сегодня ходят чёрные

— Ты знала, что рукоблудие это грех? Виолетта облокотилась плечом о стену, встав перед напряжённой Кирой, которая собирала вещи быстро, чтобы быстрее отвязаться от Малышенко и забыть о ней, как о страшном сне. — Ага. А сама дрочишь на училок, небось? И застегивает сумку. Хочет обойти приставучую одноклассницу, но та встаёт перед ней, руки расставив. Отвечает игриво: — Нет, на тебя. Светловолосая морщится. Прикрывает на секунду глаза, а потом произносит серьёзно: — Съеби. Я домой хочу. Вилка качает головой. Произносит, заигрывая и хватая аккуратно Киру за предплечья. Тащит за собой, а та ничего не понимает. Только домой хочет, вот и все. Или умереть. — Кирюх, твои родители не работают в пекарне? Родители Медведевой работают алкоголиками каждый день, но не суть. Она сухо отвечает, когда её к подоконнику пихают, заставляя стоять рядом: — Нет. А Вилка бровями двигает: — Тогда как они заделали такую булочку? От мыслей о том, как это происходило, у Киры тошнота мгновенная. Она морщится и пытается выпрыгнуть из окна — первый этаж все равно. А Малышенко орёт, как резанная, на себя тянет и они обе падают, едва избегая травм. «Что я сделала, чтобы так страдать?», — раздумывает блондинка, даже не пытаясь встать с Виолетты. Кажется, Кира познала бренность бытия. — Бля, чем воняет? Малышенко её отталкивает и встаёт, отряхивая школьную юбку. Медведева замечает, что у той длинные ноги. «Длинные, чтобы вырывать удобнее было», — успокаивает себя, а сама сидит на полу. Темноволосая тем временем начинает чесаться. Чешет запястье, недовольно матерясь. Кира спрашивает с отвращением: — Ты что, блохастая? Виолетта отвечает, не переставая чесаться: — Нет. У меня просто, блять, аллергия на вишню. А у Медведевой крем для рук, гель для душа и духи с вишней. «Так ей и надо, блять», — ухмыляется, а потом, когда Вилка на стол учительский запрыгивает, выдаёт, встав, все-таки, на ноги: — Парта не переломится от твоей задницы? Вообще, это шутка. Виолетта едва ли пятьдесят пять килограмм весит, но их парты в школе — отдельный вид искусства. Стоят на соплях, качаются, приходится тетрадки подкалыдвать. Россия, чего еще можно ждать? — А хочешь на твои колени сяду? Малышенко ухмыляется, ногу на ногу закидывая, а Кира понимает, что у неё убогий фетиш на ноги. Иначе это не назовёшь. Убогие ноги — убогий фетиш, правда… Правда ноги у Вилки, все-таки, красивые. — С твоим-то изяществом? Сломаешь мне что-то. Ты изящная настолько, насколько я сексуальная. Темноволосая замирает. Пару секунд не двигается, смотрит, а потом губы облизывает. Произносит мягко: — Тогда я самый изящный человек на этой, блять, планете. Кира не краснеет, нет, просто в классе душно. Не проветривали давно эти уборщицы, да. Виолетта, видя чужое смущение, явное слишком для обычно спокойного лица, вздыхает. Зелёные глаза горят огнём, девушка произносит, чуть пододвинувшись, все ещё оставаясь на парте: — Придёшь ко мне на чай? Чай будет на кухне, а я буду на столе. Медведева ненавидит Малышенко. Очень сильно. Потому что та подкатывает тупо и прекрасно. Кира не хочет себе признаваться в том, что ей нравится это, нравится то, что Вилке она хоть немного интересна. — Сникерс будет? Голос хриплый, словно светловолосая не говорила вечность. Губы сухие, горячо. Она смотрит на Малышенко, что замерла в удивлении. Неужели Кира может прийти? Не откажется, не сбежит, как это обычно делает? Не будет делать вид, что Виолетта не в её вкусе, что её не трогают взгляды и прикосновения? — Будет. И… кетчуп. Малышенко сглатывает. Ногами болтает, чуть потягиваясь, чтобы избежать зрительного контакта. Теперь ей неловко, ведь Кира ответила на её слова положительно. Не игнорированием, не агрессивно. Ответила так, как отвечала во снах. — Зачем кетчуп? Медведева присаживается за парту напротив. Лучи солнца из окна попадают на её лицо, заставляя морщиться. А Виолетта, спиной сидевшая к окну, выглядит так, будто над её головой нимб. И отвечает мягко, хотя может быть Кире это лишь кажется: — Чтобы смешать его с майонезом. Принесёшь свой? Намёк. Такой голый. Такой, каким девушки могли бы быть, если бы были чуть умнее. «Мы как кетчунез, Кирюх», — подумала, облизывая губы, нервничая сильнее почему-то. А блондинка кивнула. На доску посмотрела, на которой была написана тема урока: «Разнообразие животного мира», а потом рассмеялась, хлопая себя ладонью по бедру сильно. На шокированный взгляд ответила, стирая выступившие слезы: — Разнообразие животного мира показать на нас можно. Мы такие разные… А блондинка фыркнула, недовольная и оскорбленная даже. Пробурчала: — Животные в шахматы не играют. Теперь удивилась Вилка. Она спросила, хрустнув пальцами: — Ты в шахматы играешь, или ты про свою кошку? Медведева ответила, посмотрев на темноволосую девушку недовольно: — Я играю. А потом добавила, заставляя Виолетту задержать дыхание: — Всегда белыми. Всегда хожу первая. У Малышенко перед глазами картина другая. Там она, обнажённая, перед Кирой лежит на клетчатом столе, словно шахматная фигура. И Кира победила её. — Че ты здесь сидишь? Светловолосая реально не понимала. А ещё не понимала, почему сидит рядом. Зачем? «Потому что хочу. Потому что Вилка интересная», — сама на свой вопрос ответила, недовольно хмурясь, а Виолетта ответила, вдруг на парту опускаясь: — Потому что домой не хочется, Кирюшка. А юбка так хорошо бедра открыла, что во рту пересохло. Кира моргнула раз, два. Покачала головой, чтобы отогнать неправильные мысли. Спросила грубовато: — Почки простудить хочешь? Хотя жара, душно даже при открытом окне. Какая, к черту, простуда? Виолетта не вникает. Лежит, расслабленная, почти сонная и почти утонувшая в низком голосе Киры. Слишком спокойная. — Похуй. Крест поцелую бабушкин и все пройдёт. Или ты можешь поцеловать меня в лобик... или в лобок. Лениво говорит, а сама прогибается в спине, хрустнув костями. А Медведева ноги сжимает свои, потому что нельзя быть такой красивой. Запрещено. На расстрел таких, не иначе. А Малышенко не видит расширенных зрачков, которые при попадании солнечных лучей явно видны. Странно даже, от возбуждения огромные даже несмотря на яркий свет… — Ты когда-нибудь дрочила, смотря в зеркало? Так просто, словно о погоде спросила. Кира сглатывает, смотрит на доску, хочет нарисовать там висельника. А ещё хочет домой быстрее или хотя бы в туалет. Потому что Виолетта, сука такая, с огнём играет, словно жонглируя. Не боится ожогов? — Нет. Вилка приподнимается на локтях. Смотрит так мягко-мягко и горячо, спокойно, прекрасно… Уверенно произносит, решив все за двоих: — Значит подрочишь. Для меня. Медведева не выдерживает. Качает головой упрямо, потому что волнуется. Вскакивает, боком ударяясь о парту, мычит от боли и к выходу спешит. Вылетает из кабинета, туда, где, оказывается, прохладно до мурашек. А Вилка, смеясь довольно, на парту обратно ложится. Слышит звонок последний, а потом, достав телефон, печатает: кому: кирюшка штрудель захвати, когда ко мне пойдёшь. жду в шесть. и ещё чай с барбариком. И визжит, потому что ответ приходит через пару секунд: от кого: кирюшка ок А потом спешит в магазин постельного белья, где заебывает консультанта. И находит, наконец, клетчатые простыни. «Поиграем в горизонтальные шахматы». Внутри тепло. А между пальцами тлеет сигарета, также быстро, как Виолетта перед Кирой.