Контракт

— Да, и кофе к бутерброду! — Вам к бутерброду с икрой, может, ещё что-то? — Нет, спасибо. В ресторане было шумно. За различными столиками сидели влюблённые парочки, деловые люди, или просто компании друзей, которые собрались здесь отпраздновать очередное важное событие в их ну уж очень важной личной жизни. Официанты там работали не покладая рук, трудились на ногах с утра до самого вечера, что их порядком измотало. Порой работа заставляла даже ругаться себе под нос, когда очередной посетитель звал их для того, чтобы сделать заветный заказ. Но их, официантов, труд на ногах был вполне оправдан: кто, если не они, будет разносить блюда и принимать нелестные комментарии вперемешку с чаевыми в свой адрес? Да и к тому же, в военное время финансовая составляющая почти любого человека становится, в лучшем случае, довольно посредственной, и нужна она, как таковая, не только для самих людей, но и для страны, для родной Мэнтопии, где этот человек родился, живёт и работает не исключительно ради себя, ради своих эгоистичных (!) целей, но и ради отечества. Ну, или по крайней мере в это хотелось бы верить тем немногим патриотам, что готовы всё своё последнее состояние отдать наверняка честным, верным своему делу чиновникам, которые уж точно не являются казнокрадами. Честно-честно не являются казнокрадами. Если же Вы, дойдя до сих строк, ни черта не поняли, что тут происходит, то Вы ничем не отличаетесь пока что от простого обывателя этой истории, который работает на деле только ради себя, а о самой войне ни в каком виде слышать вовсе не хочет. Война для простого обывателя — это страшное слово, слово гнусное, противное, мерзкое, которое вселяет лишь ужас в сердца людей и сеет хаос, смуту и раздор. Тот же официант, к примеру, вряд ли захочет обсуждать политику или хоть что-то, связанное с ней, предпочитая отправиться домой, лечь в постель и совершенно ни о чём не думать, кроме как об отдыхе. Говоря же о войне, как инструменте коренного решения проблем для политика, можно сказать, что создание вооружённого конфликта между государствами является не только коренным решением проблемы, скажем, когда общий дипломатический язык со своим сильным союзником или же суровым соперником не был найден. Война — это ещё отвлекающий манёвр и во внутреннеполитическом пространстве, когда взор простого обывателя нужно перевести с явно серьёзных проблем в различных областях на «настоящего врага народа», именно которого и надо бить всеми силами, не обращая внимания на развал изнутри. И да, война между бывшими союзниками (если Вас вдруг удивил сей тезис), которые вслед за этим опять могут стать этими же самыми союзниками — не такая уж большая и редкость, потому как война — это результат долгого столкновения интересов одного лидера государства с другим, где споры за условную землю в пять квадратных метров, на которой есть огромные залежи чего бы там ни было, уносит жизни многих людей и ввергает в пучину бесконечных кризисов даже самые стойкие экономики мира. И неважно при этом становятся мысли, безумные мысли, на подобии: «А почему бы этим “союзникам” не решить всё мирным путём?» или «Может, хотя бы на ринге лично друг с другом пусть всё решат?» Все эти мысли ведь, в конечном счёте, утрачивают всякий смысл, когда речь заходит о капиталистических интересах крупных корпораций, или когда речь заходит о национализме, а уж тем более нацизме или фашизме, при которых иных рас ведь быть не должно, да и все они вообще «унтерменши». Тем не менее, война может быть результатом не только капризов высших чинов с их пространными амбициями и желанием сделать что-то великое, не только результатом алчности корпораций и жестокостью националистов, но и результатом желания «поиграться с трупиками» у некоторых индивидуумов, чья цель это переключиться на чёрно-белый режим и нескончаемо убивать миллионы душ. При этом всём необязательно, чтобы те были, скажем, вражескими и неугодными (которые ещё мгновение назад, грубо говоря, были самыми верными друзьями), ибо важнее в этом случае конкретно удовлетворение своей кровожадности, которая побуждает вытворять всякое подобное. В этом случае, благо, остаётся только радоваться, что таких людей меньшинство, и что они, как правило, не попадают в политику, где и без них полно всяких актёров. Если же возвращаться как раз-таки к ясосстанско-мэнтопийской войне, то и этот конфликт не стал исключением из всех правил выше перечисленных, и более того, он стал даже своего рода квинтэссенцией, собранием всех этих признаков ранее. В этой войне было место и индивидуумам, которые живут ненавистью к той или иной нации из-за своих личностых обид, и корпорациям, наживающимся на интересах широких слоёв населения, и чиновникам «ярым патриотам»… Ну и, в конечном счёте, нашлось место и простым людям, ставшими жертвой властной вертикали и не могущими возмутиться из-за того, что каждого из них, так или иначе, запугали. «Ненависть порождает лишь ненависть, а вся эта война — сплошной фарс, да и только», — именно такой итог сделал и Церил Имагрит, заказавший себе сейчас простенький бутерброд с икрой и кофе. И пока он находился в состоянии бокетто, продолжая думать о чём-то своём, ему уже успел принести официант его заказ: — Вот Ваш бутерброд и кофе!.. — А сливки, где сливки?! — возмутился Церил, когда посмотрел на кофе. Простое кофе без сахара, без сливок, без всего. Ну и хамство, не иначе! — Вы не говорили про них! — уже в ответ возмутился официант. Тоже ведь хамство, вот сволочь! Опять клиент не доволен! Ситуация, вернее, недопонимание, возникшее между ними, оказалось довольно печальным, так как обычно Церил Имагрит, наоборот, выходил из любых конфликтов победителем, даже самых сложных, самых суровых. На сей же раз он проиграл простому официанту, и проиграл по своей же вине. Он оказался в дураках, хотя и являлся чуть ли не самым непоколебимым человеком, которого можно было себе представить. По крайней мере, таковым считал он сам себя: «М-да, совсем уже дуб-дубом... Это называется: "Сиди, я открою"», — подумал про себя Церил. Это «поражение», незначительное в глазах окружающих, являющееся совсем безобидным, ставило его уже на колени, пускай и только мысленно. И не столь важно было то, что эта реакция противоречит самой его якобы «непоколебимости». Горевать о такой мелочи, о таком неудачном моменте было столь же глупо и бесполезно, сколь были жалки потуги ясосстанцев выиграть войну с Мэнтопией на суше, а посему он быстро взял себя в руки и продолжил диалог: — Ладно, принесите сливки и... Кстати, а когда у вас будет выступать «Сливки общества»? — Ну, сии ladies будут на сцене где-то через пятнадцать минут, — ответил официант. — Что ж, хорошо. Жду... Тем временем в этот день, 19 июня 1986 года, некий автобус, смахивающий больше на маршрутку, уже направлялся к ресторану «Алевтина», где сейчас находился господин Имагрит. Он весь трясся, потому что дорога была вся в ямах, да колдобинах, и по пути постоянно попадались «лежачие полицейские». Сверху этих причин было и слабое сцепление автобуса с поверхностью, и отстойное шасси сего горе-транспорта, оставляющие в сумме желать только лучшего. — И долго трястись нам в этой хуйне? — спросила одна из участниц группы «Сливки общества». — Ты кого хуйнёй назвала, клуша? Мгх… — ответил, негодуя, водитель. — Слышь, блядь, полурак-полухуй, ты давно в зеркало смотрелся? — ловко парировала «клушу» вокалистка группы. — Ты с кем разговариваешь, аутист? — Бля, да с какой-то пиздой с ушами неизвестной, которая выступает в ебучих ресторанах, наверное? Да и пищалкой противной, к тому же, — так же ловко ответил водитель, уже ехидно улыбаясь. По крайней мере, он так полагал. — Если у тебя елда меж ног, то не значит, что ты такой весь из себя аристократ и хуй влажный, да бумажный. А, вернее говоря, важный. Ты извозчик, ты жалкий люмпен. Хотя, знаешь ли ты вообще такие слова, овощ — риторический вопрос. Езжай быстрее, сын проститутки. Вокалистка, к слову, сама только-только узнала про то слово (люмпен), но не преминула возможностью его использовать сиюминутно. Жалкий водитель ведь наверняка тупой, необразованный оборванец, могущий только испорожнять свои язвительные фразочки... И в этом она была даже права: «Реально пизда с ушами, тьфу. Но лучше быстрее поеду, а то знаю их, со связями-то...», — подумал водитель после таких слов певички и, ничего не ответив, снова устремил взор на дорогу (до этого нарушая ПДД). Тем временем на дорогу уже падал свет от фонарных столбов, хотя солнце ещё хорошо освещало путь. Сам фонарный свет, который ещё к тому же периодически мигал, был вовсе не таким благодетельным, каким хотел казаться. Сей свет на деле стал результатом хорошей, благотворной работы языком депутатов Мэнтопии, которые всеми правдами и неправдами старались, якобы на благо народа, узаконить очередной законопроект, который под собой имел лишь цель легитимизировать очередную статью расходов, где часть выделяемых средств можно было, что называется, «под шумок» положить себе в карман и использовать их дальше ради своего блага. Если же говорить о самом главном вопросе в Мэнтопии — вопросе коррупции, оная являлась настоящей ахиллесовой пятой этого государства, — то подобные этой схеме махинации ни раз проворачивались в правительстве. К примеру одной из таких схем можно отнести случаи, когда зарплаты слугам народа по той или иной причине сокращали, стараясь этим их якобы замотивировать, и вместе с этим залатать огромное количество дыр в бюджете. Депутаты, как правило, в таком случае прибегали далее к своим ораторским навыкам и харизматичности, стараясь обыкновенно после таких «драконовских мер!» продвигать наверняка не бесполезные законопроекты и реформы, которые, в свою очередь, опуская моменты с финансовыми вопросами, и выправляли положение дел обратно, иногда позволяя выйти и в некоторый плюс. Поскольку постольку уже отмена таких реформ вслед за этим появлялась в светлых умах куда более честных людей, то вместе с этим можно было прибегнуть по отношению к ним к вымогательству взятки, которая якобы компенсировала затем некоторые проволочки и стресс, гарантируя сверх того ещё и будущую отмену реформы. И неважно было при этом то, что на деле отмена реформы после такого длилась лишь некоторое количество времени, как правило, не больше года, а затем возвращалась с ещё большим размахом казнокрадства. Продолжая этот же сценарий, если всё совсем удачно складывалось, то дальше уже «попытка дачи взятки должностному лицу» становилась инструментом манипуляции и увольнения неугодных законотворцев, благодаря чему в правительстве всегда оставались лояльные и консервативные люди, а не эти все прогрессивные либерасты, желающие разрушить прежний уклад правительства Мэнтопии. Конечно, у некоторых людей, которые сейчас просветились этим весьма болезненным вопросом коррупции, мог возникнуть сейчас вопрос, почему само вымогательство взятки не является преступлением в этой всей схеме, и почему оно никогда не предаётся огласке? Ответом к этому вопросу может служить, пожалуй, довольно известная поговорка, гласящая «кто не пойман — тот не вор» и работающая, как стало понятно, и в этом случае, когда всевозможные способы доказательства вины уже давным-давно отработаны и пресекаются теми или иными требованиями на корню. Да и, впрочем, даже если условный достопочтенный гражданин-таки смог бы написать заявление подобного характера на депутата, то его ждала бы скорее неминуемая расправа исподтишка и замятие дела, нежели торжество справедливости. Повальные проблемы коррупции и большое количество неэффективных реформ, однако, всё равно рано или поздно дали бы о себе знать, и все они в подавляющем большинстве ярко проявились именно к началу яссостанско-мэнтопийской войны. Главным образом казусы, связанные с коррупцией, обнаружились конкретно в военно-морском флоте, когда в Минобороны Мэнтопии обнаружили, что инвестиции правительства во флот оказались не только неудачными, но и пустыми, а новых кораблей, которые были на бумаге, на деле не оказалось, да и ожидать их было напрасной затеей. На этот счёт многие журналисты тогда возмущались, в правительстве негодовали, и все друг в друге искали виноватых. Достопочтенный Николай Васильевич на этот счёт сказал бы, что во всём виноват Чичиков с его манией «мёртвых душ», а в данном случае чиновники с манией «мёртвых кораблей». Однако несмотря на метко сказанную им фразу, проблемы сами собой от этого не решились бы, а сей комментарий лишь посыпал бы солью на огромную зияющую рану с якобы большой буквы — на бутафорский мэнтопийский флот, в котором были только устаревшие и даже в некоторых местах проржавевшие эсминцы и крейсеры. О линкорах же, бывшими влажными фантазиями адмиралов, и о собственном флагмане после такого даже думать лишний раз и не стоило. В ходе конфликта стоит отметить, что проблема сыграла с Мэнтопией ещё ту злую шутку, превратившись в другую, не менее серьёзную головную боль правительства — морскую блокаду Сандмена, одного из важнейших городов Мэнтопии, второго после Мужикотопии, и являющегося, чтобы было понятнее, чем-то вроде Питера для России, Гамбурга для Германии и Сан-Франциско для США. Блокада Сандмена коснулась каждого, кто хоть как-то был связан с ним или армией Мэнтопией. Была она и головной болью Церила Имагрита, офицера армии Мэнтопии, потому как из-за неё ему дали задание начать мобилизовывать людские резервы страны в родном ему Бэвинске. Для выполнения задания ему, конечно, выделили даже специально отдельное здание под военкомат, да и в качестве награды обещали продвижение вверх по службе, но были здесь и свои подводные камни. Впрочем, кто ж знал, на что соглашался господин Имагрит, когда брал на себя такую ответственную работу, за выполнение которой он должен был держать лицо перед самим Верховным командованием. Сейчас офицер жалел, сильно жалел о своём согласии, потому что в Бэвинске просто-напросто не находилось нормальных рекрутов. У всех молодых людей, что прибывали в военкомат, были то проблемы со здоровьем, то вовсе проблемы с законом. Никого из здоровых или законопослушных граждан, никого, ибо все умные уехали ещё задолго до конфликта, а оставшиеся просто разбежались, кто куда, пока приказ сверху велел именно таковых, а не каких-то штрафных или инвалидов-колясочников. И как бы ни старался Церил отвлечься от рабочей суеты на что-то другое, у него всё равно мысли сводились к ней и к этой невыполнимой миссии, где поймать здоровых и вполне законопослушных юнош не выходило, ибо просто некого было искать их в маленьком городке, откуда все те, что имели деньги и возможности, давно эмигрировали заграницу, оставив Церила авансом с проблемой огромных масштабов. На Церила от такого накатила грусть, захотелось из-за этого чего-то выпить. Но внезапно из колонок, стоявших по бокам от сцены в ресторане, донёсся голос некого мужчины с микрофоном, по всей видимости, ведущего сегодняшнего вечера: — А сейчас на эту сцену выйдет группа «Сливки общества»! Встречайте!,. После анонса ведущим, из-за кулис вышла группа из трёх девушек приятной наружности, где две из них играли на инструментах, а одна была прелестной вокалисткой. Все из них были одеты в костюмы неких кошкодевочек, потому как это была их главная изюминка, благодаря которой все три девушки надолго оставались в памяти любого неравнодушного человека. Перед основным выступлением они сначала станцевали свой приветственный танец, который также был их некой изюминкой, а затем каждая из них поприветствовала всех гостей, помахала им руками, и уже вместе они начали своё выступление. Первой композицией труппы стала песня «The C4lm b3for3 th3 st0rm» (числами в названиях они разбрасываться любили), которая была любимой песней Церила среди прочих подобных. Но это, увы, оказалась и последняя композиция на сегодня, ибо вечер сегодня решили испортить далеко не званые гости... — Всем лежать, морды к полу! — внезапно раздалось среди зала. Затем пошли выстрелы в потолок, где постепенно начала отваливаться штукатурка. Имагрит тем временем сохранял самообладание, пока в ресторане раздавались крики. Люди от страха прятались под столами, стульями, в конце концов, под другими людьми. — Для тебя особое приглашение, тупорылый аутист? — задал вопрос вооружённый мужчина Имагриту. — Или кто ты нахуй такой? Один из незваных гостей, тоже взглянув в этот момент на Церила, подошёл после, судя по всему, к лидеру шайки бандитов и кое-что сообщил ему на ухо, после чего тот даже разозлился как-то сильнее: — Так ты и есть тот самый хуй, который кичится своим титулом «сокрушителя ясосов»? Да как ты смел, сука, убивать наших братьев и сестёр, сволочь!.. Пока ясосстанец-террорист возмущался и злился на Церила, тот преспокойно восседал на стуле и пытался понять, что им нужно: «Акцент, оружие, внешность, одежда... Передо мной вылитые ясосстанцы, но что они забыли в этот день, в этот час и в этом месте? Откуда они вообще взялись? Да и кто меня наградил таким стрёмным, даже несмешным «титулом»? Впрочем, сейчас с ними поговорим», — подумал про себя офицер. — Ладно, мужики, погодите только... — Какое «погодите», сука? Ты чё, не врубаешься? Бессмертный что ли? Мы тебя сейчас на хуй посадим и отправим в феерический полёт… — Ну, этому не бывать уж. Да и гомик ты какой-то, раз ебать хочешь меня… — Какое ебать? Ты рехнулся, дядя? Пока ясосстанский националист всячески поливал грязью офицера, тот достал уже свой автомат: — Ладно, заканчивать пора сей фарс. Пукалку-то убери свою, амёба, — дерзнул в ответ офицер. — Сравни свою жертву аборта с моей валыной. — Ни хрена се, так ты полицай при оружии! Мужики, гасите мусор! В здание зашли ещё с несколько националистов, прибившись к группе уже имевшихся внутри, и без всякого сомнения начали серии выстрелов. «Ну что ж, Имагрит, давай, уворачивайся, как уж на сковородке...», — подумал про себя офицер и, не поверите, но начал натурально танцевать. Ясосстанцы остановились: — Ты чё, совсем даун что ли? Или тебе вообще по барабану? Ладно, хрен с тобой... Они продолжили стрелять, но все их выстрелы были то «в молоко», то в молоко какого-то посетителя за третьим столиком у окна напротив клумбы. Молоко из-за выстрелов разлилось, стены разрешетились и превратились в кошмар трипофоба, но Церил не получил ни единого ранения. Он в этот момент походил на Немо. — Ты чё за чертила, блядь? — стал возмущаться самый болтливый ясосстанец. — Ладно, я уломаю тебя так! И ясосстанец после сих слов набросился на Церила безо всякой доли сомнения, пытаясь с ним бодаться и драться, но по итогу этой дуэли одно неверное движение ясосстанца подставило его висок под удар офицера, который быстро нанёс туда удар и оглушил террориста, повалив того на пол, хотя и, похоже, не столько оглушив, сколько полностью убив. — Кто следующий, а? — Я мать твою ебал, — стал язвить один недалёкий яссостанец. — Она так стонала и верещала, когда я её засаживал... Церил после такой провокации ясосстанца не выдержал и, запомнив его лицо, начал сначала по нему пальбу в торс и по ногам, а доведя его до инвалидного состояния, продолжил так стрелять и по другим ясосам, оные пытались помочь своему товарищу и стреляли прямиком по офицеру. Спустя некоторое время, когда все иные же ясосы были убиты, Церил взглянул на того негодяя, что посмел тронуть святое, и ухмыльнулся, придумав для него особую участь. «Finita la commedia, не иначе… Ну, вернее говоря, пока я не расправлюсь с этой паршивой овцой… Ну, или самым интеллигентным и культурным ясосом… Все, что ниже интеллектом и культурой, даже до такого додуматься не могут… Увы, не хватает хромосом. Или избыток их, не знаю». К слову говоря, все свои действия Церил в это время делал с песней «Сливок общества» в голове, которую буквально пять минут назад он преспокойно слушал, доедая свой бутерброд и допивая своё кофе со сливками, а после был потревожен незваными гостями. Его лицо после случившегося было мрачным и холодным, он был уверенным в себе и в том, что контролирует ситуацию. Причиной тому стали сами враги: они оказались слишком простыми, да настолько, что офицер даже танцевал. Оно и понятно: физическая подготовка, интеллект, хладнокровие, своеобразная непоколебимость, которой он кичился (возможно) — всё это было про него, про бесподобного Церила Имагрита, образцового военного кадра и блистательного галантного кавалера. Спустя минуту после прекращения звуков выстрела, наконец-то, некоторые люди осмелились выйти из-за укрытий. Вышла вместе с ними и группа «Сливки общества», которая первая подошла к герою вечера: — Всё закончилось? — спросила вокалистка группы. — Да, это была легчайшая, мадам. Они были просто жалкими, — с мрачной улыбкой, но большой уверенностью, ответил Церил. — Обделили, видать, материнской любовью… Так ведь, любитель всаживать куда не попадя и что попало, м? Церил взглянул на истекающего кровью террориста, которого успели принять даже за мёртвого. При обращении к нему, некоторые посетители ресторана перепугались, однако профессионал своего дела их успокоил, заявив, что вместе с ним они далее поедут на участок. — Большое спасибо! — выкрикнула одна инструментальщица из троицы кошкодевочек и накинулась на офицера. — Вы такой мужественный! — Да не за что, это был мой долг, — ответил, уже скромничая, Цери — так его звали в уменьшительно-ласкательной форме, пускай и только девочки… И мама, которой не было с ним уже давным-давно… «Они мне льстят, они меня благодарят, но я не могу на них даже смотреть теперь, тем более обнимать одну из них...», — подумал Церил Имагрит и резко перенёсся в воспоминания... 1960-ый год, 12 ноября, 15:23 Из операционной вышел молодой врач-хирург. В больнице стояла звенящая, пробирающая до костей тишина, от которой могли только пойти мурашки по коже. Хирург, оглянувшись в поиске кого-то, затем подошёл к мужчине лет тридцати, сидящему на диванчике и нервно постукивающему пальцами по журнальному столику напротив. Мужчина на диване, когда врач приблизился, резко обратил на него внимание, весь затрясся, встал, подошёл, взял за плечи и почти дрожащим голосом спросил: — Она… Жива? Хирург опешил, но и не ответить было преступлением. Надо было держать хватку: — Извините, сэр, но я и моя команда не смогли спасти Вашу жену. Попытайтесь сообщить это как-то деликатно и Вашему сыну, — неловко отвечал мужчине врач, как бы подбирая правильные слова. — Я сожалею о том, что случилось, но мы приложили все усилия по спасению Вашей жены… У мужчины от услышанного потекла слеза. Часть его жизни, часть прекрасной и незабываемой жизни в одно мгновение утратила почти что своё значение, потеряла даже, вроде как, всякий смысл. Вот был человек, и вот его теперь нет. И вернуть его к жизни было нельзя. Это была поистине гнетущая боль, которую Анрих Имагрит вытерпеть не мог, хотя и понимал, что и заглушить её даже было нечем. Никакие спиртные напитки, никакие иные, будь то благотворные или нет, способы не могли бы ему помочь сейчас, когда его прекрасная женщина ушла в мир иной. Но печальнее всего оказалось и то, что вместе с новоиспечённым вдовцом появилась и новая сирота в этом мире, которая также теперь будет очень сильно скучать по матери, хотя и без возможности её как-либо вернуть: — Он всё итак услышал, — ответил в один момент отец ребёнка хирургу. — Мне правда жаль… — Что мертво уже не вернуть. Сука… Анрих упал на колени, а из-за спины отца вышел его сын — Церил Имагрит собственной персоной. Вот только пафоса в этой собственной персоне не было. Была лишь драма, был только бедный, беглый взгляд... Взгляд на врача, печальный, огорчённый... И реки слёз, оные сдержать ребёнок не сумел: — Мама-а-а-а-а-а-а-а, — протяжно кричал ребёнок, рыдая и стоя также на коленях, как и его отец. Анрих, стараясь его успокоить, даже сумел взять себя и его в свои руки взял его, но это ему уже не помогало. Четырёхлетний ребёнок был не в силах совладать с волной эмоцией, накрывшей его бедную душонку... 1970-ый год, 17 февраля, 14:56 После смены в школе школьники разбегались, кто куда: кто домой, кто гулять, кто на факультативы. Среди них был также и Церил Имагрит, но в это время он грезил только об одном — о том, как бы признаться в своих чувствах понравившейся ему девочке, которая была и отличницей, и красавицей, и спортсменкой — словом, «и жнецом, и чтецом и на дуде игрецом». На улице в тот день стояла приятная прохлада, снега было не так много, а воздух приятно поддувал под пальто, хотя и при должном усилии мог довольно сильно надуть. Но в целом, погода как бы сама благоприятствовала заветному момента признания — такому, о котором Церилу снились сны, где он представлял, как держал свою любимую за руку, а после и даже женился на ней. Минуя тропинку за тропинкой, в один момент Имагрит нагнал девушку, с которой хотел поговорить тет-а-тет, однако та была занята разговором со своими друзьями. Нужно было либо осмелиться и попробовать с ней поговорить, либо выждать нужное время, чтобы как бы застать её наедине с самой собой. Но не время было откладывать всё до последнего — нужно было идти и реализовывать мечту здесь и сейчас. — Милена! Миле… Милена! — Ох, кто там зовёт?.. А, это ты, Церил. Чего тебе? Ты чего-то хотел? Или нас опять нагрузили на субботу работой по классу? — Ой, да не… Работы не предвидится. Я хотел с тобой поговорить кое о чём сейчас. С глазу на глаз. Другие люди вокруг удивились храбрости, а для кого-то и наглости Церила, но Милена не сказать, что дрогнула, и добавила: — Ну, пойдём тогда… Вместе они отошли куда-то, образно говоря, за угол, где никого не было, а после Церил мужался и храбрился на новый подвиг для его четырнадцати лет. В конце концов, признание в чувствах для него было пугающим поступком лишь из-за последствий, который он мог повлечь за собой: «Церил, давай, ты сможешь… Нужно бороться, сражаться за любовь…» Некоторые недалёкие назовут подобное стыдливым и глупым, но этим лишь выкажут себя ещё теми последними глупцами. Да и для Церила подобное было впервые, а потому он, сумев-таки набрать кислорода полные лёгкие, сказал, шепча и запинаясь: — Милена… Я… Я давно хотел признаться, что… Люблю тебя… Я не равнодушен к тебе… И хотел бы с тобой встречаться… Я трудолюбивый, хотя я не такой отличник и спортсмен, как ты… Но я правда хороший… Милена с минуты помолчала после его признания, немного вздохнула и ответила ему, пожалуй, предельно тактично настолько, насколько было возможно: — Церил. Мне приятны твои чувства, я рада, что ты сумел в этом признаться… И я рада, что ты трудолюбивый. Ты и правда хороший мальчик, отважный, даже сильный в некотором роде… Но я… Я не люблю тебя. Прости. У меня чувства к другому молодому человеку. Имагрит... Имагрит был в ужасе от такого ответа, хотя и понимал, что насильно мил не будешь. Да и навязываться, стало быть, было плохой идеей... Если уж так бы и вышло, как она ответила сейчас: — Вот как… Хорошо, я понял… Кхм… Тогда удачи тебе с ним. — Не расстраивайся, Цери. Думаю, ты сможешь найти себе хорошего спутника жизни, уверяю. Жизнь-то ещё впереди. Она приободряюще похлопала по плечу Имагрита, а после вместе с ним вышла из-за угла. Не желая отвечать на нелестные фразы, Имагрит после покинул Милену и компанию, вслед провожаемый её взглядом и фразами от одноклассников, которые смекнули, что к чему, и прямо-таки от души полили Церила отборным говном:  — На что ты надеялся? — Перестаньте, прошу… — Ой, наивная дурашка, ха-ха. Милен, да и какое перестаньте? Реально смешно ведь. — Не сказала бы. —  Смелость и отвага, храбрость и глупость. Слов нет. Жалкое создание пытается в чувства и выходит проигравшим. Логично. — Да ты же чмо последнее. — Это не смешно, хватит! — Да он же такой хиляк! И как посмел позариться на тебя? Умора чистой воды! Милена пыталась успокоить друзей, но только когда парниша скрылся за зданиями, он более не слышал их замечаний по поводу внешности и прочего иного. Зато их прекрасно слышала Милена. Позже он узнал, что Милену довёл до суицида один из таких друзей, а юноша, чьё имя потом открылось для Церила, так и не явился на похороны, ведь и сам был влюблён в другую. Ни себе, ни людям. 1986-ой год, 19 июня, 20:21 «...затем меня дразнили в школе всякие черти, вроде тех, что я сейчас убил, называя "безмамным", или даже "жалким и ничтожным". Благо сейчас эти отбросы давным-давно скурвились даже без моей помощи», — с грустным и, в то же время, злым лицом, думал Церил. Его мысли прервали вопросы кошкодевочек из группы: — Скажите, а вы и вправду военный? Вы для военного человека довольно-таки красивы внешне. — задала вопрос одна девушка. — Поддерживаю. И характер у Вас серьёзный и мягкий в одном флаконе. Вы женаты, м? — задала уже вопрос другая. Вернее, уже перешла на флирт. — Дамы, я не женат, но пока и не стремлюсь. Извольте откланяться, мне надо срочно домой, — со всей вежливостью отвечал офицер. — Ну во-о-о-от, — расстроилась вокалистка группы, — Вы уходите... А я-то думала, что останетесь. М-м-м... А мы можем потом с Вами где-нибудь пересечься? — Да, но потом. Я Вам оставлю свой второй номер телефона. Первый не даю, служба такая, военная тайна. Вы на него позвоните послезавтра мне, хорошо? — А, хорошо, спасибо, — ответила певица. Церил оставил на салфетке свой номер от второго телефона, а затем, попрощавшись со всей ресторанной публикой и получив кучу благодарностей, поспешил выйти из «Алевтины», волоча за собой лежачего ясосстанца, который даже так успевал язвить Церилу. Его комментарии, желчные и жалкие, только сильнее погружали офицера в ярость и гнев, который он уже хотел извергнуть на него, на жалкого и подлого ясоса. Привязав террориста верёвкой сзади к машине, причём крепко-накрепко, Имагрит после этого в последний раз взглянул на «Алевтину» и тяжело вздохнул. Ему хоть и приятно было слышать комплименты от каждого человека в этом заведении, но ему хотелось побыть одному дома и отомстить террористу вполне логичным образом. Да и сверх того, завтра ещё в восемь часов утра ему надо было как всегда ехать в военкомат, чтобы там якобы «поработать», для чего надо было выспаться, дабы быть бодрым и готовым к инцидентам, вроде случившегося буквально недавно. Ещё раз набрав кислорода в лёгкие, как и в тот раз с Миленой, заранее ощутив ещё тяжесть грядущего дня, он сел в свою припаркованную у ресторана машину и, ухмыльнувшись, поехал домой. По пути он слышал крики ясосстанца, который бился о землю позади, однако его это совершенно не волновало. Он попросту приглушил его звуки шумом радио, которое звучало в его машине. Не волновало при этом офицера и то, что он должен был быть до приезда полиции на месте инцидента, ведь он сам по себе был как полиция (вспомните хотя бы заветное «полицай!»). Однако Церил Имагрит был только лучше какого-то «полицая» — он был офицером армии Мэнтопии, он был гордостью своей отчизны... Отчизны той, которой не помешало бы, так, между нами, заметки на полях «см.», оную знающие люди верно растрактуют, как «смени мозги»... «"Час от часу не легче, день ото дня труднее... И кажется, что смерть меня настигнет… И вижу я, что меня ломают, что меня пытают… Но я обманываю смерть, нагло вру врагам… И я пытаюсь жить... Человеком жить, человеком быть..." — это строчки из какого-то стиха были... Впрочем, да и сейчас есть... Только вот какого — в толк я не возьму...» Церил Имагрит ехал, и дорогу освещали фонарные столбы. Музыка из магнитолы, которая транслировала сейчас одну из радиостанций, его не завлекала — для него давно такое стало белым шумом. Крики же ясосстанца позади он уже давно не слышал, ведь, похоже, его уже давно и не было в живых. Мысли офицера при этом были только о насущном... Ну и, по возможности, о сне. А уж если так получится, то и о дороге… И о том, куда его выведет кривая.