Everything everywhere all at once.

Иногда Алтана накрывало. Словно лавина воспоминания подгибали его ноги, лишали здравого смысла, возвращали в темную, пустую и неуютную палату и отбирали все раз за разом. К тому, что матери нет рядом он давно привык, как и к натянутым отношениям с сестрой, смерти деда, режущей боли в мышцах и кошмарам посреди ночи, что заставляли кричать во сне и судорожно вытягиваться в длинную струнку, надеясь, что отпустит. К Вадиму под боком Алтан не привык. Не привык к теплой руке, которая обнимает во сне, не привык, что среди этой агонии кто-то может сделать спасительный укол, расслабив мышцы, массажировать икры и даже не жаловаться. Лишь только тихонько причитать едва хриплым, сонным голосом, что как теплая карамель окутывала до самой макушки: «Потерпи чуть-чуть, Золотко, сейчас станет полегче». Не привык, что среди судорожного плача и, кажется, нескончаемой теплоты кто-то рядом гладит по голове теплой большой рукой. Не привык, что после всех колких обидных слов от него не уходят, не кричат в ответ, что сурово оглядывают, но терпят и взывают к разуму. Вадим вообще остался совсем не по привычке. В его духе было отработать на пике, получив все самое лучшее, а после уйти, пусть и сделав вид, что вперед ногами. А тут прикипело, как-то понравилось, привязалось, влюбилось, забылось, точно не привычка, но явно что-то большее. Алтан смотрит на короткие волосы, кончиками ногтей совсем нежно почесывает кожу и тяжело вздыхает, едва чужую голову на собственных коленях тревожа. Словно перемену настроения чувствуя Вадим чужие руки целует, сначала запястье, потом ладони и совсем мелко-мелко кончики пальцев. Отвыкать будет больно, но Алтан искренне старается об этом даже не думать. Его самого тоже забыть непросто, Вадиму будет также тяжело, он та еще заноза, так что лучше им держаться рядом. Эта мысль почему-то кажется правильной.