Вечера на заправке близ Ядер-Тауна

Запах хлора сложно было с чем-то перепутать. Он забивался в самые лёгкие и словно бы когтями царапал прокуренные органы, наслаждаясь агонией человека. Отчего-то Юджину казалось, что даже через защитный противогаз он ощущал жгучесть химии, витающей вокруг в форме безобидных на первый взгляд облаков. Он так сильно прижимался всем телом к бетонному полу разрушенного здания, что казалось, вот-вот продавит под ним дыру. Кирпичная крошка и штукатурка сыпались сверху каждый раз, когда стены прошивали свинцовые пули. Юджин всегда надеялся, что хотя бы одна из них таки убьёт его, но вместо этого наблюдал, как едва высунувшего голову из укрытия молодого парня буквально нашпиговали автоматной очередью. Кровь и плоть брызнули во все стороны, пачкая зелёную форму героя, но он не обратил никакого внимания, всё вылавливая момент, когда противник начнёт перезарядку орудий. Наконец, рёв стрельбы стих, и парень осыпал крыши соседних зданий градом из пуль, после чего резко юркнул обратно в укрытие. Кажется, задел двоих, но этого было мало. — Сколько осталось? — спросил Юджин, стараясь докричаться до товарища через какофонию битвы. — Шестьсот автоматных! — крикнул в ответ боец, подтолкнув ногой тяжёлый ящик с паронами. — Мы тут подохнем! — Отставить смерть! — лёгкие болели от громкого крика, но иначе общаться через царивший хаос было невозможно. Раньше бойцов была сотня с лишним, а теперь осталось лишь около двадцати, и рассчитывать на подмогу было нельзя, ведь единственные пути перевозки и снабжения завалило. Город едва ли был готов выдержать ещё хоть день войны, но всё держался с завидной армейской выдержкой. — Танк! Танк ёбанарот! — кричал кто-то расположившийся на втором этаже. Земля под ногами задрожала, а снаружи послышался тихий рёв моторов, заглушаемый лишь взрывами, криками и стрельбой вокруг. Тяжёлая техника медленно приближалась, и прятавшиеся доселе китайцы, казалось, осмелели, продолжив поливать солдат свинцовым огнём. Стены здания были удивительно крепкими, но даже их бы не хватило, чтобы защищать бойцов вечно. А приказ отступить никто дать не мог. Противник всегда старался первым делом избавиться от людей в погонах, чтобы лишить отряды командования и посеять раздор и хаос. В таком случае, у верных защитников родины оставался только один приказ — стоять. Стоять намертво. Пулемётчик не прекращал обстрел, но главное орудие танка молчало — незачем тратить выстрел на врагов, которые никуда не денутся. Слышится тихий рёв, а затем в тяжёлую технику попадает противотанковый снаряд, затем ещё один, и машина стихает навсегда. Кажется, китайцы были ошарашены этим, и на миг растерялись, чем не могли не воспользоваться зажатые солдаты, открыв ответный огонь. Юджин чувствовал, как приклад автомата больно давит на плечо, где наверняка уже красовался один огромный синяк, но стрелять не переставал. В его глазах каждый враг не был человеком. Он и сам не был им. Они были солдатами, лишь выполняющими приказы. Парень пошёл на войну не из глубоких патриотических чувств, не из желания проливать кровь, но потому что хотел защитить свою семью. Каждый день смотря на накрытые зелёным брезентом трупы Юджин боялся, что однажды окажется на их месте, но этого всё не происходило… И вот, наконец, смерть была близка, как никогда прежде. Китайцы начали отступать, но солдаты знали, что вскоре они вернутся вновь… И их будет ещё больше. Схватив изорванное, запачканное сажей звёздно-полосатое знамя, Юджин закричал во всей свой хриплый, прокуренный голос. — Сегодня мы сотворим историю! Вперёд, братья! — Ура! — ответили ещё с десяток таких же сиплых голосов. Бойцы долго не спали, почти не ели и все были ужасно измотаны, однако было нечто сильнее их тел… Стальная воля, заставившая солдат вылезти из укрытия и ринуться в смертельно опасную атаку прямо на отступающих врагов, используя штык-ножи и все оставшиеся патроны. Это был хороший день, чтобы героически умереть.

***

Юджин молча смотрел на белый потолок, не обращая внимания на столпившихся вокруг врачей и солдат в погонах. Кажется, ему читали какую-то речь о проявленной отваге, говорили о том, как Америка гордится им, но парень не слушал это. Очень хотелось закурить, однако руки и ноги не слушались его. На грудь пациенту вдруг положили что-то холодное и увесистое… Он осмотрел блестящую на белом свету ламп медаль, но не чувствовал никакой радости от награды. Он больше хотел умереть там, во время битвы, а не стать героем, коим не являлся. Всё тело парня было в бинтах, закрывающих ужасные раны, шрамы и синяки, а рядом стояла капельница с бесцветной жидкостью в прозрачном пакете для переливания. Конечно, врачи будут против, но вопреки всему, Юджин был готов поправиться, чтобы вернуться на фронт и отдать свою жизнь за победу.

***

На вокзале было довольно шумно. Парень не любил большие города, но именно отсюда была отправка в то место, где располагалась нынешняя часть солдата. Он сидел на скамье, и проходившие мимо люди то и дело оборачивались на бойца в форме с блестящей на груди медалью за отвагу. Автомат на предохранителе лежал на коленях Юджина, и солдат молча разглядывал протектронов-рабочих, что ходили вокруг, ремонтируя щитки и поправляя проводку. — Они бомбят Нью-Йорк! — в ужасе завопила какая-то женщина поблизости, выводя парня из транса. Медленно поднявшись, он осторожно подошёл к телевизору за витриной, где уже столпились другие граждане. — Да, мы… Мы получаем информацию о взрывах в Лос-Анджелесе, Бостоне, Вашингтоне… И… О Боже… — ведущий закрыл лицо рукой, а затем связь прервалась, выводя лишь помехи. Громкая сирена ударила по барабанным перепонкам, и люди вокруг в ужасе закричали, побежав кто куда. — Граждане! Это не учебная тревога! Проследуйте в ближайшее убежище или найдите укрытие! Затем сообщение повторялось снова… И снова. Но Юджин стоял, как вкопанный, не зная, что ему делать. Неужели это правда? Началась ядерная война? Нет, бред какой-то, не могли же китайцы… Небо вдруг окрасилось в ярко-рыжие цвета, и солдат, отворачиваясь от яркой вспышки позади себя, понимая, что ослепнет, если посмотрит на неё, спрыгнул вниз на пути железной дороги, всем телом вжавшись всем телом в холодный гравий, как когда-то на войне прижимался так к бетонному полу. Резкий порыв ветра настиг его, снося всё на своём пути: мусорки, дорожные конусы, чемоданы, газеты… Жар опалил спину, и Юджин стиснул зубы почти до треска, ощущая, как оплавилась кожа на неприкрытых ладонях. Он лежал так час или, может, три, боясь поднять голову, словно бы кто-то мог его пристрелить, но затем всё же решился подняться. Доставая из армейского рюкзака на спине противогаз, понимая, что он пригодится в любом случае, Юджин крепко затянул ремешки и вставил новые фильтры, после чего поднялся на перрон. Вокруг не было ни души. Даже протектроны валялись на кафельном полу отключённые, и лишь один из них что-то тихо пищал. — «Пытается передать сообщение технику…» — догадался с некоторой печалью солдат, выходя с вокзала. Он быстро понял, что лучше бы не делал этого. Город горел. Языки яростного пламени пожирали рушащиеся многоэтажки, перескакивая с одного здания на другое. Небо было болезненно серое с какими-то жуткими зеленоватыми оттенками… Медленно, точно январский снег, падал горячий пепел, слегка обжигая грязную форму. На дороге стояла пожарная машина с мигающими лампочками, и опираясь спиной на одно её колесо, сидел мужчина в форме пожарного. Его грудь тяжело вздымалась, а лицо словно бы медленно плавилось. Взгляд страдающего был устремлён куда-то в пустоту. Рядом лежал шланг, из которого медленно текла вода, тут же испаряясь. Асфальт был раскалён до предела, и лишь сейчас Юджин понял, что ему было невыносимо жарко. Так жарко, что словно бы плавились мозги… Парень понимал, что здесь, как и на войне, спать было нельзя, однако желание оказалось настолько сильным, что он не заметил, как упал набок. Глаза его медленно закрылись, а последнее, что он видел — как догорал тот мир, за который он сражался.