Zerbrechliches Herz | Хрупкое сердце

Если бы дети росли в соответствии с нашими ожиданиями, у нас вырастали бы только гении

Иоганн В. Гёте

Взросление — пожизненный урок

умения творить посильный мир,

а те, кто не построил свой мирок,

охотно перекраивают мир

Игорь М. Губерман

Kapitel 8

«Vor und nach»

***

      Мой брат Дима уже давно ушёл из дома, неизменно по делам. Я всегда жалел, что в его жизни занимаю самое последнее место. Да, с самого детства он был рядом физически, но не морально. Мысли его всегда занимала горячо любимая наука, новые изобретения, тот же самый Харитон, которого немного побаивался даже отец. А я всегда оставался ни с чем, потому что, пока Дима в своём списке «важных людей» доходил до меня, сил на общение у него попросту не хватало.       Приходя домой, он часто валился на кровать и долго-долго неподвижно на ней лежал. Я иногда даже мог слышать его быстротечные мысли, серьёзные раздумья и внутренние диалоги. Самому же начать разговор первым было страшно, поэтому я верно, как Хатико, стеклянным взглядом сверлил его неподвижную фигуру и гадал, о чём он размышляет.       Меня никогда не интересовала наука, что немного расстраивало отца. Я понимал это по косым взглядам гостей, когда те узнавали, что науке я предпочитаю творчество и музыку. Отец в эти моменты незаметно вздыхал и мастерски переводил тему с меня на Диму.       Матери же было совершено плевать, люблю ли я физику, химию и биологию так, как Дима. Она безмолвно соглашалась на каждый каприз с самого моего рождения, за что я всегда был благодарен этой тихой и кроткой женщине.       Благодаря ей я начал познавать себя и свои предпочтения, вопреки вздохам отца и извечным хвастливым речам Димы. Ему нравилось после каждой победы уведомлять об этом даже не причастных к ней. Быть в центре внимания — его призвание, моё же — болтаться где-то на подхвате в надежде, что свет его славы когда-нибудь да блеснёт в мою сторону.       И так однажды случилось, но то скорее была не заслуга Димы, а нашего отца. Я впервые предстал перед камерами и множеством незнакомых лиц. Они все смотрели на нас и улыбались, будто мы спасли их всех от какого-то несчастья. Как оказалось позже, отец объявил о своей семье во всеуслышание, и одновременно в тот роковой день по телевизору нас смотрели миллионы человек.       Захваченный идеей, что я всё-таки могу стать полезным отцу и не быть обузой в семье, я стал усерднее продвигаться в своих любимых занятиях. Рисование изначально выходило хорошо, я получил множество всяких грамот за свои каракули, как их обзывали одноклассники. После научился чуть-чуть играть на рояле в музыкальной школе, которую отец с моим приходом так облагородил, что директриса каждый раз мне чуть ли не в ноги кланялась.       Меня всегда любили все: родные, друзья родителей, мои друзья, которые и правда таковыми являлись, а не назывались только потому, что ну а как иначе их называть. Всем им я был желанен, чего не скажешь о моей семье. Их всех почему-то с самого рождения мало интересовал младший сын, потому что, к сожалению, старший всё время и силы родителей забирал на себя.       Я не осознавал, но всегда бился в неравной войне за их внимание. Бережные ухаживания матери прекратились ещё в тринадцать лет, когда она поняла, что уже не сможет сидеть и решать со мной задачи по математике, писать сочинения. И после этого я был совсем не рад, что лишился даже такого мизерного внимания к себе.       Почему-то в детстве, как сейчас вспоминаю, я был нужен хотя бы чуть-чуть, но всем. Особенно брат находился со мной больше всех, да и воспитывал будто меня он, а не мать с отцом. Мы жили в одной комнате, ну и что греха таить — сейчас живём, только практически не пересекаемся. Даже ночью Дима умудряется куда-то неожиданно испариться, о чём я узнаю иногда только на рассвете, а иногда и вообще не замечаю пропажи.       В детстве… В детстве я был ещё тем проблемным ребёнком, по словам брата. Он всегда норовил мне напомнить, насколько трудно ему пришлось взрослеть за нас двоих, тащить школу на своих плечах и свои безудержные идеи пытаться претворить в жизнь. И всё ради чего? Теперь, когда вырос, я понимаю, чего так свято желал Дима. Простого внимания отца.       И нет в этом ничего плохого. Я также как-то в детстве очень хотел быть похожим на этого человека и горел желанием так же разбираться в физике и химии, как отец. Но что вышло то вышло, и время вспять не повернуть.       Пока я занимался своими делами, которые сам себе и придумал, дверь дома наконец хлопнула. В голову закралась мысль, что это воры, и лучше бы это и правда были они, пришли сюда, чтобы ограбить, а по пути убили бы и меня.       Небольшим разочарованием, но одновременно и восторгом стала для меня фигура брата, резко возникшая в дверном проёме нашей комнаты. Темный силуэт не двигался, будто брат даже не дышал, а я застыл как вкопанный возле стола и наблюдал за его действиями.       — Чем занимаешься, Жень? — так же неожиданно спросил Дима, отчего я невольно вздрогнул. Заговорил со мной! Сам! Первый!       Я был на седьмом небе от счастья, отчего из рук выронил все свои тетрадки.       — Ничем, — просипел я в ответ. — Ну чем-то ведь должен, — сказал брат и шагнул вперёд.       Черты лица резко проступили в солнечном свете, падающем из окна, и в этот раз Дима показался мне совершенно незнакомым человеком. Совсем не тем, с кем я делил комнату и рос всё детство. Он… повзрослел? Хотя до совершеннолетия ему совсем недалеко, верить в эту жуткую правду мне сейчас совсем не хотелось.       — Что-то случилось? — спросил он, потому что я всё время молчал, не находя слов. — Нет. Просто не ожидал тебя увидеть так скоро. — Дела завершились очень быстро и приняли неожиданный оборот.       Я уже был готов выслушать все подробности о том, как брат провёл день, но он умолк и вышел из комнаты. Дурак, ведь я так обрадовался этой минуте близости, почувствовал себя так, будто вернулся в детство, в эту беззаботную пору, когда ночью перед сном мы говорили с Димой почти на равных.

***

      — Дима, — дрожащий голос брата одновременно пугал и раздражал меня. Я так устал вечно быть его якорем в этом море беспокойства по ночам. — Что? — коротко бросил я, кутаясь в тёплое одеяло. — Мой ночник… — Ты ведь знаешь, что он сломался, — не без раздражения ответил я, на что в ответ получил лишь тихий всхлип.       Ну начинается. А я так хотел без его слёз провести сегодняшнюю ночь.       — Ну что опять? — Мне страшно, — голосом, полным страдания и горя, сказал Женя. Моё сердце пропустило удар и почему-то сразу укололо, отчего всё внутри сжалось.       Совесть проснулась? Может быть, но я совсем не уверен. Меня давно не трогали эти сцены, которые периодически устраивал Женя на публику или при матери. Мол, посмотрите, какой я несчастный, не могу в комнате спать один, только с ночником, а если ночника нету, готовьтесь к слезам и истерике!       Как жаль, что на свете не изобрели ещё такого прибора, чтобы заранее узнавать, когда человек заплачет или закатит истерику. С помощью такого прибора я бы подготовился ко всем подобным выступлениям брата и запасся бы терпением.       Сейчас же это неожиданное заявление свалилось как снег на голову, но я ровным счётом ничего не мог поделать ни с собой, ни с ним.       Поэтому мне пришлось нехотя слезть с постели, оставить на своей кровати такое тёплое и нежное одеяло, мягкую подушку, и свой покой и лечь рядом с братом. Я по выученной схеме укрыл его одеялом и лёг рядом, не накрываясь, чтобы потом, как брат уснёт, ускользнуть на свою кровать и наконец задуматься о своём.       — Почему ты не хочешь сидеть со мной? — неожиданно спросил Женя, хотя я думал, что он как обычно тихонько уснёт. — Спи, не забивай себе голову глупыми мыслями. — Это не глупые мысли. Скажи, почему, и я буду спать. — Ты знаешь, что я с момента твоего рождения ни на минуту от тебя не отходил, нянчился, менял подгузники, кормил, укладывал спать. И спрашивается, где были всё это время мать с отцом? — Я задал риторический вопрос, на который позже и сам ответил, потому что понимал, что Женя вряд ли догадается: — Они работали.       Отцу работа всегда была дороже семьи, что я понял слишком рано для своих лет. Ещё где-то в десять мне пришлось самостоятельно ходить в школу, готовить себе поесть и в принципе выживать в этом мире. Удивительно, как быстро пришлось стать взрослым, чтобы потом детство было хотя бы у этого глупого маленького создания, боящегося темноты за окном…

***

      Харитону, конечно, не было дела до других людей, но в какой-то незаметный момент времени всё перевернулось с ног на голову. И теперь дело было, и даже очень. Пока он сидел в гараже и исследовал очередной элемент или реакцию, мысли были больше заполнены переживаниями о Диме и Михаэле, нежели о собственной безопасности.       Он вспоминал события, недавно произошедшие с ним. Руки всё ещё дрожали, будто Харитон пережил очень сильное потрясение. Хотя на самом деле так и было, такой реакции своего организма он совсем не ожидал.       Диме всё всегда сходило с рук, и даже в такой момент, как неожиданное появление на пороге его гаража и обвинение в том, что он прятал от него Михаэля, он пропустил сквозь пальцы. И как потом можно такому человеку отказать в эмоциональном разговоре на повышенных тонах, который произошёл, как только Михаэль ретировался подальше от гаража?       До последнего Харитона держали в неведении, зачем Дима пришёл к нему в гараж ещё раз, вскоре после последнего раза. И как только всплыла горькая правда, рядом даже не нашлось стула, чтобы сесть.       — Ты понимаешь, что натворил, Харитон? — Дима, я… — его чуть-чуть повело в сторону, отчего он пошатнулся в поисках опоры. Дима тут же подхватил друга за локоть и опёрся о ближайший стол. — Хорошо, я погорячился, — пошёл он на попятную, понимая, что неправильно начал разговор. — Это не из-за твоей новости. Я не проветривал помещение и надышался немного, — поспешил заверить Харитон.       Что на самом деле было ложью во плоти, ведь с Михаэлем они в гараже не ставили опытов. Харитона просто сразила наповал новость, наслоившаяся на и так неприятные события.       — Сколько раз я говорил, что эти твои опыты… сведут тебя в могилу. Пойдём, посидим на улице.       Они неспешно вышли из гаража. Харитон, поддерживаемый Димой, тяжело опустился на скамейку и обхватил голову руками. Он долго так сидел, отчего Дима успел весь разнервничаться по поводу самочувствия друга.       Неожиданно Харитон схватил Диму за руку и поднял глаза, смотря в упор.       — Скажи ещё раз, что случилось. Помоги понять, в чём я просчитался. — У него явно тряслись руки, чего не смог не заметить Дима. Нервы друга накалились до предела, поэтому он попытался смягчить удар шуткой. — Ни в чём, собственно, кроме того факта, что парень-то этот достаточно высокий оказался, и высоты собственного роста ему хватило.       Харитон испустил настолько жалобный вздох, что у Димы невольно сжалось сердце. От одного его вида хотелось самому рыдать, ну и новость, естественно, была не фонтан.       Дима спешил на всех порах к Харитону в гараж, только чтобы сообщить, что сейчас тому временно не стоит появляться на людях, чтобы предупредить лишние вопросы и внимание к себе. А всё потому, что до него неожиданно дошёл слух, а точнее он услышал это от брата, который и помыслить не мог, что Дима подслушает его разговор с матерью.       Ведь вся сцена была как на ладони. Брат объяснялся, что совсем не имеет понятия, кто бы это мог быть, ведь парней нашли в таком состоянии на территории школы, одних. Ещё он вскользь упомянул, что те, кажется, чем-то надышались и оттого все были не в себе. Пазл в голове сложился незаметно для Димы, а ноги уже неслись по заученной наизусть тропинке, к гаражу, к другу.       Трое одноклассников Харитона, знакомые Жени, с которыми он не желал лишний раз пересекаться, на данный момент времени находились в больнице. Один из них, как сказал брат, в очень тяжёлом состоянии и с трещиной в черепе.       Те трое, мгновенно понял Харитон, как только слова сорвались с губ Димы, обидчики Михаэля, которых он раз и навсегда надеялся отогнать от друга. Отогнал, мать их. И в результате вышло совсем не то, чего он ожидал от безобидного запугивания. Больница — это серьёзно, а трещина в черепной коробке и подавно.       В голове после таких новостей стало ещё мутнее. Подумать только, вот они совсем недавно с Михаэлем были тут, в гараже, после небольшой стычки с одноклассниками, а теперь они все неизвестно в каком состоянии и насколько пострадали сами, лежат в больнице. Добило осознание того, что теперь, если тот парень в итоге умрёт или впадёт в кому, виноват будет всецело Харитон и понесёт наказание за свои действия. Занавес.       — Харитон, — после долгого молчания попытался успокоить Дима. Голос его стал неимоверно мягким и вкрадчивым, такого он никогда не слышал от друга. — Всё будет хорошо. Я тебе обещаю, никто и никогда не узнает, что это был ты. Только не наделай ещё больше глупостей.       Он всегда помнил, что Харитон ненавидит прикосновения и близость, но оба даже не заметили, что битых десять минут сидят, сцепив руки. На предплечье Димы однозначно останется синяк от такого сильного «рукопожатия». Ну ничего, он вытерпит эту боль ради друга, ради того, чтобы все остались в неведении по поводу его выходки.       Только Диме осталось понять одно: каким образом он сцепился со школьниками прямо на улице и почему использовал свои химикаты для их отвлечения? Неужели в этом замешан тот странный новый друг Михаэль, который показался Диме смутно знакомым.       Он понимал, что просто немыслимо было отпускать Михаэля вот так, но дело Харитона не могло стерпеть отлагательств. Поэтому сейчас он не узнавал поближе, что за человек этот миловидный немец, а сидел на скамейке перед треклятым гаражом, который уже какой год подряд клялся сжечь дотла.