Zerbrechliches Herz | Хрупкое сердце

Если плоть стала существовать из-за духа, это — чудо. Если же дух из-за тела, это — чудо из чудес. Но я, я изумляюсь тому, как такое большое богатство поместилось в такой бедности

Фом. 29

Пролог

«Vergangenheit»

      Семья Штокхаузенов была вынуждена переехать. В очередной раз. Нынешним прибежищем стала дряхлая квартирка где-то в бесконечных улочках Москвы. Неприметная однушка, повидавшая такие виды, что многим путешественникам и не снились.       Молодая жена, муж и их сын-подросток вынуждены были вновь бежать от неприятностей. Из одной нищеты в другую. Вереница сменённых ими квартир, школ и мест работы — в конечном итоге худшее, что выпадало на их судьбу. Страшнее, чем все круги ада.       «С милым рай и в шалаше». Так ведь говорят? Но кто задумывается над истинным смыслом этой фразы? Она имеет смысл быть, если двое этих влюблённых, один из которых «милый», счастливы. Исключением является та ситуация, когда оба вынуждены претерпевать все эти ограничения ради «рая в шалаше». Тогда создаётся видимость, показная, чтобы соседи и друзья думали, что всё хорошо и в шалаше и правда рай. Кому от имитации рая лучше?       Михаэль никогда не назвал бы своё детство счастливым по одной простой причине — у него не было друзей из-за этих чёртовых переездов. Ни с одним сверстником он не оставался дольше, чем на пять минут. Мать была против связей сына с другими детьми. «Не привязывайся, Михаэль, так будет лучше для всех. Особенно для тебя. Для твоего хрупкого сердца…» Хрупкого сердца, конечно. Михаэль мог бы пойти против запретов матери, но тогда пришлось бы разочаровать её и особенно отца. Он не хотел быть причиной грусти для отца.       Никогда. Никогда прежде Михаэль не хотел в очередной раз переезжать в новую квартиру, которая оказывалась хуже предыдущей. Не хотел идти в новую школу и видеть другие, чужие лица. Разговаривать с новыми одноклассниками и учителями было той ещё пыткой. «Ты немец?» «Ха, фриц, мне так батя и сказал!» «А почему ты не на родине?» С каждым услышанным вопросом в желудке всё скручивало, голова кружилась, ему хотелось выйти на улицу, вдохнуть свежий воздух, но в тот же момент Михаэль понимал, что если сбежит, проблем будет ещё больше.       «Слабак», «молчун», «фриц», «немчик» — сколько у него было кличек за всю школьную жизнь? Он помнил каждую. Каждого задиру, который после уроков бил его на заднем дворе школы. Каждую девчонку, которая, хихикая и тыкая пальцем на него, лежащего в собственной блевотине и крови на асфальте, пробегала мимо.       У него не было защитников и никогда не могло быть. Кому нужен слабак в друзья? Заступишься, и тебя так же, как и его, будут избивать и обзывать до конца школы. Только поэтому Михаэлю приходилось терпеть все издевательства школьных хулиганов и одноклассников. Ему предлагали помощь взрослые, но он наотрез отказывался. Справится, твердил он изо дня в день, приходя домой с новым фингалом, порваным портфелем и испорченным настроением.

***

      — Михаэль, располагайся, пожалуй, здесь, — мягко сказала мать, указывая своей хрупкой костлявой рукой на стол у окна. — Отличное место для учебы, не так ли, mein Lieber? — Хорошо, мама. — Эта квартира вполне удобно расположена. Нам очень повезло, что окна выходят во двор. Комната весь день будет освещена солнцем! — Его мать всегда была жизнерадостной, несмотря на все сложности, подбрасываемые судьбой, она смотрела на вещи с улыбкой и лёгкостью в душе. Этого очень не хватало его отцу — полной противоположности матери — угрюмому и серому рабочему. Может, все офисные работники такие? Михаэль не знал, он слишком мало видел в своей жизни, чтобы уметь сравнивать.       Пока мама ушла разбирать сумки, Михаэль опустился на деревянный стул, который, казалось, очень много раз чинили. Некоторые детали, прикрученные к нему, изначально вовсе не принадлежали этому стулу. Михаэль достал из своего тысячу раз сшитого воедино портфеля книги. Они все были в идеальном состоянии, начиная от обложки и заканчивая страницами. Он любил писать какие-то пометки на полях, на жёлтых страницах хранились его мысли от прочитанного, немые размышления, которым было суждено так и остаться на бумаге.       Он, несомненно, любил читать. Книги — единственный оплот, поддерживающий его существование. Без них он бы не узнал многих удивительных вещей, которые многие его одноклассники и вообразить не могли себе. Художественная литература была единственным местом, куда после очередной полученной травмы, с плохим настроением и слезами на глазах Михаэль мог вернуться. И этот мир беспрекословно принимал его с распростёртыми объятиями. Независимо от состояния, статуса в обществе и его происхождения каждая следующая открываемая им книга принимала его, как родного. И Михаэль был благодарен ей за молчаливое согласие и готовность отдать все свои знания человеку, читающему её. Взамен он бережно перелистывал страницы, своим аккуратным почерком писал заметки и так же бережно хранил эти книги в недоступных всем местах.       Мягкое течение мыслей и приятную ностальгию прервал резкий голос отца. Он никогда не отличался мягкостью и спокойной интонацией, поэтому при каждом таком всплеске Михаэль вздрагивал. Но он вовсе не боялся, просто не любил громких тонов и скандалов. Но сейчас отец не скандалил, он, кажется, что-то потерял.       — Джерлинд, скажи, ты правда не видела мой чемоданчик?       От услышанного у Михаэля скрутило желудок. Он не был болен, вовсе нет, просто при особенно острых ситуациях и в критические моменты так у него случалось всегда. Слабый характер, воля, плохое воспитание — называйте, как хотите, но это всё ни при чём. Такой была реакция организма на неизбежно плохое развитие событий. Бедствие. Катастрофа. Он очень боялся всего этого.       — Он был с тобой, Исаак, я точно помню! Может, ты оставил его в такси? — Не может быть, Джер! Я не такой растяпа. — Отец Михаэля на секунду задумался, почесал затылок и успокоился. Он не был вспыльчивым, но иногда были приступы секундной ярости. Из-за сильной восприимчивости Михаэля к громким звукам отец принял решение сначала думать, а после говорить, как и случилось сейчас.       Волна беспокойства накрыла весь окружающий мир Михаэля, но не его самого. Он протяжно выдохнул. Тугой узел в желудке развязался, больше не тошнило.       Он отвёл взгляд своих карих глаз, —доставшихся ему от отца, непомерно красивых при прямо падающем солнечном свете — в сторону. Возле потрёпанного дивана стоял заветный чемоданчик отца. Тёмно-коричневая кожа, замысловатые ручки и многочисленные кармашки. Заморский подарок от брата. На свадьбу. Он дорожил этим подарком больше всего на свете.       — Так вот же он! — воскликнул Михаэль, его голос предательски надломился, будто он хотел заплакать. — Ты поставил его возле дивана. — Ох, Михаэль, — отец присел у дивана и взял свой чемоданчик, — какой ты внимательный. Я уже собрался с мыслью догонять такси, — он беспечно рассмеялся, отчего в ушах Михаэля зазвенело. Он попытался выдавить из себя улыбку, но неприятный осадок от неправильно выбранной отцом интонации перечеркнул все попытки. — Мам? Могу я прогуляться во дворе? — Конечно, mein Lieber, только, прошу, будь на виду. Новый город, новые люди и соседи… Ты понимаешь, не мне тебя учить.       Он понимал. Слишком много вероятностей, опасностей, возможных исходов… Но Михаэль никогда не был слишком силён в математике и тем более в философии. «Gib ihnen niemals einen Grund, dein zerbrechliches Herz zu berühren», — твердила мать, когда Михаэль шёл в очередную школу на первый урок. И всегда он нарушал её завет «неприкасаемого сердца», он был слишком хрупок сам, чтобы выстроить какую-то хоть маломальски прочную броню для сердца. Поэтому каждая рана отображалась на нём и болела, стоило ему встретить новые препятствия.       Лёжа ночью на десятках матрасов, одеял, одежд, дремля на стульях, если не было удобного места, чтобы полежать, в тех десятках квартир Михаэль воскрешал в памяти каждую из этих ран. Проживал те страшные моменты снова и снова — это было его наказанием за излишнюю неосторожность. Напоминание, которое накрывало волной в любой момент, когда Михаэль позволял себе открыть эту дверь. Дверь с табличкой «прошлое» вызывала у него отвращение. Родители никогда не заговаривали с ним об этой двери в его ранимой душе, поэтому только ему принадлежал ключ.       Запихав свои книги в дальний тёмный угол, который он только смог найти в своём новом шкафу, Михаэль прошёл в маленькую кухоньку, поцеловал маму в лоб и вышел на улицу.       В лицо сразу пахнуло свежестью. Здесь не как в прошлом городе, подумал Михаэль с теплотой в сердце. В душе растеклось такое приятное чувство ностальгии по его любимой деревне. Там жила его бабушка и некогда дедушка, который скончался год назад. Семья Штокхаузенов приехала тогда пожить ненадолго в деревне, помочь по хозяйству и — самое главное — справиться с горем.       Вся семья любила дедушку Михаэля, он был, как и его мать, жизнерадостным и очень смешным. У него был огромный запас шуток, анекдотов и подколов, которыми он радовал Михаэля. Рядом с этим человеком он чувствовал себя в безопасности, как было с немногими. Дедушка всегда говорил очень тихо в присутствии Михаэля, был очень внимателен к его особенностям. Именно он научил своего внука самым важным вещам, а не родители, которые пропадали на работе. Они оставляли маленького Михаэля в деревне на несколько недель и уезжали в город для заработка. Именно тогда, когда он очень нуждался во внимании своих родителей. Но так получилось, и ничего уже не изменишь. Его дедушка навсегда ушёл из жизни, и все весёлые деньки в деревне стали чуть-чуть грустнее и пасмурнее. Навсегда.       Михаэль прикрыл веки, подставляя лицо солнцу. Плевать, что подумают проходящие мимо люди, — сейчас он вспоминал самые светлые дни своей жизни. Прошлой жизни. В горле резко встал ком, напоминая о том, что Михаэль должен быть на чеку. Он поспешно открыл глаза и пошёл вперёд, на детскую площадку посередине двора.       Он вырос из того возраста, когда мальчишки и девчонки беззаботно копаются в песочнице, строят песочные замки и играют в дочки-матери, но это не мешало ему найти успокоение в этих родных вещах. Казалось бы, в каждом дворе они были одинаковыми. Все в один цвет, почти одинаковой формы и с одинаковым песком — до ужаса сыпучим и неестественно светлым. Хотя ему ли судить? Михаэль только такой песок и видел за свои четырнадцать лет.       Неправда. Воспоминания остро резанули по спокойному течению мыслей Михаэля, как нож. Он видел и другой песок. Волшебный, как говорил его покойный дедушка. В деревне его называли Geschichtenerzähler, потому что только этот человек так легко умел превратить обычную историю в захватывающее приключение по разным мирам его живой фантазии. Естественно, их не существовало, как сейчас объяснял себе Михаэль, но тогда они были ещё какими реальными. Каждый приезд в деревню был сродни путешествию на другую планету, в другую цивилизацию или даже вселенную.       Песок, который видел Михаэль, мог вполне быть выдумкой его деда, но ведь он его трогал. Холодный песок слишком реально просачивался через его пальцы, он не мог быть плодом воображения. Свойство этого песка было в том, что он мог запросто принять любую форму, какую только мог вообразить себе её хозяин. Geschichtenerzähler показал это Михаэлю, когда тому было десять лет отроду, и он был настолько счастлив увидеть у себя в руках рыбку: золотую, такую реальную на ощупь. Настоящее волшебство.       Это не могло быть обманом, нет. Поэтому, чтобы это стало реальностью по-настоящему, Михаэль записал всё, что увидел, в своём дневнике. Сделал несколько неумелых набросков увиденного им, даже ту самую рыбку. В конце концов разукрасил её, потому что любил видеть картинки, на которые мог опереться. У него была гениальная фотографическая память. Особенно заметно это было в детстве, когда он учил буквы и учился писать. Лишь благодаря ярким образам в голове он вполне спокойно мог воспроизводить точные копии увиденного им некоторым временем позже. Мать сулила ему прекрасную карьеру художника, но сама наедине с собой понимала, что художник — не та профессия, которая кормила бы её сына в любое время года. Советское общество не нуждалось в расписных картинах и красивом интерьере, особенно когда люди еле сводили концы с концами.       От идеи стать художником мать потом и вовсе отказалась. Отец и так изначально не одобрял её порывы записать сына в художественную школу и дальше продолжать навязывать творческую карьеру. Но вот Михаэль тихо сам с собой вдвоём решил, что продолжит делать такие небольшие наброски. Например, он однажды нарисовал свою мать, стоящую на коленях возле клумбы с клубникой, вырывающую сорняки. Такую настоящую, такую реальную и такую красивую.       Он не показал ей рисунок, чтобы она не расстраивалась. Рисунок был хорош, как сказал дедушка, неожиданно для Михаэля нашедший его в комоде, где, как он думал, тот надёжно спрятан. Дедушка его и правда был необычным человеком, который будто на подсознательном уровне чувствовал всех остальных людей. Бабушка с ним была очень счастлива. До определенного момента.       Отчего же он умер, вечно раздумывал Михаэль, когда его мысли возвращались в деревню и беззаботное детство. «Наверно оттого, что слишком много рассказывал сказок, и почти не жил своей жизнью», — предположила бабушка с тенью улыбки на лице. Ей было сложно вспоминать своего мужа, ведь вся её жизнь была связана с этим человеком. Естественно, после его смерти она стала меньше улыбаться, сказки, которые они с дедушкой вместе рассказывали Михаэлю на ночь, стали редким явлением. Многое из этих сказок забылось его бабушке, она не обладала такой живой фантазией, поэтому не могла сочинить новые.       Михаэлю тогда приходилось довольствоваться книгами. Они всегда пахли дедушкой… Или это дедушка пах книгами, Михаэль упустил этот факт. С каждой новой прочитанной историей все воспоминания о Geschichtenerzähler воскрешались в его голове. Дедушка жил в этих историях, и они жили в нём. Когда умер рассказчик, умерли и придуманные им истории. Как иронично, не так ли?       Михаэль несказанно жалел, что не записывал каждую из них в свой дневник. Если бы он записал их, мог бы издать в виде детской книги, и тогда истории его дедушки нашли отклик у сотни детей, которым бы их прочитали. Упущенная возможность. Как часто такое случалось в жизни Михаэля!       Погружённый в круговорот своих беспокойных мыслей — последнее время других у него и не было — Михаэль опустился на качели. Они тихо застонали и после лёгкого толчка вперёд заскрипели, будто сопротивлялись. Он продолжил тихо качаться вперёд-назад, размышляя о своём дневнике, о том, как придёт домой и запишет свои тревоги на бумаге, вдохнёт полной грудью пыльный воздух их новой квартиры; после чего соберёт портфель и ляжет спать, ведь завтра ему предстоит пойти с мамой в школу.       Как его там встретят уже не было такой большой проблемой и опасением. Ясно, что никто вновь не захочет заводить дружбу с «неправильным» мальчиком. Почему он был неправильным? Учась в прошлых школах, Михаэль часто отставал от своих сверстников. Особенной проблемой были уроки физкультуры. С рождения его организм не был достаточно крепок и силён. «В отличие от тех парней, что меня вечно задирают», — грустно улыбнувшись, подумал Михаэль. Отжимания и приседания — ещё полбеды, но вот подтягивания на штанге или карабканье по верёвке — та ещё пытка.       В ушах неожиданно зазвучал звонкий смех одноклассников и тихий смешок физрука, наблюдавших за тщетными попытками Михаэля вскарабкаться хотя бы на метр в высоту. Стыд тогда застилал глаза, желудок опять скрутило в узел, и Михаэль беспомощно повис на этой несчастной верёвке. В голове крутилась лишь одна мысль: «Упасть». Упасть и разбиться на смерть. Смешно! И на метр не вскарабкался, а хочет упасть и голову разбить! Вот смеху было бы, вся школа б узнала тогда, что Михаэль Штокхаузен ещё тот слабак, и уж тогда бы он не открестился от нападений со стороны хулиганов.       Его спасло желание выжить. Не то чтобы он сейчас карабкался на высокую гору и был на волосок от смерти, но ощущалось всё именно так. Он закрыл глаза и позволил ноющим от напряжения мышцам чуть-чуть расслабиться. Перевёл дух и сделал ещё одну попытку. Тогда он взобрался аж на пять метров вверх. Физрук, потом, у себя в кабинете, пялясь в журнал, невнятно похвалил Михаэля и поставил заветную пятёрку. Единственную за всё его обучение в той школе.       И плевать, что они потом думали о нём. Переходя в новую школу, Михаэль пытался стереть с себя грязные пятна прошлых школ. Но его личный дневник помнил каждый несчастный день, каждый шрам на его теле, каждого обидчика, которого на полях листа ждала уродливая рожица и матерное слово. Которое, к слову, Михаэль после написания поспешно закрашивал, чтобы нашедший его дневник не отругал за сквернословие.       Постепенно начало темнеть. Михаэль и не заметил, как на улице похолодало. Он оглянулся по сторонам: мёртвая тишина, даже ребятня, кричавшая до этого в другом дворе, видимо, уже разбежалась. Блаженное одиночество не могло быть вечным для подростка, ведь его ежедневная обязанность — это ходить в школу, участвовать во внешкольных мероприятиях, на всяких парадах и так далее. Ничего из этого особо не привлекало Михаэля. Кроме учёбы, наверное.       Он питал особенную любовь к физике, химии и биологии. Хотя отметки по ним он всегда имел средние, его рвение к познанию каждого предмета было нескончаемым. Учителя, несомненно, замечали его исключительные знания в химических веществах и их взаимодействиях, физических явлениях и строении человеческого тела, которое, к слову, они ещё не проходили. Замечали, только вот вовсе не горели желанием оценивать его знания. «Ты слишком молод, чтобы быть мудрым». «Не знаю, откуда такие знания, но оставь их при себе и, будь добр, поработай на уроке, а не считай ворон».       На уроках было скучно, поэтому Михаэль неизменно брал с собой одну из книг, которую хотел бы изучить. Он обучался всему самостоятельно ещё с девяти лет, когда понял, что никто не будет бегать за ним с учебником и заставлять учиться. Всем в итоге плевать, какая у тебя успеваемость, больше всего в Советском Союзе ценили социальный рейтинг и личностные качества. А чем мог хвастнуть маленький мальчик?       Именно по этой причине он стал заниматься… самообразованием. Ходил с мамой на выходных в музеи, иногда посещал театры и в общем развивался духовно. Тогда и пришла его страстная любовь к чтению книг, теперь были не только «сухие куски дерева» с «неоспоримой информацией», а целые вселенные, каким-то образом укладывающиеся в буквы на бумаге.       Очередной порыв ветра хлестнул по голым рукам, и Михаэлю пришлось оставить свои размышления. Ему, несомненно, понравилось это место. Казалось бы, он сидел посреди двора, окружённого домами, но ни одной души сегодня не увидел. Это ли не счастье?       Дома ждала мама, смиренно сидящая у окна и медленно клевавшая носом. Устала, понял Михаэль и юркнул в соседнюю комнату за пледом. По пути он захватил с собой свой дневник и вернулся на кухню. Накинул на мамины хрупкие плечи тонкий плед и уселся рядом на стул. На столе нежно благоухали сорванные им в деревне цветы, которые, на удивление, не успели засохнуть. Возле расписной вазы стояла небольшая тарелка с его сегодняшним ужином, традиционным «праздничным» блюдом, которое мама всегда готовила в день переезда: ярко-розовым борщом.