Любовь моя

— Пора, — сказала профессор Макгонагалл. — Пожалуйста, выходите из замка следом за своими деканами. Гриффиндорцы, за мной. Все покинули свои скамьи почти в полном мол­чании. Во главе колонны слизеринцев Ада заме­тила Слизнорта, одетого в величественную изумруд­но-зеленую мантию с серебряным шитьем. Да и про­фессора Стебль, декана Пуффендуя, она никогда еще не видела так чисто одетой: ни единого пятнышка не сидело на ее шляпе. Посильнее обхватив за локоть Фреда, Ада продвинулась за толпой. В вестибюле они обнаружи­ли мадам Пинс, стоявшую рядом с Филчем, — она в густой черной вуали до колен, он в стареньком черном костюме и галстуке, от которого веяло на­фталином. Выйдя из парадных дверей на каменное крыль­цо, заметили Гарри. Направляются они к озеру. Теп­лый свет солнца ласкал его лицо, пока все безмол­вно следовали за профессором Макгонагалл туда, где были рядами расставлены сотни стульев. Посе­редине ряды разделял проход, а перед самым пер­вым возвышался мраморный стол. День выдался са­мый что ни на есть прекрасный, летний. Половину стульев уже заняли люди самые не­обычайные — старые и молодые, кто в сильно по­ношенном, кто в щегольском платье. Большинства их Ада не знала, но были среди них и знакомые, в том числе члены Ордена Феникса: Кингсли Брус­твер, Грозный Глаз Грюм, Тонкс, чьи волосы чудес­ным образом превратились в ярко-розовые, Римус Люпин (он и она держались, кажется, за руки), мис­тер и миссис Уизли, Билл, которого осторожно поддерживала Флер, а сразу за ними Фред, Ада и Джордж в куртках из черной драконовой кожи. Здесь были и мадам Максим, занявшая сразу два с половиной стула, и Том, владелец «Дырявого котла», сквиб Арабелла Фигг, и волосатый басист из волшебной группы «Ведуньи», и водитель автобу­са «Ночной рыцарь» Эрни Прэнг, и мадам Малкин, торгующая в Косом переулке мантиями, и еще ка­кие-то люди, которых Ада знала только в лицо — бармен из «Кабаньей головы» или волшебница, во­зившая по «Хогвартс-экспрессу» тележку с закуска­ми. Присутствовали и замковые привидения, едва различимые в ярком солнечном свете, увидеть их можно было, лишь когда они шевелились, нереаль­но мерцая в сверкающем воздухе. Гарри, Рон, Гермиона и Джинни уселись в конце одного из рядов, ближе к озеру. Люди перешепты­вались, отчего казалось, будто легкий ветерок воро­шит траву, однако громче всего звучало пение птиц. Толпа продолжала разрастаться; появился Не­вилл, помогавший усесться Полумне. Направляясь к передним рядам, мимо прошел Корнелиус Фадж — лицо жалкое, в руках его обыч­ный зеленый котелок; следом Ада увидела Риту Скитер и с отвращением отметила, что ее пальцы с крас­ными ногтями привычно сжимают блокнот; а за­тем — близнецы и Ада жалобно простонали —на глаза попалась Долорес Амбридж с притворно горестным выражением на жабьей физиономии, с черным бар­хатным бантиком на отливающих сталью кудряш­ках. Заметив кентавра Флоренца, застывшего, точ­но часовой, у кромки воды, она дернулась и поспе­шила занять место подальше от него. Наконец расселись и преподаватели. Ада уви­дела Скримджера, который с мрачным и достойным видом сидел в первом ряду рядом с профессором Макгонагалл, и подумала: так ли уж сожалеет министр да и все эти важные шишки о смерти Дамблдора? Но тут заиграла музыка, странная, неземная, и Ада, забыв о неприязни к Скримджеру огляделась по сторонам, пытаясь понять, откуда она доносится. Не только она — многие беспокойно вертели головами, отыскивая источник музыки. — Вон там, — шепнула Гарри на ухо Джинни. И тогда он увидел их: в нескольких дюймах под поверхностью чистой, зеленоватой, просвеченной солнцем воды хор водяного народа, жутко похо­жего на инферналов, пел на странном, неведомом ему языке. Мертвенно-бледные лица певцов были подернуты рябью, вокруг плавали лиловые волосы. От музыки у Ады волосы встали дыбом, однако не­приятной она не была. Музыка ясно говорила об ут­рате и горе. И, глядя в нездешние лица певцов, все понимали, что уж они-то, по крайней мере, о ги­бели Дамблдора горюют. По проходу между стульями медленно шество­вал Хагрид. Лицо его блестело от слез, он безмолвно плакал, неся в руках, как сразу понял Гарри, тело Дам­блдора, завернутое в темно-фиолетовый с золотыми звездами бархат. От этого зрелища горло сда­вила острая боль; странная музыка и сознание того, что тело Дамблдора находится от них так близко, казалось, на миг лишили летний день всякого теп­ла. Рон побелел, выглядел потрясенным. На колени Джинни и Гермионы падали слезы. Что происходит впереди, Ада ясно не видела. Вроде бы Хагрид осторожно опустил тело на стол. Потом отступил в проход и трубно высморкался, за­служив несколько возмущенных взглядов, одним из которых наградила Хагрида Доло­рес Амбридж. Тем временем музыка смолкла, и каждый ­обратил взгляд к мраморному столу. Маленький человечек с клочковатыми волосами и в простой черной мантии поднялся на ноги и встал перед телом Дамблдора. Лишь отдельные слова долетали поверх сотен голов. «Благородство духа»... «интел­лектуальный вклад»... «величие души»... — все это мало что значило для Ады. К Дамблдору, которого знала она, слова эти почти никакого отношения не имели. Слева донесся тихий плеск, и Поттер увидела, что водяной народ повысовывался из озера, чтобы тоже послушать прощальное слово. Затем движение среди деревьев. Кентавры... Они тоже при­шли проститься с Дамблдором. Из-под деревьев кен­тавры не вышли, но Ада видела, как они тихо сто­ят, опустив луки и глядя на волшебников. И, сидя здесь, под жарким солнцем, Поттеры вдруг совершенно отчетливо увидели, что рядом с ним сто­ят люди, которым они были необходимы: мать, отец, крестный и Дамблдор; каждый был полон решимос­ти защитить их, однако теперь с этим покончено. Теперь Гарри никому не позволит встать между ним и Волан-де-Мортом, пора проститься с иллюзией, от которой им следовало отказаться еще годовалыми, отбросить веру в то, что руки родителей способны оградить их от любой беды. От этого ночного кош­мара пробуждения не будет, не будет утешительно­го шепота, уверяющего, что он в безопасности, что все это лишь плод их воображения. Последний и величайший из их защитников мертв, и теперь они одиноки, как никогда прежде. Человечек в черном наконец-то умолк и вернул­ся на свой стул. Ада ожидала, что кто-то еще вста­нет у тела, кто-то еще, быть может, министр произ­несет речь, но нет, никто не двинулся с места. Потом вскрикнуло сразу несколько голосов. Яр­кое белое пламя полыхнуло, охватив тело Дамблдора и стол, на котором оно лежало. Языки пламени взды­мались все выше и выше, заслоняя собой тело. Белый дым винтом поднялся в небо, создавая очертания странных фигур. Сердце Ады словно остановилось на миг. Ей показалось, что она увидела радостно уно­сящегося в синеву феникса, но в следующую секунду огонь погас. Там, где он только что бился, стояла бе­лая мраморная гробница, укрывшая в себе и тело Дамблдора, и стол, на котором оно покоилось. Снова испуганные крики — целая туча стрел взви­лась в воздух, но все они упали на землю, не долетев до толпы. То было, понял Гарри, последнее проща­ние кентавров: повернувшись к волшебникам спи­нами, они уже уходили в древесную прохладу. И подобно им, водяной народ тоже медленно опустился в зеленоватую воду и скрылся из глаз. Гарри взглянул на Джинни, Рона и Гермиону: Рон морщился, словно ослепленный солнечным светом, лицо Гермионы блестело от слез, но Джинни боль­ше не плакала и Гарри осознал: в это мгновение они понима­ют друг друга до конца, и когда он скажет Джинни, что собирается сделать, она не ответит: «Будь осто­рожен» или «Не делай этого», но примет его реше­ние, потому что ничего другого от него и не ждет. — Гарри! Он обернулся. По берегу к нему торопливо при­ближался, припадая на трость и прихрамывая, Руфус Скримджер. — Я надеялся, что смогу переговорить с вами... Вы не против, если мы немного пройдемся вместе? — Нет, — безразлично ответил Гарри и двинул­ся дальше.

***

— Я вижу, вы... — Целиком и полностью человек Дамблдора, — подсказал Гарри. — Совершенно верно. Несколько мгновений Скримджер гневно взирал на него, затем развернулся и молча захромал обратно. Гарри увидел, что Перси и прочие чиновники из министерской делегации поджидают его, бросая нервные взгляды на рыдающих Хагрида и Грохха, которые так и остались сидеть на своих стульях. А к Гарри спешила Ада, уже разминув­шаяся с топавшим в противоположном направле­нии Скримджером. Гарри повернулся и медленно пошел дальше, ожидая, когда сестра нагонит его, что она наконец и сделала. — Чего хотел Скримджер? — шепотом спроси­ла Поттер. — Того же, что и на Рождество, — пожал плеча­ми Гарри. — Получить от меня секретные сведения о Дамблдоре и обзавестись для Министерства но­вым рекламным мальчиком. С секунду Ада, казалось, пыталась справиться с обу­ревавшими ее чувствами, а затем громко сказала — Слушай, я дам Перси по морде! — Нет, — твердо ответил Гарри и ухватил сестру за руку. — А мне бы так полегчало! Гарри рассмеялся. Даже Ада слабо улыб­нулась, но стоило ей взглянуть на замок, и лицо ее вновь потемнело. — Как подумаешь, что вы сюда можете и не вер­нуться... — тихо сказала она. — Ну как можно закрыть Хогвартс? — Глядишь, еще и не закроют, — отозвался подошедший Рон. — Дома не безопаснее, чем здесь, верно? Сейчас по­всюду одно и то же. Я бы даже сказал, что в Хогвар­тсе лучше, в нем столько волшебников, способных его защитить. Ты как считаешь, Гарри? — Я не вернусь в школу, даже если она откроет­ся снова, — ответил Гарри. Рон вытаращил глаза, а рядом стоявшая Гермиона лишь печаль­но сказала: — Я ждала от тебя этих слов. Но что ты собира­ешься делать? — Загляну еще разок к Дурслям, так хотел Дамбл­дор, — ответил Гарри. — Но не надолго, после это­го я покину их навсегда. — И куда ты отправишься, если не в школу? — негодовала сестра. — Думаю вернуться в Годрикову Впадину, — не­громко сказал Гарри, что у Ады по телу пошла дрожь. Мысль эта сидела у Гарри в го­лове еще с той ночи, когда погиб Дамблдор. — Для меня все началось именно там. И мне все время ка­жется, что я должен в ней побывать. Да и могилы родителей навестить хочется. — А потом? — спросила осевшим голосом Ада. — Потом займусь поисками оставшихся кре­стражей, — ответил Гарри, глядя на белую гробницу Дамблдора, отражавшуюся в воде по другую сторону озера. — Он хотел этого от меня, потому и рассказал мне о них все. Если Дамблдор был прав — а я в этом не сомневаюсь, — где-то еще спрятаны четыре крест­ража. Мне нужно найти их и уничтожить, а после взяться за седьмой обломок души Волан-де-Мор­та, за тот, что сидит в его теле, потому что именно я должен его убить. И если по пути мне подвернет­ся Северус Снегг, — прибавил он, — тем лучше для меня и хуже для него. Наступило долгое молчание. Толпа уже почти рас­сеялась, последние из скорбящих, уходя, по широкой дуге огибали монументального Грохха, по-прежнему обнимавшего Хагрида, горестные стенания которо­го разносились эхом над озерной водой. — Мы будем с тобой, Гарри, — сказал Рон. — В доме твоих дяди с тетей, — сказал Рон. — И потом, куда бы ты ни отправился. — Нет... — быстро возразил Гарри. На это он ни­как не рассчитывал, он хотел внушить друзьям, что собирается идти своим опаснейшим путем в оди­ночку. — Ты говорил нам когда-то, — тихо промолвила Гермиона, — что у нас есть время отступиться, если мы того захотим. Мы этим временем не воспользо­вались, верно? — Мы с тобой, что бы ни случилось, — сказал Рон. — Но только, дружок, прежде чем отправлять­ся куда-то еще, даже в Годрикову Впадину, тебе при­дется заглянуть к маме с папой. — Зачем? — Ты про свадьбу Билла и Флер, случаем, не за­был? — напомнила Ада. Гарри ошеломленно уставился на него — то, что на свете еще существуют такие нормальные вещи, как свадьба, казалось ему и невероятным, и чудесным. — Да, уж ее-то мы пропустить не вправе, — ска­зал он. Его ладонь машинально сомкнулась на ложном крестраже, но несмотря на все, несмотря на тем­ный, извилистый путь, ожидавший его впереди, не­смотря на последнюю встречу с Волан-де-Мортом, которая, знал Гарри, состоится наверняка — через месяц, год или десять лет, — при мысли о том, что ему еще предстоит провести с Роном и Гермионой последний счастливый и мирный день, на сердце у него полегчало.