Zerbrechliches Herz | Хрупкое сердце

Всем великим переменам предшествует хаос

Дипак Чопра

Kapitel 9

«Großes Wunder der Wissenschaft!»

Утром этого рокового дня.

Сеченовская подземная лаборатория

9:25

      Что лучше: приходить на работу как на каторгу и отсиживать от звонка до звонка с единственной мыслью о возвращении домой или всецело отдавать себя любимому делу?       На этот вопрос Василий Петров ответил бы очень развёрнуто и эмоционально, потому как, когда дело касалось работы, глаза его загорались, как лампочки в светофоре.       Сравнивать работу с каторгой не приходилось, поэтому ответ очевиден: он отдавал всего себя любимому делу. Науке. Опытам. Знаниям. Информации. Последнее, между прочим, было самой любимой составляющей всей работы.       Общение с начальством было мизерным от слова совсем, потому как мало кто вообще совался сюда, под землю, в эту лабораторию, где он целыми днями не видел дневного света. Впрочем, как и остальные, но ведь они сами выбрали эту сферу деятельности и знали, куда шли.       Поэтому Василий общался с коллегами, а те были только счастливы перекинуться парой-тройкой слов, тем самым разбавляя рутинную работу и монотонный шум приборов. Тишина здесь была редким гостем, а шум приелся настолько, что уже перестал быть заметным. Просто что-то постоянно напрягало перепонки, оттого было неприятно находиться возле приборов долгое время.       Как только пришёл в коллектив несомненных мастеров своего дела и хороших специалистов в сфере науки, Василий был неимоверно общителен, чем успел надоесть коллегам. Он постоянно прилипал к тому или иному работнику и расспрашивал о проделываемой работе.       И вовсе не рвался в начальники такой своей иницитивностью, его стезёй была скорее тишь да гладь в делах и неприметная, непыльная работёнка. Только со своим выспыльчивым характером, который бывает только у детей или особенно обделённых вниманием взрослых, он совсем не мог усидеть на месте.       Не таким, конечно, непоседам работать учёными, но каков есть принимайте, потому как сейчас дефицит мозговитых парней, готовых работать на благо Родины. И приняли ведь. И кто! Сам Сергей Сеченов проводил с ним беседу, перед тем как передать в руки начальника этой лаборатории.       Счастья поначалу были полные карманы, потому как Василий давно искал для себя подходящую работу, чтобы в будущем удачно выучить сына. По правде говоря, он особо никогда не горел желанием быть именно учёным и помогать людям посредством сидения на стуле или переливания жидкостей из одной пробирки в другую.       Но сынок-то с годами неумолимо рос, и вот к его небольшому юбилею, прямо на десятилетие сделал сюрприз. Тогда рассказал и жене о своих намерениях, и сыну, и некоторым очень близким друзьям.       А сейчас оставалось дело за малым — дожить благополучно до того момента, как сын выпустится из школы, подыскать ему хороший институт, в котором его достойно обучат и сделают из него человека.       Очень перспективные планы для дальновидного и молодого учёного, не так ли?

      Мысли о том, что всё это ради сына, пересиливали любые возражения совести о том, что дело принимает намного не тот оборот, как задумывалось изначально.       Совершенно без задней мысли Василий решился устроиться именно сюда. Зарплата хорошая, место престижное, тем более учёные сейчас в почёте, их все уважают и любят.       Но кто такие учёные на самом деле? Кем являются эти люди, пока их не снимают на камеру, не записывают их умные мысли на бумагу, не издают их в газетах и не крутят по телевизору и радио? В принципе, обычные люди, обладающие неизмеримой властью в своей сфере.       Только чем может быть чревата эта власть, если попадёт случайно не в те руки не в то время?       Об этом, смотря на приборы и людей вокруг себя, раздумывал Василий Петров.       — Я слышал, там наши не самые глупые коллеги сейчас новое соединение испытывают. Что-то там намудрили, даже немного напутали, как я слышал, но у них всё вышло! Цепочка сложилась в какое-то неизвестное ныне соединение. Может, они даже новый элемент в таблице Менделеева сейчас откроют! — воодушевленно протараторил Исаак, входя в лабораторию, где работал Василий. — Представляешь? Все лавры им, конечно же! — без особой зависти сказал тот. — Однако! — хмыкнул он. — Расскажи же, что они там такое испытывали до этого? — Василий немедленно отложил работу над уже надоевшими органическими соединениями. — Точно не знаю, но эта новость из лаборатории, в которую недавно привезли секретный материал. Где-то взяли. Я сам точно не понял, хотя слышал, что даже не с нашей земли! Заграничный. — Надо же, Исаак! Неужели нашим учёным доверили какую-то секретную разработку противника? — Нашим-то? А кому ещё? — нахмурился Исаак. — Некому, Василий. У нас тут средоточие гениев, не считая нас с тобой. Они там все ходят и аж светятся от знаний у них в головах. А нам начальство доверяет только эти чёртовы «общие» соединения, которые и открывать-то не нужно! Открыли уже сотню лет назад и без нас. Только зря штаны протираем. — Может и правильно, что доверяет только это... Ты бы хотел рисковать жизнью и пробовать на себе всё то, что стекается в эту лабораторию? Я даже не почешусь, если Сеченов предложит перейти в ту лабораторию. Скажу, нет уж, мне и тут хорошо, господин начальник. Не буду мешать величайшим открытиям случаться за теми дверьми, которые бог знает что за собой скрывают. — Ты думаешь, не всё так просто? — горячо зашептал учёный. — А когда всё было просто, Исаак? — шёпотом спросил Василий. — Никогда и нигде, сейчас времена такие. Нужно разбить фашистов любой ценой, вот наш начальник и ёрзает на вертеле жизни, чтобы хоть какую-то пользу государству принести. Мы лишь его пешки, выполняем ту работу, что дают. Не задаём вопросов, ведь иначе будем собой же где-нибудь безмолвно землюшку удабривать. — Страшные ты вещи говоришь, однако, — нахмурился Исаак. — Я думаю, что Сеченов не тот мужик, который будет отдавать приказы резать учёных направо и налево, когда они нужны Родине! Это удел каких-нибудь генералов и шишек покрупнее. — Может, ты и прав, Исаак, — Василия заметно утомил этот разговор. Он свято верил, что его работа приносит пользу, но вот доходит ли эта польза до народа — ему было неизвестно. — Ладно, впрочем, я буду держать тебя в курсе, друг. Надеюсь, у тех учёных получится что-то сделать с их находкой. И надеюсь, нас вскоре ждёт другая работёнка. Устал я почти одно и то же каждый день делать, приедается это. — И я надеюсь, Исаак, что вскоре наука выведет нас в свет, подальше от подземных лабораторий.

***

Вечер. 20:54

      — Исаак? Здравствуй, — зазвучал голос из телефонной трубки, которую только что сняла Джерлинд. — Прошу прощения, я его жена. Сейчас позову мужа к телефону. Секунду.       Звонивший слышал лишь тихое шуршание в трубке, какое-то перешёптывание. Потом к телефону всё-таки подошли. Зазвучал мужской голос:       — Слушаю, — устало потерев переносицу, сказал в трубку Исаак. — Привет, друг! — Антон? — Он самый! Помнишь, чертяка. — По ощущениям, мужчина на том конце провода заулыбался. Спустя пару секунд он быстро вернулся к трубке и проговорил: — Нужна твоя помощь. — Конечно, я тебя слушаю. — Сегодня никак не могу выйти на ночную смену. Понимаешь, друг, тут жена уехала, и я хотел... Ну, чёрт, ты понимаешь. Хотел отдохнуть немного. А тут это треклятое дежурство. Только штаны зазря буду просиживать в лаборатории. — Понимаю, — задумчиво ответил Исаак.       Он понимал, что к нему обратились не просто так. Спросить зачем напрямую он побоялся, зато подумать про себя с минуту мог.       Исаак прокашлялся и произнёс, поднося трубку ближе к губам, чтобы жена и сын не услышали.       — Я что-нибудь получу за эту услугу? — Обижаешь, брат! С меня небольшой презент и денежное вознаграждение. Ты ведь меня спасаешь от скуки смертной! Спасибо тебе бесконечное за это. — Хорошо, Антон. Как мне вместо тебя представиться дежурному охраннику? — Просто назови себя, а если спросит, куда делся другой дежурный лаборант, скажи, что я... заболел. Гриппом каким-нибудь страшным, кхе-кхе, и тебя прислали мне на замену. Я думаю, ночью он никаким высшим инстанциям не будет барабанить, поэтому всё обойдётся. — Не шутки это, Антон, но я постараюсь. Выздоравливай.       Исаак повесил трубку ровно в тот момент, когда в комнату зашла жена. На самом деле он слышал её шаги ещё в коридоре, поэтому сказал последние слова не столько Антону, сколько жене. Чтобы не думала, что он ввязывается в дурно пахнущую авантюру. И так на их век много выпало. Не стоит Джерлинд волноваться ещё и за мужа, и его никудышных коллег.       — Кто звонил? — поинтересовалась жена, на весу складывая кухонное полотенце. — Коллега Антон. Заболел гриппом, болезнь неожиданно подкосила, а у него сегодня дежурство в лаборатории. Попросил меня помочь. Выйти за него на дежурство, как запасной. — А у вас разве так можно? — Конечно! — он немного нервно взял жену за плечи и притянул к себе поближе. — У нас есть список тех, кто выходит на дежурство. И за Антоном сразу иду я. У него фамилия Шишкин. По алфавиту дальше Штокхаузен, поэтому никуда не деться, нужно выходить на ночное дежурство. — А как же?.. — она коротко взглянула через плечо, на кухню, где сидел Михаэль и ждал, когда мама поставит ужин на стол. — Он тебя сегодня заждался. После школы был таким взволнованным, я хотела с ним поговорить, но он отказался. Сказал, что с нетерпением ждёт отца, чтобы поговорить. — Я бы с удовольствием поговорил с сыном, дорогая, — глубоко вздохнул Исаак. — Но долг зовёт. Если не выйду я, начнутся вопросы: почему сразу двое пропускают дежурство. Могут начать проверять нас по-новой. Ты ведь знаешь, мы не на самом лучшем счету у высших чинов. Чего только стоит наше приметное прошлое в другой стране и наше происхождение. Давай не будем усугублять, meine Liebe. — Alles wird gut, wir werden es schon schaffen, Liebling. — Я буду собираться. Накорми Михаэля и скажи, что завтра вечером я обязательно поговорю с ним обо всём на свете. — Хорошо, pass auf dich auf.

***

21:30

      Автобус пришёл в назначенное время, и вместе с Исааком в него зашло ещё двое учёных. Те, видимо, не на дежурство едут, а для того, чтобы продолжить и без того долгий рабочий день.       — На дежурство? — спросил один из них прямо. — Да. — Сегодня разве твоя очередь? Я думал рыжий сегодня должен дежурить. — Так рыжий вроде на прошлой неделе был, забыл? — ответил ему другой учёный. — А, чёрт его знает, они все на одно лицо, — согласился тот и сел рядом с коллегой.       Исаак промолчал и тихонько сел на два ряда дальше, вжался в кресло возле окошка и погрузился в свои мысли.       Ехали не быстро и не медленно, но как будто бы этого времени не хватило, чтобы Исаак обдумал все свои мысли, что крутились в голове. Большую часть дороги он размышлял о сыне и жене, которых оставил дома. Но уже на подъезде к лаборатории его мысли всецело заняло планирование реплик и действий, которые последуют после его выхода из автобуса.       Он уже успел продумать примерный разговор с охранником, осталось только воплотить его в жизнь. И желательно поменьше разговаривать с этими напыщенными петухами в белых халатах, которые как бы являлись его коллегами.       — Прибыли, — громко произнёс водитель, окончательно разогнав все мысли в голове Исаака.       Он вышел из автобуса вместе с коллегами и не делая лишних движений пошёл к лифту.       К его огромному облегчению, учёные были сосредоточены полностью на себе и своей текущей разработке, поэтому даже не обратили внимание на маленькую фигуру Исаака, стоящую в углу лифта. Лифт прибыл, и Исаак так же тихо, как и стоял, вышел и направился к посту дежурного.       — Доброй ночи, — поздоровался он. — Я Исаак Штокхаузен. Дежурю сегодня в лаборатории №24. — Здравствуйте, Исаак. — Охранник прищурился. Его что-то смутило, и он открыл журнал персонала. — Прошу прощения, но разве не Шишкин сегодня должен выйти на дежурство? — Не так давно он позвонил мне домой и сообщил, что заболел гриппом. Болезнь неожиданно его сразила, поэтому он пытался найти человека, который мог бы его заменить. Следующим по списку иду я, как он мне сказал, поэтому он нечаянно запомнил мои имя и фамилию, позвонил в справочную, и ему дали мой домашний номер. Поэтому я стою здесь, перед вами. — Хорошо, — сказал охранник с явным сомнением во взгляде и голосе. — Можете позвонить ему, впрочем, и проверить достоверность моих слов. — Исаак попытался небрежно махнуть рукой, но вышло как-то нервно и не особо убедительно. — Нет уж. Не буду беспокоить больного человека, пусть отдыхает, раз так случилось. А вы, товарищ Штокхаузен, проходите, начинайте своё дежурство, я вас больше не задерживаю. — Благодарю вас, — он быстро взглянул на бейдж охранника, — Александр. Вы так добры. — Надеюсь, моя доброта не вылезет мне боком. Я запомнил вас, Штокхаузен, имейте это в виду.       Исаак нервно улыбнулся и поспешил ретироваться как можно скорее. Он надеялся спокойно пройти этого контрольного босса, но вышло как всегда. Теперь ему до конца смены не даст покоя мысль о том, что он мог бы отказаться от этого треклятого дежурства! Во всём виновна его доброта и неспособность почти никогда сказать однозначное «нет». Когда-нибудь это его и погубит.

***

02:38

      Долгие четыре часа Исаак сидел в стерильной лаборатории и наблюдал за исправной деятельностью аппаратов. Конечно, все они тут были не самыми лучшими, но хотя бы показывали разумные числа, считали правильно и достаточно редко ломались. Исаак был даже благодарен за то, что ему не придётся ночью поднимать всех на уши, чтобы разобраться с неисправностью машин.       Руки так и чесались что-нибудь потрогать, поменять и посмотреть, произойдет ли что-нибудь. Но в голове сразу стеной становился вопрос о том, что за этим последует. И все мысли ударялись о невидимый барьер, разбивались и так не претворялись в действия. Отчего Исаак стал чувствовать себе ещё более утомлённым. Мозговая деятельность нещадно пожирала физические и моральные силы. И за этот четвертый час Исааку было до невозможности скучно.       Он встал, чтобы размять затёкшие ноги. Как вообще учёные могут сидеть здесь по двенадцать, а то и больше часов в сутки? Этот вопрос всегда вставал ребром для Исаака. Он не мог понять такого рвения к знаниям и любви к науке, которые толкали молодых и не очень учёных не замечать смены дня и ночи, не есть и почти не ходить в туалет. Они представлялись Исааку инопланетянами, которых было не под силу понять. Таких только на операционный стол и под скальпель, чтобы изнутри увидеть, что вообще творится в их организме. А особенно — в мозге.       Нужно иметь железобетонную силу воли и великое терпение, чтобы заниматься наукой без перерывов. На работе Исааку всегда хочется устроить отдых, попить кофе, чай, съесть бутерброд, который жена положила с собой в портфель. Что угодно, лишь бы не находиться всецело в работе более, чем час или два.       Но наука требовала этого. Поэтому Исаак считал себя самозванцем. Чужим среди своих. Какая-то опухоль в идеально и слаженно работающем организме науки.       Да если б только ему доверили что-то бо́льшее, чем ходить туда-сюда по лабораториям и заниматься в основном однотипной работёнкой! Разглядывать похожие друг на друга соединения, переписывать тысячи всяких бумаг после проведения даже мизерных опытов. Столько ненужных действий, которые можно было бы как-то автоматизировать или вообще отказаться от них напрочь! Ему даже будет смешно узнать, что кто-то потом читает эти отчёты, различающиеся только датами и иногда сотрудниками, проводившими исследование.       Исаак не на шутку злился на Сеченова за то, что он вот так вот даёт учёным прожигать драгоценное время. Лучше бы поставил их у руля науки и дал каждому по чуть-чуть покрутить штурвал. Вправо, влево, какая разница! Главное — результат. А в таких в прямом смысле стерильных условиях сложно сделать что-то, выходящее за рамки протокола. Да и он не просит каких-то немыслимых вещей! Просто дали бы волю гениальной мысли учёных, тогда б и думали над тем, как то, что вышло, внедрить в жизнь, улучшить, доработать.       А думать никто не хочет, им лишь бы под копирку писать. Писаки хреновы. Не учёные, а поэты какие-то, которые ничего в жизни больше не умеют, кроме как ручку в руке держать да на куске бумажки калякать строчки своей в гипотетическом будущем гениальной поэмы.       «Всё это такой фарс, — думал Исаак. — Хотя мне-то чего над этим думать? Мне бы думать, как меньше внимания привлекать своими выходками. Самое страшное — это подставить жену и сына своим несоответствующим всем нормам поведением. Настоящий советский гражданин так не должен поступать. Хотя какой я гражданин, тьфу...»       На периферии зрения что-то ярко мигнуло, и Исаак спохватился. Он повернул голову в сторону яркого огонька и услышал, что одна из машин начинает пищать.       Его никто не консультировал, что делать в подобной ситуации. Он и не был-то никогда на ночных дежурствах, ему неизвестен протокол действий при внештатных ситуациях.       А может, всё обойдётся само? Ну сбилась машина немного, с кем не бывает. Не всему же в этом мире работать, как часы. Техника даёт осечку.       Машина непрестанно пищала, и уже вместо одной лампочки начало мигать три. Исааку резко поплохело от одной мысли о том, что сейчас произойдет. Может, всё к чертям взорвётся? Не такого конца он для себя хотел, но всё-таки...       Пока он размышлял о скорой кончине, в коридоре начали кричать. Лампочки на потолке замигали и отчего-то свет их стал тускнее. Какие-то неполадки на поверхности?       По крикам он понял, что, видимо, у учёных в соседней лаборатории что-то пошло не так. Такой же сбой приборов? Похоже на диверсию, не может же у всех разом перестать работать аппарат и потухнуть свет.       Исаак пересилил чувство безысходного страха и взял себя в руки. Этого ему хватило на то, чтобы выбежать в коридор и посмотреть по сторонам в поисках кричавших.       Двери лаборатории №26 были открыты. Ближайшая к ней была наглухо закрыта на амбарный замок, что было просто немыслимо, учитывая, что это подземное помещение, и запирать тут всё на замки не имеет смысла.       За неимением большего Исаак рискнул и направился к лаборатории №26, ища глазами учёных, которые в ней работали. На удивление, он нашёл их сразу же, как только вошёл в помещение.       Вокруг царили стерильность и порядок, впрочем, как в любой другой лаборатории здесь. Но подобный расклад дел всё равно насторожил Исаака. Кажется, этим учёным сегодня с утра прислали какой-то эксклюзивный образец, который им было велено изучить. Сам Сеченов, как позже разузнал Исаак, замолвил словечко. Чтобы всё держали в строгой секретности и работали только тогда, когда никого не будет рядом.       Видимо, их сверхсекретность сейчас и не пошла им на пользу.       Исаак всмотрелся в фигуру долговязого учёного. Его чёрные волосы на голове стояли дыбом в разные стороны, будто того ударило током. Но это было исключено, в лаборатории созданы все условия, чтобы внутри с учёными не случилось ничего. У них даже есть экстренная кнопка, которая, если что, включает экстренный протокол.       Протокол состоял в том, что при его срабатывании двери лаборатории наглухо закрывались каким-то незамысловатыми замками, и сюда никто не смог бы войти снаружи. Только изнутри.       Наверное, такая вещь была создана исключительно в целях безопасности остального персонала. Но точно не тех учёных, которые работали в этой лаборатории. Потому что протокол отреза́л их от других лабораторий, и хотя срабатывания оного Исаак не видел ни разу, ему что-то подсказывало, что учёных в этом случае ждала неминуемая смерть.       Во благо науки, скажете вы? Да это просто как свиней на убой. И так своим здоровьем жертвуют ради открытий, а тут ещё такой подарок в виде незамысловатого гроба, размером в несколько метров в длину и высоту. А иногда и братская могила, это как получится, впрочем...       Что-то в фигуре ученого Исааку показалось подозрительным. То ли его напрягло то, что тот совершенно не дышал, то ли то, что фигура его приняла совершенно неподвижное состояние, будто прямо здесь из учёного сделали статую.       — Эй? — позвал Исаак. Ему было неимоверно стыдно сейчас за то, что он совершенно не знал ни имён, ни фамилий этих учёных.       В ответ лишь молчание и тихое потрескивание аппаратов питания.       В остальном в лаборатории ничего не изменилось, так что же здесь произошло? Почему кричали? Что произошло с техникой? Может, это всё какой-то большой и глупый розыгрыш...       Исаак напряг извилины и память, вспоминая, какое сегодня число. Не первое ли апреля? Может, коллеги решили подшутить над ним и сейчас сидят где-нибудь в тёмном углу и хихикают?       Он поспешил отбросить эти мысли. Всё-таки учёные — не дети, не будут ради смеха портить оборудование или нарочно разливать химикаты в стерильном помещении. Они не хуже Штокхаузена знают, что их ждёт после подобной забавы.       Перед глазами встала картинка стационарного телефона. Исаак сообразил, что ему подсказывает сознание. Конечно, дозвониться до охранника или, если даже тот не ответит, попробовать связаться с диспетчерами на поверхности.       Вокруг подземной лаборатории, конечно, не кипела жизнь, но всё-таки пару-тройку людей здесь можно было встретить. И все они неизменно были хоть как-то причастны к осуществлению сокрытия лифта, который доставлял учёных сюда.       Штокхаузен вспомнил, где примерно — в его лаборатории — стоит телефон, и решил, что таковой должен быть в этой, особенной лаборатории. Всё-таки они тут тем же самым занимаются. Что, им никогда не может понадобиться помощь? Сейчас, может быть, как раз этот случай.       Найдя в полумраке уже почти потухших лампочек поблёскивающий диск номеронабирателя, он кинулся к нему. Пальцы сами собой набрали какие-то цифры, которые мозг неожиданно запомнил. Когда он только сюда пришёл, их сразу проконсультировали на случай ЧП и назвали номер, который свяжет с охраной.       Глупо было бы его не запомнить. Таких сотня висит на каждом рабочем столе. Невольно и запомнил. Целый день мельтешит перед глазами, а иногда и мешает.       На том конце трубки пошли потрескивающие гудки. Спустя десять таких — Штокхаузен терпеливо считал каждый и даже секунды между ними — раздался надтреснутый, видимо, сонный голос охранника:       — Что такое?.. Алло? — У нас, кажется, ЧП. Я зашёл в лабораторию №26, тут почти не горит свет, трещат аппараты, и на удивление никого нет рядом! Я звал, но мне не ответили. Куда все делись?       Исаак посчитал, что не должен говорить о неподвижном силуэте. Это вполне мог быть манекен. Исаак не знал, что стояло в этой лаборатории, потому как никогда тут и не бывал.       — Прошу, помедленнее... — В трубке раздалось шуршание, а потом тяжёлый вздох. — ЧП? Что лампочки не горят? Браток, так, может, наверху там что-то химичат? Не думал сначала подождать, а потом бить тревогу? — Да говорю же вам! Ладно с ними, с лампочками. Я слышал, как кто-то кричал! А потом что-то разбилось, кажется... Или это уже мне показалось, потому что я был в ступоре. Но крик был! — Лично я ничего не слышал.       Штокхаузен фыркнул в трубку и недовольно уставился перед собой.       — Нет, вы не понимаете. Тут могло что-то случиться. Не могли бы вы придти и всё самостоятельно проверить? С фонариком, желательно. — Ладно. — Исаак услышал, как мужчина встал: надрываясь, заскрипел стул. — Оставайся в лаборатории. И чтобы без шуток. Надеюсь, ты меня не разыгрываешь.       Охранник повесил трубку, и Исаак вновь остался один на один с этой устрашающей лабораторией. Лампочки уже окончательно отключились, и теперь вокруг него развернулось целое царство теней. Длинных, коротких, острых и широких.       От волнения у него совсем вылетело из головы, что здесь всё это время кто-то стоял. Он не пошевельнулся ни на миллиметр. Слишком подозрительно. Действительно, не маникен ли это?       Исаак уже не знал, что и думать. Его могло обманывать собственное сознание, но в тот же момент он был уверен, что слышал крики. А просто так взрослые мужики, ставящие опыты, не кричали бы. Да и как охранник не слышал? Слишком странно.       Может, ему приказали прикрывать эту шарашкину контору? Может, он сейчас придёт с пистолетом и просто застрелит Штокхаузена за то, что он нарушил порядок и заявился в лабораторию не его уровня? Тут как-никак тестировали какую-то заморскую жидкость, о существовании которой, мол, никто до этого не слыхал. И не изучал тем более.       Доигрались всё-таки в свои опасные игры? Жадность фраера сгубила? Хотели всю славу за новое открытые отхапать себе и погорели. Ну и чёрт с ними. Исаак тут ни при чём.       А может... Он на секунду подумал о произошедшем с другой стороны. Что, если это Сеченов насильно заставил учёных сверхурочно ехать в эту треклятую лабораторию и проводить дополнительные исследования и опыты? Может, они оказались жертвами угроз или даже пыток?       Сердце пропустило удар. Нужно уносить отсюда ноги. И как можно скорее. Это дело принимает какой-то абсурдный оборот. Ведь если тут что-то случилось, и причастные уже далеко от места преступления, всё могут свалить на него, Исаака.       Чёрт! Он ведь хотел спокойно сидеть в тени и не высовываться. Зачем вообще пошёл на работу к самому Сеченову? Чёрт попутал, вот зачем! Исаак хотел хороших денег, чтобы выучить сына и не считать каждую копейку, ожидая очередной зарплаты.       Сейчас очень хорошо платили только космонавтам и шахтёрам, но на обе эти профессии Исаак Штокхаузен не проходил из-за своего слабого здоровья и совсем никудышных физических способностей. Поэтому он решил работать головой, а не руками, и судьба привела его к Сергею Сеченову. Удивительно, как он вообще рассмотрел хоть какой-то потенциал в Исааке.       А может, и не было никакого потенциала. Его могли взять просто потому, что нужно было заполнить штат сотрудников. Он как раз был одним из последних. Успел в последний вагон, так сказать. И сейчас этот вагон рисковал сойти с путей и угодить в пропасть. Только если Исаак не унесёт отсюда ноги.       Он запаниковал. Как обычно бывало в ситуациях, когда голова думала одно, а сердце считало по-другому. Совесть не давала сдвинуться с места, но кровь в жилах так и кипела, подначивая убежать, куда глаза глядят. И Исаак впервые за последние месяцы решил в пользу сердца.       Он быстро ретировался из лаборатории, закрыл за собой дверь, в коридоре зашёл в ближайшую лабораторию, которая была одной из сквозных, и направился прямиком к лифту.       Охранник прошёл по другому коридору, Исаак слышал его грузные шаги. Они разминулись, поэтому теперь можно было не бояться стычки, и Исаак пошёл побыстрее и посвободнее. Оставалось всего десять шагов до лифта.       Неожиданно свет в помещениях загорелся, освещая сумрачные до этого момента коридоры.       Исаак нажал на кнопку вызова лифта, тот мгновенно открылся, потому как сегодня никто ещё не поднимался на поверхность, только спускался. Повернувшись, Исаак увидел устрашающую картину: какая-то неизвестная зараза расползалась по стенам лабораторий. Она обвивала двери, стёкла, будто пожирала их.       Вытаращив глаза, Исаак смотрел на это немыслимое зрелище, пока двери лифта не закрылись наглухо. После негромкого скрипа тросов в шахте лифта, последовал душераздирающий крик из глубины большого подземного помещения.       Как маленький ребёнок, Исаак зажал уши и попытался обстрагироваться от реального мира.