Филадельфия
11 июля 2023 г., 21:06
Мрачные серо-зелёные тучи медленно сгущались над разрушенным городом, пророча скорое начало кислотного ливня. Остовы древних небоскрёбов протяжно скрипели под напором сильного прохладного ветра, властвующего в это непростое для всех время года. Где-то вдалеке, отражаясь эхом от накренившихся многоэтажек, слышалась яростная перестрелка, впрочем, закончившаяся также быстро, как и началась.
Несколько людей, одетых в серое тряпьё вместо нормальной одежды, копались в небольших кучах самого разного хлама, что вновь и вновь сгружали на площадку прибывающие телеги с запряжёнными в них болезненного вида браминами, которые выглядели даже лучше, чем работники в ошейниках с мигающей красной лампочкой.
Рабы. Лишённые выбора, свободы и права на всякое существование, худощавые, молодые и старые, измученные болезнями, радиацией и почти круглосуточным трудом, покрытые шрамами от плетей, клеймённые ожогами, порой лишённые пальцев, ушей или зубов — все они выглядели также жалко, как и место, ставшее их тюрьмой.
Пустошь Филли — место, откуда выходишь либо рабом, либо рабовладельцем. Лабиринт из рухнувших после ядерной войны зданий, кишащий мутантами, рейдерами и невольничьими лагерями, самый жуткий город всего восточного побережья США.
— А ну вставай, грязная сука! — зарычал мужчина с косым шрамом, проходящим через губу и нос, рывком за волосы поднимая упавшую от изнеможения женщину, из рта которой медленно текла кровавая пена. — Блять, Финн, ещё одна походу всё!
— Ну кинь её в Яму! — рявкнул ему в ответ второй, что стоял на балконе директорского офиса небольшой довоенной фабрики, уже давно нерабочей, однако идеально подходящей для содержания пары десятков безвольных людей в ошейниках. Этого высокого шатена все звали по-разному: надсмотрщики называли его боссом, рабы — господином, а мимо проходящие караванщики — Дэвисом, но все они обращались к нему с исключительным почтением.
Яма была местом, которого старались избегать все, но в особенности — невольники. Небольшой кратер от давно упавшей сюда бомбы, наполненный строительным мусором, грязью, отходами, гниющими трупами, но самое интересное — всё ещё немного фонящий. Работорговцы не сильно разбирались, был ли раб мёртв или ещё жив, но если он больше не мог работать — его беспечно бросали в Яму, давая медленно и мучительно умереть. Если кто-то находил в себе силы, чтобы выбраться из кратера, его, как правило, запрягали работать, либо же ради веселья избивали до смерти, да так, чтобы бедолага точно не поднялся.
Жизнь в рабстве была тяжёлой. Ещё тяжелее, когда ты раб сколько себя помнишь.
Кайл лишь мечтал о свободе. Он грезил о цветущих зелёных лугах Вирджинии, больших поселениях Вашингтона или фермах Бостона, слушая рассказы других рабов, пригнанных сюда из ближайших городов. Ещё в далёком детстве его отлучили от матери, которую он больше никогда не видел, и с тех пор ничего не менялось в жизни молодого парня, кроме одного — всегда были страдания и боль. Его избивали хозяева, избивали надсмотрщики и даже другие рабы, пытаясь выместить собственную злость и обиду. Единственное, что мог делать Кайл — скрываться, воровать крохи еды у других и пытаться выживать. Он никогда не смел даже думать о побеге, и едва кто-то из рабов начинал бунт, как парень старался спрятаться, надеясь, что ему не достанется дубинкой по голове.
Годы рабства сломили его волю окончательно. Да, он носил ошейник, был безвольным козлом отпущения, но его это вполне устраивало. Будь у него свобода, что бы он с ней делал? Пустошь Филли — чрезвычайно опасное и гнилое место, откуда выбраться было той ещё задачей, и каждый выбирал здесь свою сторону — стать рабом, рабовладельцем или рейдером. Впрочем, ещё можно было оказаться трупом, но этот вариант пугал Кайла до мурашек. Он предпочитал жить в неволе, чем гнить в Яме.
Последним якорем, державшем парня от впадения в полное отчаяние и безумие, была маленькая и на первый взгляд совершенно неприметная вещь, которую он всегда ловко прятал под соломенной подстилкой своей камеры. Раньше он жил с несколькими другими людьми, но словно бы по какому-то жуткому совпадению, за прошедшую неделю все они оказались мертвы.
Первым был задира Брендис, бывший рейдер, которому не хватило духа самому себе пустить пулю в голову, чтобы не надевать ошейник. Он привык к тяжёлой жизни и голоду, но в могилу его свёл труд — задание искать в Яме полезные довоенные вещи всегда было смертным приговором, потому что трупный яд и радиация медленно но верно делали своё дело. Брендис часто избивал Кайла, вымещая на нём всю свою злобу, и, кажется, у несчастного парня до сих ныло одно ребро после последней стычки с ним.
Вторым был Роберт, отстранённый и холодный мужчина лет сорока, что никогда и ни с кем не разговаривал, а работы выполнял ровно столько, сколько от него требовали, ни больше ни меньше. Причина его смерти была до жуткого глупа — он спал на мокрой соломе и подхватил пневмонию, которая и свела его в гроб всего за пару дней из-за начавшихся осложнений. Никто его, конечно, не оплакивал, когда бледное тело сбрасывали в кратер.
Третьей соседкой же была Джулия, довольно милая женщина средних лет, единственная из всех рабов, кто относилась к Кайлу с теплом и некоторой заботой. Чем-то она напоминала парню его собственную мать: худые дрожащие руки, слабая улыбка и взгляд, полный добра, какого этот прогнивший мир не заслуживал.
Когда на пустошь Филли опустилась кромешная тьма, рабам, наконец, приказали разойтись по баракам, и Кайл послушно вошёл в свою камеру. Слабого света уличных прожекторов и фонарей вполне хватало, чтобы можно было рассмотреть хоть что-то, и парень аккуратно достал из-под подстилки своё сокровище, которое не был готов отдать никому. Ветхий дневник и украденный со свалки кусочек угля.
Кайл не умел ни писать, ни читать, и тайна букв была для его ума слишком сложной. Как раба, его не учили грамоте, ведь всё, что он должен был уметь — выполнять работу и не задавать вопросы. И вместо того, чтобы делать записи в своём дневнике, парень предпочитал рисовать.
Стоило признать, что также Кайл не умел делать выбор, совсем. Он даже не выбирал, что именно собирается рисовать, лишь начинал выводить фигуры и линии, а дальше рука сама начинала выводить это во что-то внятное. Парень почти каждую ночь листал свой дневник, пересматривая прошлые рисунки, но никогда эти чёрные наброски не выражали хоть чего-то радостного: вот ворота Филадельфии, на которых висели трупы непокорных рабов, а вот Яма, где боялся оказаться парень… А на этом рисунке он запечатлел грязную серую реку, что пахла точно сотни разлагающихся тел браминов.
Сжав меж пальцев жалкий кусочек пачкающегося угля, Кайл медленно вдохнул прохладных смрадный воздух, начав что-то набрасывать на пожелтевшем от времени листке, при этом постоянно оборачиваясь и прислушиваясь к шагам охраны. Одна линия соединялась с другой словно бы в загадочном, но невероятно красивом танце, от которого даже у самого художника перехватило дыхание.
Воспоминания дня проплывали перед глазами. Ноющее ребро. Ушибленная нога. Шатающийся зуб. Ругань надсмотрщика. Безразличные караванщики. Косые взгляды других рабов.
С тихим шорохом уголь тёрся о бумагу, и наконец, отложив его, Кайл медленно осмотрел то, что у него получилось, с ужасом обнаружив себя… На телеге для трупов, которая всегда ездила лишь в одно место — Яма.
***
— Смотри куда прёшь! — рявкнул какой-то раб, с усилием толкавший застрявшую в небольшой трещине асфальтной дороги телегу, пока Кайл торопливо обошёл её со стороны, постаравшись тянуть спереди. Ещё один резкий толчок — и телега, наконец, была вызволена из плена, при этом пихнув Кайла с невысокого холма вниз. Кубарем скатившись по гравию, кашляя от попадающей в лёгкие пыли, парень сплюнул кровью в сторону, ощущая резкую боль в челюсти. — Ты в порядке? — послышался вдруг рядом женский голос, и раб, открыв глаза, поднял голову, в ужасе поняв, что перед ним стояла одна из надсмотрщиков. За её спиной парень мог разглядеть винтовку, хотя и ничего не смыслил в моделях оружия, но одного взгляда ему хватило, чтобы тотчас сесть, схватившись за ноющую от боли грудь. Надсмотрщица протянула ему руку, и парень впервые ощущал нечто странное… Смущение. Раньше почти никто не предлагал ему помощь, особенно хозяева, но вот одна из них стояла перед жалким, слабым рабом и делала именно это. Растерявшись, Кайл аккуратно взял девушку за руку и поднялся, постаравшись устоять на ватных ногах, покрытых синяками и шрамами. — Идти сможешь? — поинтересовалась надсмотрщица, и раб вдруг поймал себя на том, что рассматривал её лицо испуганно, но с интересом. Она также была довольно худой и измученной филадельфийскими реалиями, но притом в её глазах можно было рассмотреть решимость… Решимость выжить любой ценой. — Я… Я да… — заикаясь, попытался проговорить Кайл, а затем торопливо кивнул и просто побежал обратно в лагерь, чтобы продолжить свою рутинную работу.***
Ночь снова застилала небосвод аки одеяло, скрывая пороки сего мира от ясного взора солнца, и лишь Кайл из всех рабов, казалось, не спал, хотя и был вымотан не меньше, чем они. Впервые за последние несколько лет он ощущал такой прилив того, что люди обычно называли вдохновением — уголёк скользил по пустому листу бумаги, выводя всё новые и новые линии и формы. Однако будучи настолько увлечённым рисованием, парень и не заметил, как кто-то подошёл к решётке. — Что там у тебя? — резкий голос заставил парня негромко пискнуть, резко обернувшись, но надсмотрщица уже достала с пояса связку ключей, отпирая дверь и входя. Только не она! Сознание кричало, что нужно было съесть дневник, бросить его в окно, спрятать, но рабская натура Кайла просто не позволяла ему сдвинуться с места. Если хозяин приказывал сидеть, он сидел… Даже если его вот-вот могли казнить. Девушка схватила дневник из рук раба, дуло винтовки опасно смотрело точно промеж глаз Кайла, и тот нервно сглотнул, ощущая, как громко застучало в груди сердце, болезненно давя на сломанное ребро. — П-пожалуйста, мэм… Я… Простите… Я… — заикаясь от волнения, парень не мог выдавить из себя ни одной цельной фразы, и лишь слёзы навернулись на его глазах. Он действительно часто плакал, потому что не умел по-другому справляться со своими чувствами, не умел иначе выражать ежедневную боль, которую испытывал. За это его часто обзывали сопляком и неженкой, но Кайл просто не мог ничего с собой поделать. Как и сейчас. Он лишь безвольно мог вглядываться в суровое лицо той самой надсмотрщицы, которую встретил утром… И которую по какой-то неизвестной даже самому себе причине решил нарисовать. Раб уже начал мысленно прощаться с жизнью, но хмурые морщинки на усталом лице девушки внезапно разгладились, и её выражение сменилось с напряжённого на удивлённое. Медленно опуская винтовку, она перевела свой взгляд с рисунка на раба. — Это что… Я? — в голосу надсмотрщицы не было никакой злости, лишь истинное человеческое непонимание. — Д-да мэм… П-простите, я… — не сдержавшись, парень тихо шмыгнул носом, чувствуя, как по щекам потекли слёзы. Теперь его наверняка убьют или высекут до того, что он едва ли сможет сам ходить. Девушка медленно начала листать дневник, разглядывая рисунок за рисунком, и, казалось, с каждой страницей её взгляд становился всё мягче. Было что-то особенное в этих чёрных депрессивных набросках, отражавших мрачную и тяжёлую рабскую жизнь. Наконец, медленно закрыв дневник, надсмотрщица осторожно протянула его обратно парню. Они оба не знали, что сказать, и чувствовали явное замешательство. — И… Ты всё это сам нарисовал? — заговорила первой работорговец, и, получив торопливый кивок, внезапно для Кайла слабо улыбнулась. — А ты можешь, ну… Нарисовать что-нибудь для меня? Наверное, если бы ошейник с мигающей лампочкой питался от эмоций, то сейчас он бы точно взорвался. Парень никогда не рисовал для других, и, тем более, никогда не рисовал по собственному желанию, не говоря уже о чужом… Однако они случайно пересеклись взглядами, и оба увидели друг в друге некое понимание. Слабая улыбка появилась на лице Кайла, впервые за последние годы, и он робко кивнул, опустив голову. — Д-да, мэм…
