Проблемки с законом

Саша притихла, но Алена уверена, что совсем ненадолго — только до тех пор, пока до конца не заживут ребра. Она каждые несколько дней пишет смс, спрашивая о здоровье Горбачевой, и получает неизменный ответ: «Уже лучше, спасибо». Тишина пустой квартиры выматывает похлеще усталости от работы. За окном творится что-то совсем неприятное — снег, перемешанный с дождём, лужи с хрустким льдом по утрам и промозглая серость. На мотоцикле ездить уже нельзя, и Алена ходит теперь пешком, промерзая до самых костей — воздух влажный и колкий. Забегает сестра, и, сетуя на ее неспособность к самостоятельной жизни, готовит огромную кастрюлю супа (где только она её откопала вообще?) и котлеты. На четвертый день Алена выбрасывает это все со спокойной душой — нужно было учесть, что она живет одна, и много в принципе не ест. Хотя что-то домашнее кушать было приятнее, чем все те полуфабрикаты, которыми Швец питается обычно. Алена подолгу не может уснуть на разложенном диване, даже несмотря на то, что специально тренируется в зале по два часа, приходя домой включает телевизор для фона и сидит, бездумно куря в открытое окно. Пусто. И одиноко. Алена немного злится на себя за свое почти подростковое поведение и лёгкую меланхолию, смотрит на Виктора исподлобья, когда тот, шутя, говорит, что Швец усмирила-таки Горбачеву. Алена не рассказывает про тот ночной звонок и про трещину в ребрах. Без Сашиного сарказма и наглой ухмылки в участке скучновато. Юля, прислонившись к стене, смотрит на затянутое тяжелыми сизыми облаками небо тоскливо, устало. — Зима почти, — как-то грустно изрекает она, и Алена только кивает. Крупные хлопья снега тают, касаясь буроватой жижи на земле. Хочется уже какой-то определенности — надоело всем болтаться где-то посередине. Или осень, или зима. Или метафорическая спокойная радость солнечных дней, или гроза, разрывающая небеса будней. Или Саша берётся за голову и начинает учиться, исправляясь перед взрослой жизнью, или она опять стабильно раз в неделю сидит в участке. Но это Алена выговаривать никому не собирается. Пока Швец идет от участка до дома под оранжевым светом уличных фонарей, пальцы так и сжимаются в желании достать телефон и написать Горбачевой. Это Алена даже не хочет анализировать — и так слишком все странно, куда уж ещё страннее все делать? Алена приходит домой и подолгу смотрит в белый потолок, слушая оглушающую, пожирающую изнутри и облепляющую липкой плёнкой со всех сторон, тишину. Последняя неделя ноября знаменуется долгожданным морозом — а вместе с ним и скользкими тротуарами, постами о скором новом году во всех социальных сетях, и приводом Саши в ментовку. Она тихо здоровается, садится на стул и кладет сцепленные в замок руки на колени. Тоже, что ли, осень так на нее влияет? Алена ставит перед ней чашку, и замечает дрожащие пальцы. Нет, тут дело не в осени совсем. Произошло что-то. Алена старается отметать мысли о том, что Саша сама нарвалась на посещение участка. — Ты понимаешь, что если бы ты просто по улицам шаталась, то на тебя бы и внимания никакого не обратили? А так ты на детской площадке курила. Саша кивает, глядя совершенно пустым взглядом в угол кабинета. У Алены что-то сжимается в груди. Горбачёва прикрывает челкой лицо, еще больше, чем обычно, отводит взгляд. Будто прячет что-то. Алена заполняет бумаги все, протягивает раскрытую руку через стол. Саша понимает сразу, вытаскивает из кармана полупустую пачку сигарет, вкладывает ее в ладонь Швец, чуть касаясь запястья. А пальцы по-прежнему дрожат. И не от холода совсем. Алена смотрит на Сашу, закусившую губу, вздыхает, проводит рукой по затылку. — Дедушке звонить? Саша мотает головой едва заметно. — Я у родителей должна была остаться. Он расстроится, что не… вышло, — и по-прежнему отворачивается, пряча правую половину лица. Алена встаёт из-за стола, присаживается на корточки перед Сашей, берет за челюсть двумя пальцами, поворачивает голову, откидывая волосы. Саша смотрит на свои руки, не отрываясь, ничего не говоря. На скуле красный след, как от сильной оплеухи, и царапина глубокая, какая бывает, когда бьют рукой с кольцом. Алена встает и выходит из кабинета, берет в столе Кристины перекись и пластырь, медленно возвращается, давая Саше время. Нарочно громко идет по коридору, сообщая о своём приближении. У Саши глаза покрасневшие, как если бы она их терла сильно, и ресницы светлые слиплись. Алена долго обрабатывает царапину — совсем уж несерьезную, если быть честным, перекисью, налепляет пластырь аккуратно. — Расписывайся и пойдём домой. Мне десять минут до конца смены осталось. Идут молча, пряча руки в карманах. — Голодная? — спрашивает Алена, вытаскивая из шкафа чистое полотенце и огромную застиранную футболку с каких-то сборов. Саша неопределённо мотает головой. — Я в душ, ты пока или сама поешь, или сообрази нам чего-нибудь, — Саша опять кивает, потухшим взглядом пялясь на стену. Алёна выходит минут через десять, вытирая волосы полотенцем. Саша стоит возле плиты, медленно шевеля лопаткой над сковородкой. Алена заглядывает ей через плечо — вчерашние макароны с яйцами. Достает из кухонного шкафчика две тарелки. И едят молча. Саша гоняет макаронину по тарелке, по-прежнему глядя пустым, убитым совершенно взглядом. Относит в раковину пустую тарелку, берет футболку и полотенце с дивана. За то время пока она моется, Алена успевает разложить диван. — Спокойной ночи, — бурчит Саша, отворачиваясь к стенке носом. — Спокойной, — тихо отвечает Швец. Она хочет спросить, что случилось, хоть у неë и есть определённые соображения по этому поводу, но если Саша ещё не рассказала сама, то вызнавать что-то совершенно бесполезно. Саша ворочается, сбивает ногами простынь, сердито дышит, пытаясь улечься и уснуть наконец. Алёна в конце концов не выдерживает, поворачивается к ней лицом. — Саш. Горбачёва отрывает голову от подушки, убирает волосы с глаз. — Мешаю? Прости, пожалуйста. Я сейчас еще немного полежу, если не усну, то встану, чтобы тебе выспаться дать. Алёна вздыхает. Не в этом дело совсем. — Что произошло? Саша запускает пальцы в волосы, оперевшись на локти. — Долго рассказывать. С самого начала тогда надо. Красновато-серый свет из окна позволяет видеть достаточно, чтобы понять — Саша закусывает губу. — Так расскажи. — А сама в личном деле не прочитала ещё? — спрашивает отстраненно, будто это не о еë жизни речь идёт. Саша переворачивается на спину, вытягивает вверх руки, смотрит на бледную кожу. — Тогда за сигарету все выложу. Идет сделка? Алёна слегка хмурится. С одной стороны, не очень хорошо позволять Саше курить, несмотря на то, что она вполне может делать это и без неë, а с другой, — слишком велик соблазн узнать от Саши все. Всю еë историю. — Идет, — говорит Швец, опуская ноги на холодный пол. Саша подходит к окну вслед за ним, и футболка — та самая, огромная даже Алене, сползает с хрупкой Горбачёвой, оголяя плечо и тонкую ключицу. Швец дважды чиркает зажигалкой, поджигая сигарету сперва себе, а потом и Саше. Та смотрит на уголек несколько секунд, собираясь с мыслями. — Мой отец ушел от матери, когда она была на пятом месяце. Он вернулся уже почти перед моим рождением, и она приняла его обратно: то ли и правда любила, то ли понимала, что ребёнка не сможет одна вырастить. Только решила свою фамилию мне дать, я потому и Горбачева. Он иногда уходил — на день, неделю, мог и на месяц пропасть — мать тогда много плакала и пила, — Саша глубоко затягивается, прикрыв глаза. — Посылала меня, поколачивала понемногу, кричала, что ненавидит, что жалеет о том, что не сделала аборт, что я во всем виновата, что она с ним до сих пор вместе. А потом отец возвращался, и мы снова становились образцовой семьей, и все у нас друг друга любили, холили и лелеяли. До следующего его загула, — Саша стряхивает пепел в банку из-под кофе, переступает с ноги на ногу. Алена не перебивает, молчит, лишь кивая, боясь, что Саша закроется, если она произнесет хоть звук. — Когда мне было шесть, его поперли с работы, — Саша смотрит на руку, в которой нет наполовину докуренной сигареты, ковыряет большим пальцем край безымянного. — Он спился, а следом за ним и мать. Они начали бить меня, уже не лёгкие подзатыльники, а по-настоящему. Когда мне было десять, — Саша сглатывает, и глаза еë на секунду стеклянеют совершенно. — У мамы случился выкидыш. Она лежала и плакала несколько дней подряд. Я даже не знала, что так вообще можно. А отец потом напился и кинулся на меня. Кричал, что это я мать довела, что я во всем виновата, начал меня душить, — Саша тушит уже прогоревшую до самого фильтра сигарету. — Ален, дай ещё одну. Швец мотает головой, тушит свою тоже. Кивает на диван головой, закрывая окно. Сашу мелко трясет — то ли от холода, то ли от воспоминаний. Саша залезает под одеяло, даже не возразив. Сама помнит, что уговор был на одну сигарету. Продолжает, когда Алена ложится рядом. — Он меня на пол повалил, и душил, — Саша трет свою шею, как будто ему даже сейчас трудно дышать, как будто на тонкой белой коже смыкаются сильные пальцы. — У меня уже в глазах потемнело, а потом я резко в себя пришла от боли. Он мне на правую ногу своей наступил, и сам от хруста в себя пришёл. Встал, посмотрел на меня, и ушёл с кухни, — у Саши по щеке ползет слеза, и голос хриплый, срывающийся, надломленный совершенно. — Я долго лежала, пока голова кружиться не перестала, потом на ногу посмотрела — а там видно прямо, что кость в кожу упирается. Знаешь, состояние аффекта? Так вот, я из квартиры выскочила, начала в дверь к соседке барабанить. Я в тот день поняла, что меня там просто убьют. Достучалась, она дверь открыла, а я взяла и рухнула. В себя пришла уже в больнице, — Саша молчит, водит пальцем по простыне. — А потом были суды, тетки какие-то. Сначала хотели в детский дом, а потом дедушка их убедил, что сможет быть опекуном. У матери иногда крышу сносит — она отцу своему — дедушке — звонит, говорит, что хочет все исправить, просит меня к ней отпустить, мол, семью восстановить. И дедушка каждый раз ведётся. Я не говорю никогда, что сбегаю от них и всю ночь где-то брожу. Потому что все каждый раз повторяется снова и снова. Выпивают, кричат, бьют. А не пойти к ним не могу, дедушка и правда думает, что мы с ними вроде общего языка нашли. Алёна откидывает с чужого лица светлую челку, проводит большим пальцем по щеке, стирая слезы. — Мой отец погиб, когда мне было пятнадцать, — тихо говорит она, не узнавая своего голоса. — Машина сбила, на переходе прямо. Вечер был, папа с работы шёл. А тот козёл откупился. И ничего ему не было. По Саше видно, что она хочет сказать что-то о том, как он сожалеет, но не говорит - сама знает, что это никак не поможет и не утешит. Вместо этого спрашивает: — А чего тогда в полицию пошла? Алена невесело усмехается, жмет плечами. — Хотела, чтобы такое больше не повторилось. Или хоть, чтобы я могла этому воспрепятствовать. Они молчат долго, слышен визг шин на улице и далекий-далекий вой сигнализации. — Ален, можешь, пожалуйста… обнять? Я никак согреться не могу. Щвец обнимает Сашу крепко-крепко, чувствуя лёгкий запах табака от светлых волос. — Спи. Уже вставать скоро. Саша мычит, цепляется пальцами за ткань ночной футболки Алёны на груди, шмыгает носом пару раз и засыпает. Алёна проваливается в сон вслед за ней. Просыпается она от того, что Саша легонько трясет еë за плечо. Она уже одета, и телефон держит в руке. Я пойду, а то дедушка волноваться будет. Закрой за мной дверь, и ложись спать дальше. Голова мутная, а Саша в сероватом свете из окна кажется невозможно красивой. Хочется взять за тонкое запястье, потянуть на себя, и, зарывшись носом в светлые волосы, вдыхать их пшеничный запах, крепко прижимая девушку к груди. И не отпускать никогда. Саша проводит пальцем по ключице, рассеянно как-то глядя, закусывает губу. — Спасибо. За все спасибо. Я не знаю, что бы… спасибо тебе. И… поищи в интернете про фигурное катание. Это связано с тем, что я тебе вчера рассказала. Саша отходит, будто мираж исчезает, только дверь тихо хлопает. После почти бессонной ночи мир кажется медленным, неторопливым. Алёна лежит ещё какое-то время, лениво размышляя о словах Саши. Она сама занималась фигурным катанием. Давно, еще когда жила в Челябинске, до того, как отца перевели в Москву. Ей даже говорили, что у неë талант, но потом был переезд, обустройство на новом месте, да и до ближайшего катка было слишком далеко. Так и не стала Алёна фигуристкой. Она встаёт, закрывает дверь на замок, ложится обратно, беря с тумбочки телефон. Забивает «фигурное катание». Потом думает секунду, меняет запрос. «Фигурное катание Александра Горбачёва». Яндекс выдает видео и несколько новостных сайтов. Девченка — Саша — катается очень хорошо. Великолепно. Будто летает. Вот у кого на самом деле талант был. Алёна хмурится. Если уж такое было, то почему она бросила? Почему перестала, став тем, кто она есть сейчас? Сайт какой-то газеты пишет о десятилетней девочке, о надежде российского спорта. Это последняя запись. Даты сходятся с тем, что вчера рассказала Саша. Перелом, суды. После такой травмы долго восстанавливаться. Вот и ответ. Не только загубленное детство рвёт Горбачёвой душу на части, нет. Ещё и нереализованные мечты и амбиции. Алёне знакомо. До боли знакомо. Глаза слипаются, она отбрасывает телефон на сторону дивана, где спала Саша — простынь уже совсем холодная, будто и не было еë здесь вовсе. Алёна закрывает глаза, думая о том, что, возможно, они и так бы встретились. Только на льду, как соперники. Стали бы они так близки, как сейчас? Или ненавидели бы друг друга, проклиная преграду на пути к победе? Или желали бы друг другу удачи перед каждым прокатом, а потом разъезжались бы по своим домам, присылая сообщения о том, что скучают? У Алёны нет ответа на эти вопросы. Зато есть твердая уверенность в том, что им нужно было встретиться в этом мире. Снится ей Саша, опять Саша, которая стоит в сияющем костюме на льду, держа в руках золотую медаль.