Сейчас посижу и пройдёт само. Алена только качает головой: повезло, если в ребрах только трещина, а не перелом. — Давай на улицу выйдем, а там посмотрим. Саша кивает, обвивает руками наклонившуюся Алену за шею, закусывает разбитую губу, шумно через нос выдыхает. Пока они спускаются по лестнице, Алена судорожно пытается вспомнить, есть ли в багажнике ее мотоцикла влажные салфетки. К моменту, когда они выходят со склада становится совершенно ясно: без скорой не обойтись. Пока вызванная машина едет, она стирает кровь с лица Горбачёвой. — Что произошло вообще? Саша смотрит на свою руку, лежащую на ладони Алены, пока та водит салфеткой по сбитым костяшкам — ещё и обороняться пытался. — Я пришла место для граффити подыскать, а эти идиоты подумали, что я на их точке наркоту толкать собралась. И спрашивать не стали, тут же в машину запихнули, сюда привезли, а я смыться смогла. Ненадолго, время выиграть только, — Саша молчит пару секунд, глядя на красно-синие блики на стене соседнего дома — скорая подъезжает уже. — Спасибо. Я не знаю, как бы меня отделали, если бы не ты. Алена улыбается краешком губ. — Хорошо, что мы телефонами обменялись на крайний случай. Саша кивает, смотрит на асфальт. — Спасибо. Правда спасибо. Я думала, что сдохну там. Алена качает головой. — Я бы не допустила. *** В больнице на Алену накатывает запоздалый страх: а что если бы она не успела, не смогла бы ничем помочь, что если бы Саша и вовсе не позвонила? Ее трясет, пока Саша находится в кабинете рентгена, трясет и когда приезжает ее мать с документами в зелёной папке. Мария пожимает ее руку, благодарит за относительно целую дочь, и только тогда Алену немного отпускает. Все обошлось. У Саши легкая трещина в девятом ребре и множество гематом, но в целом она в норме. Алена провожает Горбачевых до выхода, дожидается такси, закуривает, когда они уезжают. Напряжение спадает, уступая место тупой измотанности. Снится ей что-то мутное, тревожное немного, а под самое утро внезапно сон становится радостно-спокойный.