Scars soul

      Делаю резкий вдох и сжимаю челюсти. Скальпель прокалывает кожу живота. Я снова лежу на нашем обеденном столе и смотрю на замысловатый узор на побеленных медных плитках потолка. Я знаю, что там ровно пятьдесят два квадрата. Я лежал на этом гребаном столе уже столько раз, что давно сбился со счета. Вероятно, больше раз, чем я сидел здесь для приемов пищи. Эта комната используется только тогда, когда отец пытается произвести на кого-то хорошее впечатление, поскольку это официальная столовая. Но обычно мы здесь не едим.       Кровь стекает по моему боку на пластиковый брезент. Когда отец разрезает кожу этим контролируемым, плавным движением, жжение от нанесенных ран заставляет мое тело покрыться потом и дрожать. Я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на своем дыхании, замедляя сердцебиение и заставляя мышцы расслабиться.       — Почему мы здесь, Чонгук? — деловой голос отца сбивает мое дыхание, как он и предполагал.       Потому что ты садист, которому нравится резать своего ребенка за какую-то предполагаемую ошибку, которая каким-то образом позорит наше имя?       Режущее движение прекращается, хотя скальпель все еще остается в коже, и отец смотрит на меня. Мне не нужно смотреть на него, чтобы знать это. Я сейчас, что угодно бы отдал за дозу фентанила или морфия, но поскольку я регулярно проверяюсь на наркотики, то не могу их получить. Да и привилегию на обезболивающие у меня отняли много лет назад, когда мне было тринадцать или около того. Тогда отец давал мне их в последний раз. Но сейчас я хотя бы не прикован к столу, так что это уже что-то.       Кто знал, что быть сыном всемирно известного пластического хирурга означает быть его подопытным кроликом? Повезло мне, черт возьми. Почему он не мог просто избивать меня, как обычный жестокий, нелюбящий отец? О, наверное потому, что он не хочет повредить свои драгоценные руки.       — Чонгук! — отец выкрикивает мое имя, и я заставляю себя сосредоточиться на его вопросе.       Что я сделал на этот раз?       Ничего. Я был вынужден переехать в этот гребаный Сиэтл и играть в хоккей вместо того, чтобы посещать Бостонский университет. Мог ли я просто сказать ему отвалить от меня? Конечно, но тогда бы моя наивная младшая сестра стала его следующей жертвой. Она слишком милая, это уничтожит ее. Эта невинная девушка — единственное светлое пятно в моей жизни. Она должна погрязнуть во всем этом дерьме.       И вот я снова здесь, на его гребаном столе, на теле появляются новые шрамы, которые уже и так разбросаны по коже. Это последний раз, когда я лежу на этом столе в этой комнате. В следующий раз меня будет отвлекать новый потолок для изучения и незнакомые звуки.       — Это напоминание о том, что произойдет, если я выйду за рамки дозволенного, — мой голос ровный, лишенный всяких эмоций.       Он продолжает свой разрез, видимо, оставшись довольным ответом. Скальпель исчезает спустя какое-то время, и мое тело с облегчением растягивается по столу, мышцы немного расслабляются. Я знаю, что отец еще не закончил, он собирается зашить все то, что осталось после его махинаций. Но на секунду воздух в легких трепещет, глаза закатываются и начинает кружиться голова.       Я не буду паниковать. Я не буду паниковать. Я не буду паниковать.       Мое тело пытается взять верх, позволить инстинкту самозащиты включиться и вытащить меня отсюда, но я не могу. Не могу дать инстинкту надо мной и моим телом контроль.       Укол иглы заставляет меня зашипеть, а следующее за ним скольжение нити заставляет мое тело снова напрячься. Все мышцы напрягаются от этого процесса. Это — худшая часть. Ощущения, которые я испытываю от нити, проходящей через мою плоть, выворачивают мой желудок. Желчь подступает к горлу, а во рту скапливается слюна. Начинаю задыхаюсь от следующего стежка, желудок сжимается, и я немного выгибаю спину.       — Чонгук. Контроль. — мой отец не поднимает глаз, просто бросает мне слова. Он всегда ожидал от меня совершенства во всем. Может быть, потому что я его точная копия? Я часто пугаюсь из-за этого, несмотря на то что я хоккеист и, очевидно, намного крупнее его. Может, мне нужна татуировка на лице, чтобы люди перестали сравнивать меня с ним? Он на двадцать лет старше меня, но об этом никто никогда не догадался бы. Он выглядит намного моложе своего возраста. Как будто мой брат.       Мне удается вытерпеть оставшиеся стежки без рвоты, отец убирает кровь, накладывает повязку на рану, и я наконец могу скатиться со стола. Свою футболку, аккуратно сложенную на сиденье стула, я хватаю прямо так, не выдвигая сам стул. Надеваю футболку, начиная чувствовать себя лучше, когда шрамы оказываются прикрыты.       Мы должны выглядеть идеально. Всегда. Прятать грязную правду за улыбками и одеждой, за спокойным, в какой-то мере небрежным, тоном голоса. Ничего не должно выдать всей правды.       Отец убирает свои хирургические принадлежности, пока я занимаюсь дезинфекцией пластикового листа, что всегда лежит поверх столешницы, и на котором остается моя кровь. Затем я складываю его и убираю. Это наш ритуал после подобных процедур. Это случалось так много раз за эти годы, что я стал делать все машинально, даже не задумываясь о том, что именно делаю.       Как только столовая приведена в порядок, отец провожает меня до двери и заключает в объятия, как он всегда это делает.       — Спасибо, — слова срываются с моих губ без раздумий, потому что именно этого от меня и ждут. Это то, чему меня учили.       — Если бы ты вел себя хорошо, мне не пришлось бы причинять тебе боль, Чонгук. Я просто хочу самого лучшего для тебя. Ты станешь звездой Национальной Хоккейной Лиги, если будешь сосредоточен. Я делаю это только для тебя, — его слова прозвучали бы тепло и даже ободряюще для стороннего наблюдателя, но для меня они были насквозь пропитаны лицемерием. Он пытается показать всем, какой он отличный отец, оправдывая свое жестокое обращение. Ведь он всего лишь делает меня лучше, верно?       На протяжении многих лет некоторые люди пытались помочь мне, но их либо запугивали, чтобы заставить замолчать, либо они исчезали, просто молча уходили. Первым человеком, который пытался мне помочь, была моя мать. Вскоре после того, как Джихё пошла в детский сад, в наш дом вломились. Тогда я вернулся в этот дом из школы, но вместо матери застал полицию и судмедэксперта, над уже остывающим трупом матери.       Теперь я оставляю те немногие воспоминания, которые у меня сохранились о ней, покидаю школу первого дивизиона, которую я выбрал для игры в хоккей в колледже, чтобы попытаться получить другое предложение в Сиэтле. Потому что именно оно ближе всего отцу. Я мог бы выбрать любой колледж или университет. Я один из лучших защитников в истории юниорского хоккея, скоро стану историей колледжа, но от меня ожидают, что я возьму и поменяю свои планы в мгновение ока по одному только требованию.       Творите чудеса, танцуя с дьяволом.