Рисунки.

      Ёбанная Виолетта Малышенко.

            Я:

зай?

Кирюша: я убью тебя когда-то, Малышенко       Это Кирюша и она ненавидит меня, а моя задача — сделать так, чтобы ей было стыдно, мерзко и отвратно находиться рядом со мной.       Ненавижу ли я её? Безусловно.       Перестану ли я маяться этой хернёй и оставлю Кирюшу в покое? И не подумаю.

***

      Залетаю к ней в комнату в домашних шортах по колено и розовой футболке, на ногах зелёные кроксы и длинные белые носки. Открываю дверь нараспашку, держась за железную ручку и за дверной косяк.       — Солнышко, скучала? — чуть ли не падаю, подскальзываясь на своих кроксах.       — Сука, — только и кидает, прежде чем откинуть свою книгу на кровать и со скоростью света помчаться за мной.       Лечу по коридору нашей общаги, почти сбивая с ног какого-то парня с третьего курса. Залетаю в общий душ и пытаюсь закрыть дверь.       Но не тут-то было: Кирюша-то у нас мастером спорта, кажется, была. Сучка бегает быстро. Она чуть ли мне не наступала на пятки, грозясь порвать мои грёбаные зелёные кроксы.       — Малышенко, я задушу тебя прямо здесь, в этой сраной душевой, — прижала меня в одной из кабинок и взяла за шею. Такая чертовски злая.       — Кирюша любит БДСМ? У Кирюши фетиш на удушение? — улыбаюсь я, а самой становится трудно дышать. Чертовка крепко держит.       — И язык вырву, чтобы больше не называла меня так мерзко, — могу поклясться, если бы мы были в сказке, её бы нарисовали в облике огнедышащего дракона рядом со мной.       У нас с ней взаимность. Взаимно ненавидим друг друга. И каждую из нас, кажется, это устраивает.       — Вам не надоело ещё? Свалите, я душ приму, — о, Лизок. Что-то типа старосты у нас. Забавная девчонка с «Индиго» на шее, выведенным чернилами. Вот кто-кто, а она сыта по горло нашими с Кирой перепалками. — О Господи, Кира, отпусти её, я не собираюсь потом перед деканом отчитываться и объяснять, кто задушил Вилку.       И она послушалась. Лизу она слушает. Да мы все её слушаем, она что-то типа мамки у нас. Тебе плохо? Иди к Лизе. Некому выговориться? Иди к Лизе. Нужен совет? Иди к Лизе.       Она отпустила меня, а напоследок включила душ, чем вызвала мой визг, ведь вода была холодной. И громко топая босыми ногами ушла. Она даже не успела влезть в свои тапочки, прежде чем побежать за мной.

***

Я:

кирюш, можно вопрос?

Кирюша: нет.

Я:

а я всё равно задам

а ты чё, парней своих сама в жопу долбишь?

аххахахахаха

Кирюша: иди на хуй, Малышенко.

Я:

я на территорию хуёв не лезу

аххахпхахахахахахаха

вот это я гений

Кирюша: идиотка.

Я:

так долбишь или нет?

Кирюша: на хуй пошла.

Я:

я же уже отвечала на это предложение

Кирюша: что за шутки поганые?

Я:

лесбийские ты хотела сказать?

Кирюша: Малышенко, заблокируй меня, чтобы я тебя не видела.

Я:

так ты и заблокируй

Кирюша: так и сделаю.       Э, блять, да куда? Заблокировала-таки, сучка.

***

      — Кирюша, привет, — я бесцеремонно кинула свой портфель ей на парту.       — Убери свою торбу, — уже с самого утра злая.       — Кирюша, меня пора разблокировать, — уже уселась я рядом с ней.       — А ну встала отсюда.       — А ты выгони, — вот же чёрт! Кто меня за язык-то тянул?       Она меня, как ненавистную ей куклу, схватила за запястье и вывела с аудитории.       — Да ладно, всё, Кирюш, отпусти, — а она не слышит. Всё тянет меня за руку в направлении женского туалета, а затем швыряет в кабинку.       — Ты что за цирк устраиваешь, Малышенко? — и трясёт меня за плечи, больно ударяя об тонкие стенки кабинки, что я аж глаза жмурю.       — Ты же любишь такие концерты, — улыбаюсь, — да ладно тебе, Кирюш, я знаю, что тебе это нравится. Без меня тебе было бы скучно, — а она будто бы застыла, даже немного хватку на моих плечах расслабила.       — Да что ты несёшь, Господи? Я тебя ненавижу, — злится и снова сжимает мои плечи крепче.       — И это взаимно. Но знаешь, Кирюш, а вдруг у нас с тобой будет, как в этих сопливых книгах от-ненависти-до-любви? — улыбаюсь. Я знаю, как её раздражаю. Она меня тоже раздражает, но я так люблю смотреть на её негативные эмоции. Они у неё такие сильные и яркие.       — Фу, блять, ты чё мне раньше не сказала, что лесбиянкой оказалась?       — А ты чё, тогда бы раньше попросила тебе отлизать? — уже откровенно смеюсь, а она рычит от злости и с такой силой открывает дверь кабинки, что та невольно ударяется об другую. А я всё не унимаюсь, — да ладно, Кирюш, не красней, — кидаю ей в спину, — разблокируй меня и напиши, когда подрочить ночью захочется, — смеюсь.

***

      После зимней сессии всё поменялось.       Сама не могу понять, в какой момент со мной что-то пошло не так.       И с ней тоже.       И снова коричневые квадратики кафеля, что не ровно уложили рабочие в туалете нашего университета, что для моего тела стали уже, как родные, ведь я так часто на нём лежу: в сознании или без, вытирая кровь с него, или просто стараясь подняться.       Вот и сейчас я лежу уже не чувствуя почек, а меня всё продолжают гвоздить.       Это началось с тех самых пор, когда они узнали, что я не такая, как все, что я не нормальная, что я сломанная, что я лесбиянка.       Я и вправду не такая, как они: всё моё тело раскрашено незамысловатыми рисунками, что не несут в себе абсолютно никакого смысла; волосы мои спереди выкрашены в белый: всего две передние пряди; громкий смех мой абсолютно всех раздражает, а за глупые шутки я регулярно получаю; а ещё их раздражает то, что я никогда не плачу, не кричу и не стону от боли.       Вот такая вот я поломанная.       Я совсем не заметила, как они ушли: видимо потеряла сознание на какую-то минуту. Вижу на своей розовой кофте, посередине грудной клетки, отпечаток подошвы и говорю спасибо за то, что не сломали мне рёбра.       Поднимаю взгляд и вижу её — источник моих бед и раскрашенной тетради.       Кирюша очень поменялась: стала водиться с ребятами с третьего курса; волосы свои, что заплетала раньше в маленький хвостик на затылке с выбритыми висками, она каждое утро выпрямляет утюжком; губы свои всё время подводит коричневым карандашом, да ресницы красит.       Всё это время она наблюдала за мной, а затем не ушла со всеми, ведь она лично должна показать мне свою ненависть.       Она стояла ровно, сложа руки на груди, грубым ботинком с тракторной подошвой отстукивала какой-то ритм — ждала, когда я приду в сознание. Её губы были напряжены и сложены почти в трубочку, контур коричневого карандаша остался, а вот прозрачный блеск она слизала.       Подходит ко мне, садится на корточки и с отвращением берёт меня за грудки.       — Я тебя ненавижу, — только и выплёвывает мне в лицо, прежде чем, всё с таким же отвращением, откинуть меня обратно на эти грёбаные коричневые квадратики, что напоминают мне детский сад ещё при Советском Союзе.       Это Кирюша и она всё так же ненавидит меня.       Это Кирюша и она никогда меня не бьёт.       Это Кирюша и, кажется, она начинает меня интересовать всё больше.

***

      Я живу в одной комнате с Кристиной Захаровой: подружкой Киры. Она тоже состоит в этой шайке, что меня на дух не переносят.       Ещё осенью я жила в этой комнате одна, но после первой сессии ко мне подселили Кристину: до этого она жила с родителями где-то за городом, кажется. И если Кирюша меня никогда не трогает, то эта — не прочь лишний раз напомнить мне, что я лишняя, жертва несостоявшегося аборта, дрянь, погань и ещё очень много других мерзких слов, что по её мнению олицетворяют меня.       Я понятия не имею, чем ей так не угодила, где дорогу-то перешла. Возможно потому, что она ебаная гомофобка. Но хуже всего то, что с Кирюшей они становятся всё ближе и ближе. Боюсь, как бы она не попала полностью под влияние Крис.       Но один плюс всё же есть: Захарова живёт со мной, а это значит, что Кира у нас в комнате находится каждый день и я спокойно могу иллюстрировать её в своей потёртой тетради в клеточку.       Совсем не знаю почему вдруг резко захотелось мне рисовать — почему же спустя пять лет во мне снова пробудились художественные навыки. И совсем не понимаю почему именно Киру я взяла за объект, который можно иллюстрировать.       — Малышенко, чё ты там калякаешь всё время? — лёжа на ногах Крис, спросила у меня Кира.       — Просто пейзажи, — соврала. Да я не знаю, что со мной творится, ведь ещё недавно я бы спокойно ответила ей правду, а сверху ещё и подъебала бы. Совсем бесхребетной стала.       — А с каких это пор ты рисовакой заделалась?       — С тех самых, когда красивые пейзажи стала замечать, — для себя отмечаю, что говорю про неё, прикрываясь пейзажами.       — Вацлав Нижинский, блять, — громко смеётся Кристина.       — Он балет танцевал, никак не рисовал, — закатываю глаза и продолжаю срисовывать Кирюшу, что лежит на массивных ногах Захаровой, вместо подружки длиноволосой рисуя себя.       — Кирюх, а кто у нас был художником?       — Типа я шарю. Пикассо, блять, — и смеётся.       — Он не у нас был. Сама фамилия говорит, что он из-за рубежа, — на Кирюшу закатить глаза не могу. Не буду проявлять неуважение к ней.       — Мне ли не похуй? — а она совсем не стесняется показывать неуважение ко мне. Она не исправима. И я мысленно всё же закатываю глаза.       — Сегодня идём на третий? — этаж имеет ввиду Захарова. Это она обращается к Кире. А что на третьем этаже? Парни.       Я давно поняла для кого Кирюша глазки рисует: для Вани, что учится на втором курсе. Он высокий и достаточно симпатичный парниша. При деньгах. В общагу приезжает на своей машине, дабы оторваться немного от родителей. Ещё он вроде как порядочный, воспитаный — полная противоположность настоящей Кире.       Настоящая Кира — не та, что губки подрисовывает, да скулы контурирует.       Настоящая Кира — именно та, что виски каждый месяц выбривала; что хвостик маленький на затылке заплетала; что бежала за мной босиком по всему общежитию, чтобы нагнать и дать люлей за «пидорские шуточки» — так она их называла.       С настоящей Кирой было весело.       Настоящая Кира показывала настоящие эмоции.       — Иду, — поднялась рывком с коленей Захаровой и упёрлась на локти, смотря на неё. Иш смотрите, как оживилась.       — Тогда иди малюй свой свисток, — пускаю смешок. А раньше бы ржала до коликов в животе.       Я тоже не настоящая.       — Дура, — смеётся и бьёт Кристину легонько по плечу, — давай тебе подрисую?       — Ага, да сейчас, — с сарказмом отвечает.       — Тебе каким? Светло-коричневым или тёмно-коричневым? — улыбается сидя на коленях.       — Алым, блять.       — Как же жаль, что у меня нет такого цвета, — показушно обиженно произнесла Кирюша. Сейчас встанет с кровати, усядется на подоконник и возьмёт маленькое карманное зеркальце. Повернёт голову на уличный свет и начнёт подводить коричневым карандашом и без того пухлые губы. По окончанию, наденет облягающую тонкую кофточку, что будет выделять и подчёркивать её грудь, и чёрные джинсы. Покрутится около зеркала и надухается блядским том фордом, что с запахом табака и ванили.

***

      Мне кажется, что они находятся в комнате надо мной. Гупот ног от танцев слышен прямо над моей головой: вроде на ней пляшут. Музыка разносится по всей общаге, не давая спать. Наша жирная злобная консьержка заболела, на смену ей поставили парня лет двадцати. Он сейчас тоже отжигает на третьем. Мне кажется, там собралось всё общежитие: собрались все, кроме меня.       Ещё в школьные года, я была номером один на таких пьянках. Меня всегда приглашали одну из первых. Некоторые даже говорили, если меня не будет, то вся колбасня превратится в скучные посиделки.       Я понимаю, что пытаться сейчас уснуть — гиблое дело, но я не знаю, что мне ещё делать. Я человек сам по себе очень болтливый — натура такая, но тут, в этом университете, мне не с кем говорить. Тут я изгой типа. Может пойти к Лизке?       Я так испугалась, когда кто-то открыл дверь. Привстала на локти и попыталась разглядеть человека перед собой. Мои глаза округлились, когда я высмотрела в свете луны Кирюшу.       — Следующая комната, — кинула я и вновь улеглась на бок, кутавшись в одеяло.       — Что? — пьяно переспросила, но всё так же стояла около двери.       — Твоя комната следующая, — поясняю я и даже не смотрю на неё. А она подходит к моей кровати и садится где-то на уровне моих согнутых коленей. Гладит по голове и вглядывается в моё лицо, немного наклонив голову набок.       Я поворачиваюсь всем корпусом на спину и стягиваю чуть одеяло. Мне становится жарко.       — Я к тебе, — тихо отвечает и продолжает своё дело. Но я всё же убираю её руку с моей головы.       — Пойдём я тебя просто уложу, Кирюш, — хорошо, что в темноте, что окутала общажную комнату, она не видит моих красных щёк.       — Я в состоянии, Виолетта, — ну да, в состоянии она, конечно. Наклоняется к моему лицу и щекочет своими пепельными короткими волосами. — Сделай мне приятно, — шепчет прямо в губы.       А я и рада.       Правда рада была бы это сделать.       И знаете что? Я сделаю это. Плевать я хотела на её чувства и состояние, точно так же, как она плевать хотела на мои.       Перехватываю её за талию и укладываю на кровать, откидывая к чертям собачьим это тёплое одеяло. Сквозь тонкую чёрную кофточку чувствую тепло её тела. Думаю, её щёки сейчас точно такие же красные, как и мои. Только вот понять не могу — от алкоголя, от возбуждения или от смущения. Понять не могу и то, почему она пришла именно ко мне, поэтому бесцеремонно задаю ей этот вопрос:       — Почему ко мне пришла? — держа её всё в том же положении, смотрю в глаза. Мои уже совсем привыкли к темноте и я вижу эти два омута чётко.       — Разблокировать — я тебя не разблокировала, а вот предложением твоим решила воспользоваться, — таки помнит всё.       — Мне казалось, тебе мерзко находиться рядом со мной       — Ты права. Но просто сделай своё дело. Давай же, пока я пьяна, — не хочет помнить этого завтра.       — Я сделаю так, что ты будешь помнить свой самый яркий оргазм до конца своих дней, ну или пока старческий склероз не сожрёт твой мозг, — вытаскиваю её кофту из пояса джинс, что подвязаны к талии кожаным ремнём. Задираю до шеи и она поднимает свои руки, позволяя мне снять её. Резко проскальзываю тонкой тканью по её голове, портя идеальную укладку.       Она холодные руки кладёт мне на щёки и хочет вовлечь в поцелуй. Не позволяю ей. Нет, не хочу её целовать.       Смотрю в глаза и расстёгиваю пряжку ремня. Она свои закрывает, руки всё так же оставляет на моих щеках. Снимаю металлическую пуговицу с петли и веду собачку ширинки вниз. Она бёдра свои приподнимает, чтобы я сняла грубую джинсовую ткань с её ног.       Глаза не открывает, а я правую ногу её сгибаю в колене и целую внутреннюю часть массивного бедра.       Кирюша громко дышит, ртом воздуха стараясь зачерпнуть больше. Губы время от времени облизывает, заменяя свой прозрачный блеск на слюну. От её карандаша, чем были подведены бледно-розовые губы, не осталось ни следа.       Она не знает, куда деть свои руки, поэтому находит им применение в моих волосах.       Я продолжаю целовать её бёдра и решаю оставить гематому, что будет образована в результате разрывов подкожных кровеносных сосудов, прямо возле тазовой косточки. Она не смеет возразить. Сейчас ей слишком хорошо.       Стягиваю её чёрные бразильянки, пальцами невесомо касаюсь пока веду нежную ткань вниз. Она, опираясь на локти, привстаёт и пытается вынуть с железной петельки крючок, что держит её, такой же чёрный, бюстгальтер. Помогаю ей с этой задачей и она снова падает на спину.       Целую её шею, потом ключицы, веду причмокивая губами ниже: к груди. Мои руки находятся по обе стороны от её талии, а она их замкнула вокруг запястья своми. Целую её посредине грудной клетки: туда, где берут начало её рёбра. Веду ниже поцелуями по животу, а она его втянула так сильно, что кажется, внутренняя слизистая сторона её живота ударилась и прилипла к позвоночнику, и останавливаюсь целовать ниже пупка.       Кирюша громко выдохнула и перестала сжимать мои руки, а я поднялась к её лицу и, улыбаясь по-блядски, засунула средний и указательный пальцы себе в рот, смачивая их слюной, а затем, высунув язык, убрала их от своего рта, оставив блестящую ниточку слюны.       Всё так же улыбаясь, смотрю ей в глаза, а сухой рукой снова сгинаю её ногу в колене, но уже не для поцелуя. Я аккуратно отвожу её в сторону и свои мокрые пальцы приставляю к её влагалищу. Клитор игноририрую полностью: ей хватило прелюдий. Аккуратно ввожу в неё пальцы и наблюдаю за реакцией: глаза свои она закатила, а рот расплылся в лёгкой улыбке.       — Смотри на меня, Кирюша, — своей рукой, что до этого держала её колено, я обхватываю её подбородок, слегка задирая ей голову. И она меня слушает, тёмные глаза свои, что в цвет её карандаша для губ, устремляет на меня, а руками снова хватается за моё лицо.       Не позволю.       Не позволю ей целовать.       Я пальцами в ней двигаю набирая всё больше темп. Она старается как можно лучше приглушить свои стоны. Правильно, ведь нам не нужно, чтобы кто-то узнал, что Кирюша трахается с поганью.       Глаза свои она всё же закрывает, да руками рот себе зажимает. Я знаю, что ей чертовски хорошо, но мне-то мало.       Свободной рукой начинаю круговыми движениями стимулировать клитор, вызывая искры в её глазах. Даже сквозь закрытый её рот прорываются мычания, что являются, задушенными собственными руками, стонами.       И она кончает.       Достигает блядского пика.       Ноги её дрожат, а в уголках глаз собрались слёзы.       Ей хорошо.       Ищу где-то на полу её чёрные бразильянки и натягиваю, пока её ватное тело лежит у меня на кровати почти засыпая. У себя в шкафу нахожу большую футболку и натягиваю на неё.       — Вставай, отведу тебя в твою комнату, — а она молчит. Молчит и делает то, что я ей говорю.       Я хватаю её вещи с пола и, придерживая её за талию, вывожу из своей комнаты.       Живёт она с какой-то кучерявой девушкой, что сейчас осталась этажом выше развлекаться дальше.       Одной рукой отодвигаю её одеяло в сторону и сажаю её на свежее голубое постельное, что она постелила совсем недавно: запах от него свежий исходил. Тряпьё её кидаю в шкаф, кажется, попала куда-то на третью полку, и оставляю её отдыхать.

***

      — Малышенко, пойдём заберёшь свою тряпку, — она нагнала меня в коридоре, когда я шла в душ с банным полотенцем на плече.       — Да ладно, Кирюш, оставь себе. Она ещё должна пахнуть мной, — улыбаюсь и подмигиваю ей, пока она держит меня у покрашеной стенки нашего тёмного коридора.       — Вот именно, она блядски пахнет тобой, — сквозь зубы.       — Да ладно, мне не жалко, Кирюш, носи на здоровье, — она хватает меня за руку и, словно мамочка в детский сад ведёт своё непослушное чадо, завела меня в свою комнату.       Я стояла около двери, пока она схватила мою футболку и кинула прямо мне в лицо.       — Лучше бы ты так кидала на меня свои вещи, пока раздевалась бы передо мной, — смотрю прямо в глаза, а она злится.       — Завали, Малышенко, — ничего не ответив, я развернулась на пятках и ушла по своему запланированному направлению.       Не интересует.       Не интересно сейчас ругаться с ней.

***

      И всё изменилось.       Всё изменилось после того, как все узнали, что я Кирюшу рисую — если быть точнее, то рисовала. Я больше этого не делаю. Не интересно. И нет, это не из-за того, что шайка тупоголовых здоровяков узнали об этих рисунках. И меня совсем не интересует то, что где-то за углом нашего общажного коридора они будут ожидать меня.       Не интересует.       И она больше не интересует. Кажется…       Но каждую ночь она приходит ко мне. И я не вправе её выгнать, оттолкнуть.       Кирюше и так херово, я это знаю. Херово ей от того, что понимает к кому же её всё-таки влечёт. И ей плохо от этого, я знаю. И она знает, что глазки и губки подкрашивать не имеет какого-либо смысла, потому что ей больше не интересно красоваться перед парнями.       За рисунки мои она ничего не говорит — может и не видела их вовсе. Мы с ней в принципе ни единым словом не перекидываемся. Мне не интересно слушать её. Мне не интересно слышать её голос. Но меня пугает то, что она, кажется, хочет.       Кирюша постоянно льнёт ко мне: хочет обнять или тянется раз за разом к губам. Отрезаю это её желание. Убиваю это в ней.       Я не хочу.       И как я и говорила, меня поджидали в тёмных коридорах. Вся грёбаная братия собралась. Совсем не понимаю по каким понятиям живут эти люди, ведь кричат, что их воспитала улица, но на улице толпой одного не пиздят. Блядские подонки тыкали мне в лицо грёбаными рисунками и сами раскрашивали меня в те цвета, что позволяет природа: синий, фиолетовый и жёлтый.       Они сломали мне руку. Клянусь, она была вывернута в другую сторону. Я жмурила глаза и впервые стонала от боли. Проклятая тетрадь валялась в метре от меня и этот блядский голубой цвет резал мне глаза.       Кирюша зашла тихо. Я впервые заметила беспокойство, что бушевало в её глазах. Она подняла меня, придерживая за плечо, а дальше отвела в свою комнату и вызвала скорую. Мне тогда наложили гипс и подвязали руку верёвочкой из бинта, что перекинута была через шею.       Уже прошло несколько дней, я немного свыклась с гипсом и у меня много чего стало получаться делать одной рукой — благо, левую сломали.       После того, как Кира мне помогла в тот день, она больше не приходила ко мне. Да мне этого и не надо было.       Но она всё-таки решила напомнить мне о своём существовании. Не то, чтобы я о нём забывала когда-то.       Она заходит тихо и садится ко мне на кровать. Я сижу поперёк, облокотившись на холодную стену. И только сейчас я замечаю, что она держит в руках мою тетрадь. Кира сидит тихо, по правую сторону от меня и листает рисунки. Я молча наблюдаю за ней, а затем она встаёт и идёт к моему столу. В шухляде какое-то время роется и наконец находит чёрный маркер, тот, что спиртом отдаёт, потому что перманентный. Она садится обратно и склоняется над моей поломанной рукой. Аккуратно придерживает гипс и что-то пишет на нём.       — Рисуй меня чаще? — зачитываю в голос её писанину, что жирными чёрными буквами выведена у меня на белой ткани в сеточку.       — Пожалуйста, — шёпотом добавляет и приближается к моему лицу.       Я знаю, что она хочет меня поцеловать, но снова ждёт моего разрешения. Помнит, что я никогда не позволяла ей.       И я позволяю.       И кажется, у меня снова просыпается интерес к ней. Наверное, он никуда и не пропадал.       Тогда что же проснулось во мне с такой бешеной силой? Что-то, от чего в животе возрасло чувство тревоги и органы сделали блядский кувырок-переворот.