Контракт

Фонарные столбы ещё горели, но солнце уже успело взойти и своим заревом осветить маленький Бэвинск. Его суетливые (а на деле ещё едва проснувшиеся) жители, спросонья кое-как различавшие очертания пространства вокруг себя, пытались собираться каждый по своим делам, хотя среди них кто-то, напротив, радовался тому, что у него отпуск, и продолжал нежиться в постели, наслаждаясь теми редкими минутами покоя, которых так порой не хватает в юности и во взрослой жизни. Были среди утренних суетливых людишек и те, что вместо того, чтобы просыпаться, наоборот после очередной ночной рабочей смены расходились по домам и, уставшие и полные гнёта, отходили ко сну в попытках хоть как-то расслабиться и отдохнуть. О тех же единицах, у кого утро было совсем иным и, может, даже более интересным, толку говорить и вовсе не было, ведь это были или олигархи с золотой ложкой во рту буквально, или простые разгильдяи и тунеядцы, беззаботно проводящие свои дни где угодно, но только не за каким-то рабочим местом или чем-то полезным. Лучи солнца в это время, по мере движения по небосводу светила становясь ярче, освещали несколько ключевых памятников архитектуры Бэвинска. Среди них были и «старый город» с узкими улочками и каменными стенами вокруг него, и различного рода музеи, и аллеи славы, и даже целый дворец, незаслуженно полученный нынешним мэром города… Но среди всех этих достопримечательностей в особенности выделялся памятник на центральной площади города, зажатый в тиски стареньких кирпичных домов. С виду непримечательный и всего-то высеченный из гранита, он был воздвигнут когда-то целому отцу-основателю городка, где на бронзовой табличке под памятником было высечено имя «Красноух Бэвинских». Если углубляться в историю, то доподлинно неизвестно, почему его звали именно Красноух и почему у него была именно фамилия Бэвинских. Даже значение самих слов, до поры до времени, оставалось под завесой тайны, и лишь ближе к концу XX-ого века опытные лингвисты сделали несколько гипотез касаемо его имени и фамилии. Так, к примеру, одна из гипотез, самая очевидная для многих, гласит, что имя «Красноух» основателю города было дано по его изначальному прозвищу ввиду его постоянно «красных ушей». С другой стороны, другая гипотеза гласила, что таковое имя именем на деле не являлось никогда, ибо среди нынешних мэнтопийских имён такового или даже схожего с ним мало-мальски так и не оказалось. Естественно, что и с фамилией полумифического персонажа тоже было всё не столь однозначно, хотя иначе объяснить появления Бэвинска было попросту затруднительно, а уж тем более сложнее было объяснить его название. Но отойдя от этих всех споров и гипотез, всё-таки в своей истории я буду придерживаться идеи, что Красноух Бэвинских назвал свою твердыню, разросшуюся до города, в честь своей фамилии и семьи, которая вся и получила в своё владение выделенную им в конце XIV-ого столетия территорию от короля Подгорья Андрея I Александрийского — своеобразного царя-гороха для нас, который правил своими территориями через всевозможных вассалов. По сути данная территория королевства Подгорья — прямого предшественника Мэнтопии — изначально представляла из себя феоду на реке Бибра, где Красноуху дали ресурсы для её освоения, небольшой отряд для защиты и некоторое количество крепостных, которое, однако, изначально принадлежало ему, но этот факт часто опускается в целях обелить отца-основателя. Де-факто данная феода по своим признакам скорее являлась прообразом будущих колоний Подгорья, потому что крепостные в этом городе впоследствии стали свободными горожанами с поправкой на то, что они были намертво прикреплены к городу. К горожанам затем также стали добавляться и освободившиеся крестьяне, оные тоже не имели право выезжать из пределов колонии далеко и надолго. Правило на выезд, однако, не распространялось на минималистичную личную армию Красноуха, которая не только защищала прежние земли, но и постоянно ретировалась то в столицу, то обратно и с переменным успехом завоёвывала новые земли у коренного населения в лице кабанов. Говоря о последних, историки до сих пор спорят на тему того, как их (кабанов) «вернее» называть. С одной стороны, правильнее их стоило называть именно кабанами, потому что так их назвали самые первые и самые древние мэнтопийские племена. С другой стороны, лучше их стоило называть кабанистами, потому что это их самоназвание и потому как впервые письменное описание кабанистов, или же кабанов, если так будет угодно, датируется VI-ым веком до н. э. неким таинственным мореплавателем, который волей судьбы случайно забрёл в столь отдалённые, с его слов, от родных земель края и ввиду удачного контакта с туземцами сумел узнать их название. Впрочем, потому как мореплаватель и является неизвестным по сей день, то и верить его словам сродни вере слухам или первой странице бульварной газеты. Если же вернуться от кабанов и кабанистов к истории городка, то согласно летописям и заметкам некоторых авторов, которые были не равнодушны к Бэвинску, данная «колониальная феода» вскоре стала полноценным административным центром одноимённой провинции, слившись в единое целое с бывшей метрополиией. Бэвинск в тот период представлял из себя постепенно растущий городок, где в один момент даже сумели найти целые залежи золота, положившие начало «золотому XVIII-ому веку», после окончания которого, однако, город стал довольно быстро приходить в упадок. Причин упадка достаточно существенного города Мэнтопии на тот момент времени было несколько, хотя и преимущественно все они концентрировались вокруг демографического и производственного кризисов, не беря в расчёт золотые рудники в Бэвинске, которые прослужили только один век, хотя и успели сделать город зависимым от добычи полезных ископаемых. В случае с демографическим кризисом, таковой был крепко повязан с быстротекущим оттоком молодёжи в куда более крупные города из-за возможности заработка не только работой на добывающую отрасль, но и в иных, даже в творческих направлениях. В другом же случае кризиса производства, который являлся также одной из причин оттока молодёжи, он был прочно связан с отсутствием каких-либо крупных фабрик и заводов, даже банальных мануфактур в черте города, что по сути стало приговором для этого умирающего на глазах городка. Конечно, свою руку в то время не приложили к Бэвинску и его администраторы, которые не развивали ни единого производства в нём и тоже помогли забить гвозди в крышку гроба Бэвинска, отставшего тогда по всевозможным промышленным направлениям. На волне самого промышленного переворота, Бэвинск, если бы не чиновники и «удачно» сложившиеся факторы, смог бы продолжать конкурировать с такими городами, как Сандмен, Мужикотопия или Мяунсберг, но увы, подобному не суждено было сбыться хоть в каком-то виде. В конце концов, Бэвинск не мог соперничать по уровню жизни и рабочим местам даже с селом Где-то в лесу, которое затем стало быстрорастущим городом Самфорестом из-за градообразующих предприятий по лесозаготовке и деревообработке. К началу XX-ого века же город и вовсе в разговорах на кухнях за чашечкой чая или чего покрепче, если денег на такую роскошь в принципе хватало, прозвали «депрессивным» и «больным», как для нас, к примеру, Детройт. Он увядал на глазах, он страдал от чахотки, причём и в прямом, и в переносном смысле, и почему — это стоит объяснить. На протяжении всего 1904-ого года в Бэвинске была наиужаснейшая эпидемия туберкулёза. От болезни по итогу скончалось три четверти населения и так малого города, ставшего из-за этого каким-то жалким селом. В числе жертв ужасной болезни оказался и великий писатель конца XIX-ого, начала XX-ого века, над реальным именем которого литературоведы до сих пор спорят. Псевдонимом этого писателя был Человек без селезёнки, и сам он, как великий человек, привнёс в мировую и мэнтопийскую культуры множество произведений разного характера, ставшие настоящей классикой и той литературной базой, без которой ныне нельзя было обойтись, и которая по сей день становится фигурирующей даже в школьных и университетских программах по литературе. Трагедия эпидемии по итогу, в общих чертах, оставила зловещий отпечаток, настоящий шрам на истории этого города. Из оставшейся незначительной четверти выживших, половина уехала в более преуспевающие и перспективные города, а другая осталась жить, потому что ей не хватало средств к существованию в других городах и даже на банальный переезд. Естественно, о жизни в столице Мэнтопии, где её местные мужикотопийцы всегда были стильными, модными и молодёжными, бэвинчанам приходилось только мечтать в условиях, когда львиная доля из них были несчастными и поистине нищими людьми. Бэвинск после эпидемии чахотки и на волне затянувшихся кризисов хотели уже было снести, местных жителей переселить в другие населённые пункты, а столичным городом одноимённой Бэвинщины сделать другой. Но в этот момент на место градоначальника пришёл он, спаситель захолустья и села, настоящий чудотворец и великий урбанист Генрих Бош, который до этого уже успел зарекомендовать себя, как сторонник радикальных мер воздействия. Амбициозный, молодой мэр сразу же принялся к выполнению основной своей работы, работы качественной и необходимой. И нет, это был не «распил» бюджета (которого и так почти не было), как это практиковали в других провинциях другие чиновники, это была именно служба во имя и на благо народа. В кратчайшие сроки блистательный руководитель доказал свой профессионализм, и спустя десять лет после своего градоначальства он преобразил облик села, вернув ему статус города и выстроив в нём множество фабрик и заводов, куда стекались теперь обратно все те молодые специалисты, что ещё только недавно убегали прочь из этих мест. Бэвинск и депрессия, начиная с 1914-ого года, перестали быть синонимами и отныне он снова процветал, как и прежде. Однако как бы ни старался Генрих Бош на благо города, тем не менее, странного рода болезнь в своё время его подкосила, и после этого гений мысли покинул этот мир, оставшись только в памяти и в сердцах благодарных ему людей. В дань уважения к известным личностям Бэвинска, в особенности к немуу и отцу-основателю города, в 1925-ом году в городе открылась аллея памятников в парке имени Красноуха Бэвинских. Среди лиц, увековечанных в камне, были все вышеописанные личности и ещё с десяток подобных им, которые были хоть как-то связаны с городом. Если же отвлечься от этих поистине великих представителей рода человеческого и взглянуть на сам парк, то и поныне находясь в том же самом месте, он представляет из себя эталон места, где можно отдохнуть «душой и телом». К примеру, в этом парке можно присесть на скамейку с книжкой в руках, смотря на листву деревьев, озаряемую утренним солнцем, или отдохнуть рядом с ларьком по продаже мороженого, откуда всегда веяло приятной прохладой. В нём, что логично, можно было также почувствовать гармонию с природой и, уподобившись, скажем, нашему Ивану Шишкину, писать картины природы, или просто творить то, чего душа так сильно хочет. Однако чтобы поистине насладиться, скажем, утренним видом парка, человеку необходимо встать где-то в шесть часов утра, чтобы в семь-восемь часов уже гарантированно смотреть на кусты, на цветы, в целом довольствоваться пейзажем местности. Тем не менее, не каждый человек может позволить себе заниматься созерцанием, а уж тем более с утра, когда, кому-то мешает лень и желание поспать «буквально пять минут», а кому-то, как офицеру Имагриту, работа, служба и исполнение долга перед отечеством… 1986 год, 20 июня, 7:01 В доме было пусто и, несмотря на утро, довольно темно. Причиной кромешной темноты в доме служили шторы, которые повсеместно боролись с солнцем за сон своего хозяина и за сохранения мрачной атмосферы внутри. Сам хозяин в это время спал. Его сон был спокойным и крепким, а сам он был одет, что необычно, в белую рубашку и светло-синие брюки. Также на его ногах были обуты мужские брендовые туфли от «Velvet», что прямо отсылало на то, что по приезде к себе домой он явно не заморачивался с тем, чтобы переодеться, и ну очень сильно желал поскорее уснуть. Безмятежное существование человека в мире грёз, возможно, так и продолжилось бы где-то до обеда, может, даже ещё дольше, но если бы только не коварный звонок на его телефон от какого-то подлеца, ну прямо-таки настоящего наглеца. Проснувшийся офицер от этого хотел было разозлиться, но та самая каша во рту с утра и полуслипшиеся глаза помешали ему в этом деле. Благо, что не помешали взять ему трубку: — У аппарата. — Здравствуйте, многоуважаемый Церил Имагрит! Только сегодня и только в течение определённого времени на проспекте Эйзенштайна будет проходить акция в сети магазинов «Гавриш»… — Au revoir. Не дав договорить оператору на том конце провода, Херобрин положил трубку домашнего телефона на прикроватной тумбочке на место, тяжело вздыхая о том, какой же его ждёт день впереди. Его всё ещё сонные глаза, безэмоциональный взгляд и глубокое дыхание удручили бы любого, кто находился бы рядом с ним. Но увы, для него единственный резон подняться с кровати — это выолнть то задание, за которое он ещё до этого взялся, но никакой, ни единый человек рядом с ним. Он был одинок в этом бренном мире, и единственная причина, почему он всё ещё мог держаться против шквала бури стремительных перемен и социального гнёта — это всё ещё стойкий разум и отсутствие желания покончить с собой, хотя и такие мысли в самые трудные для него минуты уже возникали. «Зачем я проснулся. Зачем эта работа? Зачем…» 1968-ой год, 13 июля, 18:23 Двенадцатилетний Церил. Уже восемь лет прошло с того момента, как его мать погибла в результате неосторожных действий врачей, которые доказать в суде оказалось невозможным. Отец Церила, стараясь держать на ногах, иногда всё-таки не мог держать в себе ту боль, что он ощутил после потери своей жены, и пытался её затмить то отвлечённой работой в офисе, то стопкой коньяка у себя на кухне, в которой больше не слышались ни звонкие голоса, не создавались затейливые шуточки и не вёлся кокетливый флирт между мужем и женой, пока ребёнок спит. Ребёнок уже давно вырос и как-то сумел, в отличие от отца, лучше приспособиться к жизни после ухода матери, хотя и своеобразная тоска по ней всё ещё была. Его грустное сегодня лицо то и дело, однако, старалось улыбнуться даже последней мелочи за окном, вроде машины, проехавшей рядом, или чему-то ещё, о чём он так давно мечтал. Очевидно было, что Имагрит хотел оживить свою маму, хотел снова провести с ней хотя бы один спокойный летний денёк, но увы, создать способ оживления мёртвых людей, уже почивших как восемь лет, он не мог. Был ещё слишком мал. В то же время, мысли Церила были сосредоточены не только вокруг матери, хотя и, казалось, свет клином сошёлся именно на ней. Он, уже школьник, мечтал хорошо учиться, мечтал о своём хорошем друге, которого у него так и не оказалось, мечтал хотя бы о собаке, которую, однако, он не мог себе позволить из-за папы. Находилось среди прочего место и для более амбициозных желаний и стремлений, вроде того, чтобы облететь весь мир, или, скажем, того, где он себя видел счастливым отцом в большой семье в белом доме с голубыми ставнями и верандой с видом на море. Но эта вся поэтичность и эфемерность, кто ж знал, что так и останется где-то в голове… И не только потому что он затем станет военным, но ещё и потому что люди вокруг него будут часто злыми, обиженными на жизнь, а порой и даже высокого мнения о себе. В этом бушующем мире ему на самом деле оставалось мечтать лишь о том, как бы не сломаться и однажды не попрощаться с ним по-английски, наложив на себя руки. «Собака, девушка, хорошая учёба… Хм… Хотелось бы ещё слетать куда-нибудь… Или сделать такое, за что меня запомнят наверняка! Я хочу стать тем великим человеком, на которого будут ровняться… И для этого я сделаю всё возможное и даже мнимое невозможное!» — думал про себя Церил, любуясь видом из окна своего девятого этажа, который представлял улицу перед ним, как на ладони. В одном мгновение, однако, внезапно, пока он был отвлечён своими мыслями, с кухни раздался какой-то грохот. Церил, испугавшись этого, тем не менее, отважился и тут же побежал туда, думая, что с папой что-то случилось… Что оказалось правдой. Анрих Имагрит, лежа на полу без сознания, судя по всему, тоже готов был уйти в мир иной, если бы не оперативные действие его сына, который не запаниковал, а постарался помочь всеми возможными силами, чтобы спасти свою последнюю опору и надежду. Церил Имагрит, тут же после этого побежав к стационарному телефону, набрал на нём номер скорой помощи, которая и правда прибыла в скором времени после звонка и забрала отца с сыном в больницу. В больнице первому из них поставили диагноз — инфаркт, который его мог свести в могилу. Сын от такого диагноза оказался, по меньшей мере, в тревожном шоке, ведь после ухода отца он остался бы один на этой бренной земле, где его существование и так уже стояло под вопросом. Церил после случившегося ещё с неделю посещал отца в больнице, в его палате, где он оправлялся и с каждым днём всё-таки выглядел всё лучше и лучше. С Анрихом, помимо иных врачей, работали ещё и психологи, старавшиеся помочь ему морально подняться на ноги и убедить в том, что в лишней бутылке коньяка можно найти только бездну, которая спустя время уже будет потом смотреть на тебя. После первого и последнего приступа инфаркта отец, по выписке из больницы, уже ни разу не притрагивался к алкоголю, даже самому слабому, пытаясь найти своё успокоение хотя бы в счастье сына, которому прививал свои ценности, а также и в других видах деятельности, которые ему приносили радости не меньше. Именно с тех пор, как Анрих стал теснее общаться с Церилом, тот и загорелся желанием стать военным, как им когда-то был папа, пускай и тот успел уйти в отставку ради своей семьи. 1986-ой год, 20 июня, 7:12 «Помню, как вчера, те золотые дни, когда я проводил с папой время, играясь с ним, веселясь, слушая его истории из жизни… Только теперь всё это дела давно минувших дней. Зачем мне только всё это теперь — я, лично, уже и без понятия…» Церил Имагрит, стоя в своей парадной форме перед зеркалом в ванной, видел свой обезображенный лик вялого проходимца, который смахивал скорее на удачно одетого бездомного, нежели на кого-то реально важного и нужного. Увы, такие мысли часто посещали голову Церила, когда он был в одиночестве, потому как никакие способы отвлечься на нём не работали, кроме тех, когда он находился конкретно в обществе, где показывать слабину было ни в коем случае нельзя по понятным причинам. Поведя губами и малость их облизнув, он достал затёртую щётку и зубную пасту из одного стакана, нанизал пасту на саму жёсткую щетину, и далее стал, несмотря на усталость на лице, бодро вести щёткой везде, в каждом отдалённом уголке, где только можно и нельзя. «Эти дантисты дерут деньги с нас, как с липок, и говорят следить за зубами, хотя сами спят и видят, как мы будем ходить к ним толпами, чтобы обеспечить их существование… Алчные люди эти стоматологи», — гнусно отзывался в своих мыслях Имагрит о стоматологах, с которыми он был не так близок не из-за мнимой дентофобии, но из-за неудачного опыта лечения зубов у них, который в его мировоззрении переносился и на других стоматологов в том числе, пускай и благо, что не на всех. Когда во рту образовалось огромное количество пены, офицер осторожно выплюнул её изо рта и принялся этой же щёткой чистить свой язык, чтобы избавиться от той лишней грязи, из-за которой он и чувствовал кашу во рту. Очистив и его, он вернул все свои личные принадлежности по местам и ушёл из ванной на кухню, включив фоном для себя радио, дабы не чувствовать всепоглощающее одиночество… Одиночество, которое его томило, выжимая на пару с мрачными мыслями из него все последние силы, пока этого никто не видел. Внезапно, пока Имагрит смотрел в свой наполовину пустой холодильник, среди прочего музыкального шума на радио, сбивающего его с мыслей, и иных бредней ведущих радиостанций зазвучала новость, которая заставила его обратить больше внимание на тот белый шум, который из чего-то аморфного и непонятного стал превращаться в что-то конкретное и целостное: — …в целом, там в этих военкоматах активизировались теперь всевозможные геи в связи с недавними нововведениями в армейский устав, которые на деле сами являются гомофобами. — Ты этим дискредитируешь престиж нашей армии, между прочим, которая как бы выигрывает у Ясосстана всё больше и больше новых плацдармов… — Но объективно, дорогой друг, Сандмен мы так и не отстояли, а это уже проблема довольно серьёзная. И тут даже без этой пресловутой «дискредитации» понятно, что в военно-морском плане мы конкретно-таки обосрались… Да, в эфире радиоканала один из его ведущих посмел высказать объективно верную точку зрения касаемо головной боли многих мэнтопийцев, в том числе и, стоит напомнить, самого Церила, который от такого только протяжно вздохнул, заранее кидая комья земли в яму неизвестного ему ведущего: — Думаю, нам стоит отвлечься от Сандмена и переключиться, наверное, на что-то иное, как думаешь, Алекс? — Ну, думаю, ты прав, Санчо, ибо не одним им мы все живём. К тому же, есть ещё новость куда поинтереснее, о которой сообщает издательство «The Cats» со ссылкой на дипмиссии Ясосстана (о ужас, согласны?) и Кабанерии… — И что же там такого, Алекс? — спросил его соведущий Санчо. — Вообще, если верить этой статье, то сравнительно недавно прошла встреча как раз-таки представителей этих двух дипмиссий, которые, цитирую, «в не совсем формальной обстановке заключили контракт на поставку из Кабанерии оружия и техники на сумму нескольких миллионов дремеси». Довольно провокационное на самом деле заявление даже от такого крупного издательства, однако, как видите, информация дошла даже до сюда… Вся аудитория радиоканала, в том числе и «самый главный» из его слушателей, в этот момент были очень сильно шокированы таким заявлением, которое, во-первых, показывало, что Ясосстан намерен и способен продолжать войну, пускай и с чужим оружием в руках, а, во-вторых, обличало сущность кабанских партнёров, которые успевали торговать и с Мэнтопией. Понятное дело, что у каждого, кто прознал об этом, теперь сложилась картина прогнивших капиталистов в лице ещё недавних потенциальных союзников, которые, похоже, действовали из принципа «вашим, нашим — вместе спляшим». Последние сволочи, наживающиеся на чужих конфликтах, и никак иначе: «Небось, мстят за Бэвинщину, не мудрено. Хотя я никогда не фонтанировал оптимизмом по поводу них. Всегда их считал всех двуличными коммерциалистами, которым всегда за радость поддержать пламя любого конфликта», — подумал после этого про себя Церил, продолжая слушать утренние новости. В конце концов, спешить было некуда, даже несмотря на то, что он уж точно был должен явиться в военкомат ко времени начала его работы, пускай той и в помине не было. — Эта новость в очередной раз лишь подтверждает, что политика — очень грязное занятие, куда идут только совсем бездарные личности. — Я бы с этим поспорил, Алекс… — Санчо, лучше тогда предложи что-то из другой сферы. Я не думаю, что каждому интересно слушать про политику даже от меня. — Хм… Тогда как насчёт труппоездок… Ой, простите, турпоездок… Такой забавный казус невольно вызвал у Церила улыбку, благодаря которой он уже и позабыл о тех всех невзгодах, что до этого его преследовали по пятам: — Да ладно тебе, все там потом на этих пляжах выглядят, как трупики, согласись?.. — Тоже верно: сам так же лежал, если честно. Но окромя шуток и ближе к сути если, то недавно стало известно о том, что в связи с последними событиями на войне, цены путёвок на Кликовы острова взвинтили ввысь до рекордных тысячей и тысячей имперов, от чего гостиничный бизнес очень сильно пострадал, а вслед за этим и кредитная банковская сфера, которая выдавала многочисленные займы на предпринимательство. — И даже тут не обошлось без политики, Санчо! Твою мать! — Друг, без экспрессии… Понимаю, досадно, но теперь туризм — удовольствие не из дешёвых. — Я негодую больше не из-за этой твоей политики, а из-за того, что копил деньги на поездку, а теперь в свой отпуск опять буду ездить по континенту, что мне как бы приелось и надоело… Имагрит, из довольного и счастливого человека, после этих слов по радио превратился вновь во всё того же унывающего, мрачного и ворчливого мужчину, потому как очередной год без поездки на самый знаменитый курорт Мэнтопии ему уже давался до безумия тяжело. Рутина съедала офицера и не давала ему и шанса на то, чтобы реабилитироваться. Он готов был теперь вновь ощутить на себя угнетение начальства, общества, самого себя, однако надо было держать хватку и не давать волю слабостям себя побороть, чтобы сохранять свой имидж блистательного офицера и успешного мужчины. «Долой эту заунывную песню, этот стрёмный мотив… Проку от этого не будет всё равно, да и настроение и так у меня ни к чёрту», — подумал после всех этих слов Имагрит и приглушил радио, всё ещё удручённо смотря куда-то вдаль в надежде, что вот-вот объявят что-то позитивное. Но увы, ничего такого не случилось. В это время желудок, под стать ситуации, снова дал возможность о себе напомнить, заурчав для своего хозяина и побудив того вернуться к приготовлению завтрака. Однако снова открыв для своего завтрака холодильник, Церил там опять (вот незадача!) ничего не обнаружил, кроме каких-то последних запасов пищи. Но и те, что имелись у него, увы, были далеко не первой свежести и имели весьма специфический запах едва ли не разложения, от чего всё, что ни было в холодильнике, пришлось выкинуть в мусорное ведро, оставив себя без приёма пищи: «Живот потом заболит ещё — вот это самое отстойное. Ладно, думаю, по дороге куда-нибудь заскочу перекусить, а пока что придётся потерпеть». Провожая взглядом кухню и махнув на всё рукой, Церил решил посмотреться в зеркале и переодеться, чтобы не выглядеть уж слишком печально. Да, конечно, на нём прекрасно смотрелась рубашка с брюками, эти брендовые туфли "Velvet", но сменить одежду ему было необходимо, как, впрочем, и принять душ, но на последний уже не хватало времени. Смена образа прошла довольно быстро, сказать по этому было особо и нечего. Наряд Церила только стал более свободным и неформальным, ибо рубашка сделалась с короткими рукавами, а на месте брюк появились джинсы двухгодовалой давности, которые выглядели будто новыми и свежими: «Вроде и ничего так…» — подумал про себя в тот момент Имагрит, подняв себе настроение новым образом: «От меня даже не разит чем-то дурно пахнущим, но можно брызнуть несколько раз одеколоном на себя, чтобы наверняка уж». Ещё несколько мгновений повертевшись перед зеркалом, пафосно поправляя некоторые места своего образа, он протянул руку к одеколону и сделал на себя заветные несколько «пшиков». Вид офицера после этого оказался бесподобным и блистательным, способным даже в некотором роде сшибать с ног и валить наповал, пускай и где-то в его влажных фантазиях. С другой стороны, позитивно мыслить в таком ключе ему уж точно лишним не будет, учитывая, в каком состоянии он пробыл всё своё рутинное утро до этого. На прощание перед выходом из дома, Имагрит кинул быстрый взгляд на свои хоромы, которые ему когда-то выделили за ответственную государственную службу, и довольно набрал кислорода полные лёгкие, гордясь собой хотя бы за это. Как-никак, некоторые немногие жили и вовсе за чертой бедности на улице, вернее, даже существовали там, пока он мог хотя бы спокойно прогуливаться в своём шикарном прикиде, зная, что может всегда вернуться обратно домой. И хотя реализация потребности в безопасности, в так называемой крыше над головой, в сущности своей, некоторым может показаться низменной и обыкновенной, всё-таки не стоит забывать, что чем более «обыкновенна» эта потребность, тем важнее её заполучение, и если человек хочет пить, то он вряд ли возжелает получение условных знаний или навыков, а уж тем более вряд ли в целом захочет работать. Мысль выше понимал всецело и сам офицер, который, мучаясь от урчания в животе и голода, на всех скоростях поехал в ближайшее кафе по дороге в военкомат. Естественно, внимательный читатель при этом помнит, что в сущности своей, скорее всего, к машине был всё ещё привязан сзади террорист, который ещё вчера испортил вечер Имагриту. Но дабы не делать сюжетных дыр в тексте, стоит добавить, что перед своим сном Церил всё-таки выбросил труп ясосстанца в ближайший мусорный бак, чтобы с утра уже не обрести проблем в попытке на глазах у всей общественности расправиться окончательно с жертвой правосудия. И да, если некоторые и сочли бы это решение неразумным, то стоит также разъяснить, что как таковое оно было обусловлено сильным желанием Церила поспать, от чего и пришлось прибегнуть к такому методу утилизации с надеждой, что не придётся потом объяснять всю историю этого трупа. Тем временем Церил уже давно тронулся с места рядом с ближайшим кафе, по дороге на свою работу стараясь жонглировать между рулём автомобиля, стаканчиком капучино и ну очень сытным и вкусным черничным пирогом, крошки которого повсеместно разлетались по всему салону. Говоря подробнее о таких приёмах пищи, нельзя не упомянуть, что офицер умело так ел иногда уже на протяжении целых двух лет, постоянно практикуясь и совершенствуясь в этом своеобразном ремесле. И как бы то странно не звучало, но со временем Имагрит даже пришёл к тому, что начал бережнее относиться к салону своей машины, да и что уж там, в целом теперь дрожал над своим автомобилем, как над хрусталем, ведь получил его также в подарок от государства за верную службу отчизне. Что ни говори, но хоть тут Мэнтопия показала себя с хорошей стороны, не относясь совсем наплевательски ко всем и каждому живущему в ней. Пока же тут имели место быть пространные монологи о том, что в Мэнтопии (о неожиданность!) всё было не так уж и плохо, как могло бы быть в ином случае, уже успели миновать за стёклами автомобиля многоэтажные треугольные дома «Бэвинска новой формации», которые сменились зелёными пейзажами лугов и полей за лесополосой близ шоссе. Между листвой деревьев этой лесополосы просачивались приятные глазу лучи солнца, которые будто наполняли радостью офицера. Выглядел же он теперь снова спокойно и умиротворённо и не без помощи самой дороги до военкомата, который находился не где-то в центре города, а на самой его окраине, от чего его эффективность ставилась под сомнение самим фактом его расположения. Но кого это волновало при условии, что новоиспечённых новобранцев так и не было, оставалось только загадкой… Загадкой до поры, до времени. Со временем пейзажи полей и лугов перестали прикрываться лесполосой, что говорило лишь о том, что тут людей почти и не бывает. Эфемерная возможность драйва и экшена при этом навязчиво витала в мыслях Цериллия, а возможность разогнаться манила и пленила собою офицера, который любил лишний раз покататься на машине в целом. В то же время за внимание Имагрита боролись и бесподобные виды из окна машины, подкреплявшиеся ярким, прекрасным солнцем и побуждавшие его сбавить скорость на трассе и ехать аккуратнее, стараясь, параллельно следя за дорогой, убедить его созерцать чудесное. Будучи же человеком на опыте, понимающим, что разогнаться он успеет всегда, а следующее утро он застанет здесь уже нескоро, Церил всё же убавил скорость своего автомобиля и стал наблюдать за постоянно сменяющейся картинкой снаружи. За пределами машины, как будто вдогонку, тут же всё резко завертелось и закрутилось, делая офицера от этого только счастливее (как-никак, любитель природы). Точно в ускоренном фильме, облака на небе с достаточно феноменальной скоростью будто начали постоянно соревноваться с автомобилем Церила в том, кто окажется по итогу быстрее. Радости не было предела, а добавлял баллов к настроению ещё и приятный встречный ветер, который попадал в салон автомобиля через открытое окошко и в то же время успевал играться и с травинками, листочками и прочими зелёными природными «штучками». Колёса крутились, между делом в появившейся магнитоле заиграла приятная уху музыка. И вот бы этой идиллии только продолжать развиваться, стремительно набирая всё новые и новые высоты, но всякое хорошее, увы, имело свойство быстро заканчиваться. Конечно, в целом любое времяпрепровождение, да всё, что ни есть во вселенной, имеет свойство заканчиваться, однако для Имагрита, вскоре заметившего возвращение первой лесполосы, такой расклад дел не устраивал, хотя и повлиять он на него не мог. Увы, ознаменование конца шоссе до военкомата и вновь начало городской черты, где дальше среди радостных моментов оставалось только солнце, да редкий незначительный кустарник, неминуемо рано или поздно должно было случиться. Так или иначе, даже от хороших вещей порой приходится отказываться во имя того, чтобы продолжать движение не только по дороге, но и в принципе по жизни как таковой. Проезжая сквозь тенистые улицы, ужатые с двух сторон домами, Цериллий вскоре всё-таки смог достичь военкомата, рядом с которым находились уже двое новобранцев. Один из этих новобранцев, как он заметил, всей своей экспрессией пытался в этот момент что-то изобразить другому, который пытался вникать в суть, но на деле выглядел как-то странно. Танцы с бубном и те жесты, что применял в то время негодующий рекрут, выглядели очень пугающе и страшно, могли вызвать у некоторых самые разнообразные мысли по этому поводу. Для ясности же того, что вызывало конкретно страшные опасения, стоит привести хотя бы пример, что любитель языка жестов слишком часто тянул руку к солнцу то ли от жары, то ли от желания приобщить неразговорчивого собеседника к какому-то культу, то ли ещё по каким-то своим причинам. И ведь это, напомню, был только один такой случай… Имагрит, вглядываясь сначала только в силуэты рекрутов, после этого решил прислушаться к словам каждого из них. В голове у него вместе с этой идеей появилась ещё мысль как-нибудь эффектно появиться посреди диалога двух товарищей, подгадав нужный момент для шутки о чём-нибудь, а затем произвести впечатление на них и попробовать тем самым завоевать для себя авторитет хотя бы харизмой, что было крайне важно. Ради же этой цели он подъехал на своей машине чуть ближе к ним, и, оставаясь незамеченным, принялся слушать их диалог: — Вот представляешь? То есть, я тут старался косить под больного, подключил родителей своих, сделал всё возможное, чтобы не попасть в армию, потому что, сука, я пацифист, но им всем было плевать с высокой колокольни! Так бесит вообще, честное слово… А в той комиссии все они, как на подбор, жертвы аборта… Чтоб ты понимал, сейчас постараюсь изобразить… Говорливый собеседник в этот момент стал корчить свои рожи, попутно прибавляя к этому разного рода комментарии: — В главных ролях: Манда Гестаповна, исполняет роль медсестры. Телосложение: босс КФС, вес умолчу, внешность противная… И нет, касаемо тезиса про телосложение не подумайте, что КФС здесь — это буквально KFC у нас. Расшифровка обеих аббревиатур различна, и если в нашем мире это Kentucky Fried Chicken, то конкретно в этом мире это буквально «Кликклакед Фрайер Чикен». Другой вопрос, конечно, почему в аббревиатуре тогда стояла «С», но не «Ч», однако этот вопрос решается, если углубится в историю компании и узнать, что само слово «чикен» много раз изменялось по ходу истории и, дабы было понятнее, имело что-то схожее тут с английским языком, который в разные века имел разное произношение тех или иных слов. И если раньше, на момент основания сети ресторанов в 1900-м году, слово «чикен» читалось как «схискен», то после реформации мэнтопийского языка слово упростилось до нынешнего «чикен», а вот в дань уважения традициям аббревиатура из-за своей звучности осталась прежней. Почему же сеть называется конкретно «К… Фрайер Чикен», думаю, объяснять лишний раз не стоит, ибо умозаключения по поводу этого я оставлю на кого-то другого. Да и от минутки лингвистики, пожалуй, стоит вернуться к диалогу, который, спойлер, так и будет продолжать нас радовать досадой новобранца: — …далее у нас Шизоид Порфентьич, исполняет роль учителя… Чего там… О, твою мать, «Основ безопасности жизнедеятельности и защиты Мэнтопии». Этот персонаж отличился тем, что постоянно поддакивал комиссии, ибо, наверное, родился только ради того, чтобы меня ненавидеть. Потом ещё какой-то Писькогрыз Пацюков: чувак буквально хуеглот и крыса, которая проставляла «нужные штампики в нужных местах». Экспрессивный новобранец на этом моменте решил ненадолго остановиться, отдышаться, и только после минутного ожидания продолжил вновь возмущаться: — Могу, между делом, ещё отметить Тирану Узурпатовну — та ещё, не побоюсь этого уничижительного слова, патриотка, которая меня выматывала своими воззваниями и убивала во мне всякую мораль своим диктатом — безжалостным и суровым. Вслед за ней шёл Надутыш Суровикин: да, странно слышать такое мнимое слабое оскорбление среди всякой матерщины и иного, однако этот псевдогенерал (на деле едва ли полковник) был весь опухший и постоянно надувал свои губки, выглядя карикатурно пьяным. Хотя по поводу последнего я даже не удивлён: на столе у него лежала бумажка, а на ней начертаны какие-то строки: «Если б море было пивом, я бы стал морским дельфином». Думаю, это говорит уже о многом. — Фамилия знакома, но кого ты имеешь ввиду, в толк не возьму… — пробормотал себе под нос скорее уже не собеседник, а слушатель своего товарища. — Ещё там была некая Йелла Кант — настоящая хрюшка, как я потом выяснил, двоюродная сестра Манды Гестаповны, которая только орёт и тоже подгоняет меня под стандарты «правильного психологического здоровья», ведь у меня же нет никаких отклонений, да их в принципе так-то не существует… — Может, ты хотел сказать «Элла Кант»? У меня такая особа тоже была на приёмной комиссии… — Да там я всех, так или иначе, переиначил на свой лад, потому что все они последние пидорасы… — …хуесосы, пидорасы… Пидорасы. — Это кто там ещё за меня допевает песню?.. Оба товарища переглянулись и обернулись назад, увидев перед собой фигуру немногим выше их двоих, одетую малость неформально, а ещё выглядящую достаточно серьёзно несмотря на сказанные ею слова. Фигура, когда на неё обратили внимание, подошла к ним двоим и внимательно осмотрела каждого из них, после решившись представиться и осмелившись спросить имена двух новобранцев: — Меня зовут Церил Имагрит, тридцать лет от роду, холостой, имеет звание офицера. А вы, собственно, кем приходитесь? — Слушай, офицер, нам вот, блядь, ни черта с этим парнем не смешно, ведь мы сейчас ждём момента, когда нас отправят уже в военный лагерь… Или как это там у вас это называется, не знаю. — Вот как… Да я на клоуна не похожу, чтобы смешить. Ну и да, раз уж ждёте, то вы-таки дождались этого момента, ибо я и есть та последняя инстанция, которая просто вас перенаправит в другое место. — Понятно… То есть, ты тоже пидор гнойный. — А ты, я смотрю, острый на язык. Вернее, просто дерзкий, но по вокабуляру ты сильно отстаёшь от своих сверстников. — Ты меня за дауна держишь, или что? У меня папа директор корпорации «Кликклакед Фрайер Чикен», а мама… — А мать у тебя квочка, как и отец. Ну, а ты сам, как я понимаю, тот самый Дмитрий Кликклаков, богатый юноша с золотой ложкой во рту? — Но не с хуем же, как некоторые, м? Дмитрий ухмыльнулся, как бы намекая Церилу на его место в иерархии и тем самым самоутверждаясь за счёт него. Естественно, последний даже не дрогнул и сразу дал ответ наглецу прямо по лицу, от чего тот, слабенький и немощный, тут же упал на асфальт спиной и уже стал вновь усмехаться и издеваться над Церилом: — Да, сука, теперь меня не возьмут в армию из-за тебя, тварь, а мой папа сделает всё возможное, чтобы тебя посадили за решётку! Ты будешь гнить в темнице и жрать баланду каждый день, пока я буду вновь кататься на кабриолете… — …швырять компост и портить девок, сопляк. Ты уже прошёл медкомиссию, идиот, и тебя признали годным к службе. — А, так ты тоже из этих мразей, которые другим портят жизни? — Думай, как знаешь, однако если ты, выродок, всё время держишься за папочку и мамочку, сам из себя ничего не представляя, то мне за тебя ужасно стыдно. Ты ведь социальный инвалид тогда, по сути, раз не можешь за себя постоять и взять, в конце концов, за свои слова и действия ответственность. Лекция Церила по итогу, может, и не возымела с первого раза крупного успеха, однако вызвала кричащее молчание среди всей троицы людей, находящейся у входа в военкомат. Дмитрий выглядел после этого подавленно, мерзко и противно, но по глазам его было видно, что отныне он точил зуб на Имагрита и при удобном случае мог бы преспокойно его предать, дабы отмстить за себя и смыть весь тот позор, что был нанесён офицером на него: — Ладно, с тобой всё понятно, золотой пизды колпак, но ты тогда кто такой? Его я не признал — богатым так и останется, а ты тогда кто? — Я Камнору ибн-Наебид. — Кратко, лаконично, по делу — ничего не скажешь. Хотя подожди, а вот твоё это «ибн-Наебид» — это фамилия ведь? — Да, у нас она древняя и восходит к самому богу торговли Наебулену. — У вас языческая семья? — Нет, мы исповедуем мюслиманство. — Которое на Кликовых островах? — Мы не относим себя к радикальным меньшинствам. Мы большинство адекватов. — Исчерпывающий диалог. В этот момент по окончанию знакомства с двумя своими рекрутами, Церил задумался над каждым из них, ведь, по сути своей, можно было смело судить о том, что к каждому из них требовался свой индивидуальный подход. К Дмитрию надо было быть предельно строгим, хотя и не без всяких пряников, поощряющих нормальное поведение, а к Камнору, или же Камилю, надо было относиться максимально аккуратно в плане религиозных разговоров, стараясь их избегать всякий возможный раз. Понятное было дело, что в ходе их дальнейшего знакомства друг с другом, долгих разговоров по душам и не очень можно было прояснить для себя больше деталей для корректировки плана их обучения военной службе, однако из уже видимой картины общий его (плана) набросок можно было смело утвердить. Важно было также и понимать, что при прохождении курсов не только молодого бойца, но ещё и прочих иных, нужно было сделать прежде всего способную боевую единицу, а потому сюсюкаться с каждым новобранцем и разводить кадилу было далеко не вариантом. Переведя же свой взгляд с Камиля на Дмитрия, который всё ещё беспомощно валялся на асфальте и что-то там кряхтел себе под нос, офицер глубоко вздохнул и усмехнулся над ним в ответ, как бы показывая зеркальное отражение его поведения. На смешок Имагрита отреагировал после Камнору, добавляя к нему свои поправки: — Думаю, этого не стоило делать… — Камиль, да он же последний мудак, не общайся с ним вообще! — Мудак? Церил недоумевал с попыток задеть его струны души, но доказать обратное желание у него было, а потому он наклонился и даже подал руку Дмитрию, чтобы тот поднялся с места и отряхнулся. Но увы, молодой олигарх отклонил его предложение и сам поднялся на ноги, презренно смотря на офицера и даже малость на него рыча: — Ты рычишь, мол, потому что животное? — Иди к чёрту… — Да нет, у меня дорога к себе в кабинет, как и у вас двоих, так что вы последуете за мной. — Ты серьёзно думаешь, что я за тобой пойду? — возмутился Кликклаков. — Ну как бы да, иначе тебя ждёт попросту трибунал и тюрьма. А папочка твой, увы, если уж не сумел помочь тебе с откосом от армии, то тут и подавно не сможет, — посмеялся в ответ Церил и прошёл внутрь здания, позвав за собой двух мобилизованных. — Гкх… Кретин ебучий, — поворчал сам себе Димочка и последовал вместе с Камилем за Цериллием. 1986-ой год, 20 июня, 7:56 За столиком регистратуры тем временем сидел другой юноша возрастом около двадцати пяти лет. Он под светом лампы работал над какими-то документами и что-то всё время зачёркивал, исправлял, выделял, занимаясь в целом какой-то скучной и рутинной работой. К нему, постукивая своими ботинками, подошёл офицер и сложил у окна регистратуры руки крестом: — Здравствуй, Нердов, — поприветствовал парня Цериллий. — Здравия желаю, товарищ Церил Имагрит, — ответил Нердов, встав и приложив руку к голове. — Да ладно, ладно, к чёрту эти формальности, вольно, — махнул на вставшего юношу офицер и предложил присесть обратно. — Слушай, а как обстоят дела со списками призывников? — Ну, — начал отчитываться Нердов, — из подходящих призывников Бэвинска остались только двое человек: Камнору ибн-Наебид и Дмитрий Кликклаков. Их я позвал к семи часам сюда, и Вы могли их видеть уже... А, так вот они и стоят! — воскликнул Нердов и кивнул головой в сторону двух рекрутов. — Сука, вот он Писькогрыз Пацюков. Лижешь ноги начальству, да? А может, и не только ноги… Имагрит дал снова в лицо обнаглевшему в край рекруту и тот, вроде как, заткнулся, продолжая уже только бубнить себе под нос свой «понос»: — Прости, Нердов, они совсем нынче от рук отбились. — Да у меня ровесники тоже есть не самые отличные, но я могу их понять. — Да что-то ты не понимал меня, когда я всем своим видом утверждал, что не хочу идти в армию! — снова закричал Дмитрий. — Только ты меня тоже не понимаешь как бы, бросаясь словами и всех кроя… Кхм-кхм… — Хуями, я продолжу с твоего позволения, — договорил за Нердова Имагрит. — Димка, закройся, пожалуйста, и не открывай свой поганый рот, иначе так даже без всяких вопросов сразу попадёшь в лазарет на военной базе. — Гр-р-р-рх… — возмутился Дима, но был прижат к ногтю. Кое-как управившись с самым своенравным и нахалистым солдатом, Церил вернулся к Нердову и продолжил с ним говорить, выглядя уже, правда, довольно измотанно. Как-никак, всякое хамло выносит мозг очень-очень быстро: — Про Камиля ничего не скажу — нормальный парень, нам таких бы побольше вообще, — продолжил свою мысль офицер. — Только вот тут есть нюанс на самом деле, но Вы узнаете лучше о нём сами, — добавил Нердов и повёл ртом, с какой-то грустью и далостью взглянув на спокойного Камиля, не понимающего, к чему такие речи. — Ладно, как скажешь. Ты лучше сейчас займись тогда ещё чем-нибудь, а я с ними потолкую ещё, проинстуктирую, что к чему, и дальше мы поедем на военную базу. — Чем-нибудь… — повторил сам себе юноша и покивал головой, переместив после этого лампу немного подальше от себя и продолжив копаться в бумагах и делах двух новобранцев. — А, и да, мне ещё их досье нужно… — Зачем это тебе моё досье?! — снова воскликнул Кликклаков, который уже крайне бесил своим поведением. — Хочешь меня навсегда оставить в своей дыре, чтобы, дескать проучить?! Да нахуя мне твои уроки… — Блядь, отслужишь срок, и попиздуешь ты на все четыре стороны, имбецил, — уже не выдерживая, заявил Церил. — Как тебя земля носить будет, однако, ума не приложу, но это не моя забота будет. Нердов переглядывался во время их очередной ругани между ними и только с грустью вспоминал о том, что на военной базе, откуда его перевели затем на полугражданскую службу, ситуация и того хуже с её пресловутой дедовщиной, самоуправством и теми многими гнусными вещами, что там взвалятся на плечи этих рекрутов. Ему было больно вспоминать то, как над ним измывались все, кому не лень, и только Церил Имагрит в своё время его спас, поставив там на место даже вышестоящего полковника, пригрозив ему своими связями. Оставалось только таить надежду, что ни тот, ни другой не сломаются под гнётом общественности и не выстрелят однажды себе в голову, дабы не испытывать больше всех тех унижений, что там только можно было вообразить: «И головой в унитаз, и драить потом этот унитаз, а после вылизывать пол… Хорошо, что не буквально, иначе бы меня увезли в инфекионку…» — подумал после этого юноша и захотел было всплакнуть, но его, благо, вернул в реальность офицер, окликнув одной фразой: — Нердов, эу, очнись! — пощёлкал пальцами офицер и наклонил к нему свою голову через окошко регистратуры. — Да, да, я тут. — В общем, с тебя их досье мне на стол и медицинские заключения, чтобы потом вопросов не было. Найди их где-нибудь и притащи, угу? — Да, конечно, — ответил уверенно Церилу он и отправился после этого сразу в архив, пока вся троица собиралась идти в кабинет офицера. В военкомате, чьи коридоры не блистали какой-то новизной и освещались люминесцентными лампами холодных оттенков, было весьма неуютно и некоифортно. Звуки шагов, которые эхом проносились от всех трёх людей, звучали удручающе и порой, если можно было прислушаться, отдавались даже с каким-то оттенком кандалов. Все трое, что офицер, что двое парней, молчали и не говорили после сцены у регистратуры друг другу ни слова. Не было слышно даже бурчания Митеньки, который только тупил свои глаза в пол и шёл, шёл точно на эшафот, как он думал иногда, поднимая от пола свои глаза к верху, где на потолке через каждые десять шагов висели лампы. Стены коридора, по которому они шли вплоть до его конца, до кабинета Церила, были выкрашены в зеленовато-тусклый цвет, который тоже своим видом вызывал невольную холодную дрожь у того же Камиля — юноши чувствительного, хотя и с виду спокойного. Пол, от которого исходили звуки шагов, преимущественно был сделан из дешёвого в производстве линолеума и контрастировал на фоне стен и света в коридоре своими тёплыми оттенками. Эти тёплые оттенки своим видом грели и теплили надежду на светлое будущее у того же Камнору, хотя и скорее этим самым могли лишь подчеркнуть только апатию и безнадёжность ситуации — ситуации, когда оба рекрута были уже приговорены к службе и далеко не по своей воле шли навстречу испытаниям, уготовленные для них судьбой. Коридор, подытоживая, по пути в кабинет был пустым, невзрачным и вызывающим недоверие и страх. Он казался похож на какой-то уровень из «Закулисья», на лиминальное пространство, которое у кого-то могло ассоциироваться с ностальгией посредством эффекта Манделы. Ни единой души, кроме них троих, не попадалось на их глаза, которые у каждого двигались по-разному: у кого бегали, у кого презренно прикрывались веками, а у кого-то, как у того же Церила, преспокойно смотрели вперёд безо всякого даже намёка на это. Тем временем был пройден уже весь коридор. Трио, по команде ведущего, повернуло направо и после открытия двери офицером прошли вместе с ними внутрь, оставляя за собой дверь приоткрытой. Цериллий, пока они проходили, присел за стол, сложил руки на нём и внимательно осмотрел каждого из бойцов, после предложив им разыграться, кто из них первый будет с ним проводить инструктаж и беседу. Безо всяких сомнений, Дмитрий ответил, что наотрез отказывается говорить лишний раз с Имагритом хоть о чём-нибудь, а потому эта участь досталась Камилю: — Тогда посиди снаружи, там скамейка есть ожидания. — Угу… Кликклаков покинул после просьбы офицера кабинет максимально спокойно, только радуясь возможности хотя бы отсрочить очередной диалог с Имагритом. Камнору же, наблюдая за ситуацией, безо всяких лишних слов и вопросов вслед за этим присел напротив Церила и похлопал глазами в ожидании инструктажа и, наверное, каких-то личных вопросов. И в этом он был безоговорочно прав: — Итак, Камнору ибн-Наебид… Я начну с лирического отступления, чтобы тебе не было дискомфортно, скажем так. Чем ты обычно занимаешься?.. Церил смотрел в глаза своего призывника и пытался будто отыскать в них всю историю его души, точно старался в них найти хоть сколько-то информации для себя о его жизни в том или ином ключе. Но всё было, увы, для него тщетно, и он мог доверять поэтому пока что только его словам: — Я люблю променад. — Променад, вот как… — удивился его ответу Цериллий. — Но свет клином не сошёлся на одном этом променаде. У тебя же есть какие-то и общие со сверстниками увлечения, не так ли? Но на этом моменте, увы, Камиль замолчал и задумался. Задумался так сильно, что это могло вызвать даже панику и смятение, но всё-таки сообразив, Камнору добавил: — Я ещё занимаюсь спортом, историей... Кораблестроением ещё, люблю морскую тематику… И, наверное, рисовать, играть… — Как-то слабенько, но неплохо уже. — Ну, просто мне неловко ещё… — Ой, да ладно тебе, давай, думай, думай. Думать полезно, вспоминай, может, любил или любишь ещё что-то, а? Камнору ибн-Наебид оглядел комнату, пораскинул мозгами, поразмышлял, и в скором времени ответил: — Люблю ещё моделировать и валять. — Валять? — удивился Церил. — Интересное увлечение, не ожидал даже, если честно. — Так многие говорят, когда я рассказываю им о себе. Их ещё часто шокирует, что я с виду хоть и выгляжу как-то нормально одетым и обутым, накормленным, но на деле я беден и скромен, — продолжил говорить Камнору. — У меня семья многодетная ведь и всех трудно обеспечить, а пособие уменьшают с каждым годом на всё меньшее и меньшее количество денег… Церил не смел прерывать монолог Камиля, продолжая вслушиваться в его речь и лишь изредка, как настоящий грамотный слушатель, в некоторых местах добавляя подбадривающие комментарии или наводящие вопросы, чтобы выяснить получше его, как личность: — Ты поэтому работал где-то? — Да, я валял из шерсти кому-то валенки, другую одежду, игрушки, которые сбывались по заниженной цене из-за моей… Слабости?.. Вернее даже сказать, что неконр… Кхм, некону… Неконкурена… Да чёрт возьми!.. — Неконкурентоспособности? — Да, спасибо. Большие слова и сложносо… Сложносочинённые мне даются тяжело, а потому я пользуюсь простыми. Ограничивает… Словарный запас это, и из-за этого некоторым надоедает меня слушать или общаться со мной. — Разве кому-то может надоесть общаться с тобой? — задал интересующий вопрос Церил, откинувшись в своём кресле, но не положив ноги на стол в знак уважения к Камилю. — По крайней мере в школе так было, да и в среднем профес… Среднем профессиональном училище тоже. Но чаще со мной не хотели общаться, потому что я нищий. «Не общаться с кем-то из-за классового различия допустимо, когда вы попросту не знаете друг друга, но чтобы знать и не общаться из-за этого, а не из-за других каких-то объективных причин — верх идиотизма», — подумал про себя Церил. — Меня семья из-за того, что мы как раз-таки нищие, и отправила сюда. Я бы сам никогда не пошёл в армию, ибо страшно и убивать, и быть убитым. Но они думают иначе: они, все они, моя семья, говорили, что тут хорошо, тут интересно, и деньги можно будет заработать… Камиль просунул свою правую руку в карман и достал оттуда записку, которую он принялся зачитывать вслух. Разболтать Камнору оказалось делом плёвым, но над этим, как затем подумал офицер, стоило после уже поработать таким образом, чтобы его рекрут в случае чего не разболтал врагу ещё и все военные тайны, которые ему могли бы доверить: — Семья мне оставила записку, в которой они в стихотворной форме выразили свои пожелания… «Ему пожелания?.. Ну, наверное, чтобы берёг себя… Это достойно уважения, даже радует» — подумал про себя Имагрит, но после услышал кардинально иную информацию. — Кхм-кхм… У стихотворения их нет названия, но оно начинается так и пишется как бы от моего лица. Они старались, поэтому я не могу не прочитать: «Вручили мне повестку мои братья, Кричали все они: “Ты будь героем там!” И сёстры, улыбкою подбадривая меня, В своих журналах обводили всё подряд. Мои родители, прознав про это всё, Меня тоже решились поддержать, Рюкзак достали, доверху набили, И вслед сказали: “В добрый путь!” Мои деды, узнав про мой призыв, Хотели что-то сказать, да промолчали, Их кто-то, видимо, отвлёк от всякой мысли, Они, забыв, удачи пожелали. А бабушки, смотрящие на меня с небес, Наверняка мне пожелали только лучшего, Они ведь, добрые старушки, Не могут зла желать, раз в рай попали. Пока я покидал свой отчий дом, Мне вслед кричали, чтоб я не возвращался, Больным и хилым инвалидом, И лучше, дескать, смерть, чем мучиться потом. Своей достойной смертью я дам им миллион, Своей достойной службой не меньше заработаю, И сдуру потому я в плен там не пойду, И без вести я потому там не пропаду. Даже если я умру, они все будут счастливы, Сказали, помню, мне — исполнят все мечты: Маме купят платья, отцу — автомобиль, А мне поставят, обещали, скромный постамент. А дальше благодарственно, уж если я умру, Придут к моей могилке, цветки там мне положат, И, приняв на грудь, торжественно там скажут: “Вот же ж был герой, всем он угодил!”» Цериллий Имагрит, слушая стихотворение семьи Камиля, с каждой новой строчкой поражался тому, какими были циничными его родители и братья с сёстрами. Между делом они даже сами упомянули об этом почти что прямо, однако прерывать Камнору было как-то невежливо. От этого душераздирающего и омерзительного текста офицер был готов даже отойти в туалет блевать — настолько было противно от алчности его семьи, семьи бедной и нищей, которая из-за этой бедноты и потеряла человеческий облик. Но Имагрит, что удивительно, всё-таки сдержался, выстоял, дослушал до конца и, дабы не портить настроение ни ему, ни себе, лишь покивал головой и похвалил его за чтение: — У тебя хорошо получается читать стихи. Ты бывал на конкурсах чтецов? — Да вполне, и призовые фонды потому забирал… — А, ну, понятно… Я только рад за тебя. Церил как-то по-грустному улыбнулся, а после поразмышлял: «С другой стороны, а что им остаётся. Меньше ртов, больше денег — суровая реальность, тут ничего не поделаешь. Да и думаю, попади они в другое положение, они бы до последнего, как того же Дмитрия Кликклакова, прятали бы от армии. И у них бы при текущих реалиях даже получилось что-нибудь, но увы, в любом случае ситуация не так однозначна». И в сущности, как думал Имагрит, так, в целом, и было: ему, как офицеру, отказать теперь во службе ему было нельзя, ибо он в таком случае себе стрелял в колено, если не в голову. Выйти из ситуации таким образом, чтобы всё было в ажуре, было уже невозможно: всё было предрешено, осталось только проставить штамп в личном деле, всего-то. Но можно будет хотя бы в будущем повлиять на Камиля, чтобы он всё-таки берёг себя и не бросался бы не только в плен, но и на рожон в целом. Выждав минуту, он услышал от Камиля вполне логичный вопрос: «А что будет дальше?», на который получил ответ от вышедшего из состояния бокетто офицера: — Ах, да… Думаю, я должен тебя немного проинструктировать, с небольшим знакомством мы покончим пока что. Дальше я должен тебе проставить штамп в личном досье, а после мы отправимся на военную часть. — А в чём суть инструктажа? — задал дополнительный вопрос юноша. — Ну, начну, тогда с того, куда мы всё-таки отправимся… Поведя ртом и формулируя мысль дальше, он продолжил: — Вас и меня направят сообща на военную часть в посёлке Бесславный — может, слышал о таком. Там вы будете тренироваться, обучаться, заниматься физподготовкой, строевым шагом, рукопашным боем, основам самообороны, а ещё будете интеллектуально развиваться. Под интеллектуальном развитием, скажу так, я имею в виду не только знание того, из чего состоит ваш автомат, пистолет и прочая такая хрень, но и как правильно работать в команде, что вам непременно понадобится, какие тактические приёмы есть на войне. Без дисциплины, к слову, там никуда, поэтому важно соблюдать и выполнять команды и приказы вышестоящих по званию. Сейчас я сказал вообще, конечно, предельно обобщённо, но как будем на месте, расскажу поподробнее. Надеюсь, с этим всё ясно тебе. — Да, Вы чётко всё объясняете, господин офицер, — ответил Камнору. — А, ну и по поводу ответов всяким вышестоящим: лучше выучить армейские команды, вроде «Так точно!», «Никак нет!» и так далее. Так просто проще всем, поверь мне. — Так точно, никак нет… — повторил себе под нос Камиль. — Ладно, теперь можешь быть свободным, думаю, штампы я тебе и так проставлю, как мне документы принесут твои и товарища этого. А, и да, позови его как раз ко мне в кабинет: нам нужно подискуссировать с ним. — Так точно, товарищ Церил Имагрит! — со всем официозом ответил Камнору и вышел тут же из кабинета, в который вслед за ним сразу зашли что рядовой Нердов, что будущий рядовой Кликклаков, выглядящий как-то подавленно. Нердов, не желая задерживать Имагрита, просто отдал ему досье и медкарты обоих персонажей и ушёл восвояси, закрыв за собой дверь и оставив Дмитрия с Церилом наедине. Между ними, двумя не питающими друг к другу симпатии людьми, повисла от этого тут же тишина, которую первый прервал конечно же офицер: — Мы можем начать с лирического отступления или же сразу перейти к инструктажу. В лирическом отступлении, если что, ты представляешься для меня, а я для тебя… «С Камилем забыл себя представить, но успею по дороге, ладно», — тут же подумал про себя Церил. Дмитрий молчал после пояснения офицера целых три минуты, не отзываясь ни на какие последовавшие за этим просьбы. И только когда последовало повышение голоса, он гордо и чётко заявил: — Я — Дмитрий Кликклаков, то, что прописано в досье у тебя я говорить и повторять не буду, но скажу, что я богатый и охуенный, и все вокруг меня хотят. — Ладно, ладно, допустим, — пожал плечами Цериллий. — Может, ты что-то умеешь?.. — Я? Хах, да я всё умею! — Да ладно. Удиви-ка. — На слабо берёшь? Ну что ж, я умею искать крутые шмотки, знаю, как найти общий язык с дамами и прочими людьми, а также умею готовить и делаю крутое музло. А что, думал, я совсем бездарь?! «Как его задело моё отношение к нему, ужас», — тяжко вздохнул офицер. — Нет, я ничего не думал: молодец, коли так и есть, всё равно по жизни пригодится. — То-то же, нечего меня постоянно унижать. — Ты сам с этим неплохо справляешься, я лишь даю тебе отпор при случае и ставлю на место, — заявил офицер напротив него. — Это всё, что ты хочешь сказать? — Нет, я ещё, вон, в футбольном клубе состою! — В каком клубе? — В клубе «Делевин»! «Который едва-едва когда-то был хотя бы в полуфинале… Ничего не буду говорить ему по этому поводу, плевать хотелось на то, чтобы с ним бодаться», — подумал Церил и добавил вслух: — Понятно, исчерпывающе. Что же, тогда скажу несколько слов и о себе, а после перейдём к инструктажу. Церил Имагрит после этого поднялся с места, прошёлся обычным своим шагом до окна и, смотря в него, начал говорить: — Напомню: меня зовут Церил Имагрит, мне тридцать лет от роду, и я офицер мэнтопийской армии. Я умею в меру готовить, ибо холостяк, умею водить машину, стрелять и владею техниками самообороны. Из увлечений могу назвать путешествия, изучение иностранных языков и чтение. Ну и люблю слушать музыку, в частности песни от группы «Сливок общества». Его глаза перевели взор с пустого уличного пейзажа за окном, освещаемый лучами солнца, на Митюнюшку за столом, который поедал его силуэт уже своим взглядом, как бы вслушиваясь в его короткое представление себя: — Эта краткая биография тебя устроит? А то мало ли. — Для меня она была посредственной, так что да, устроит. «Ну как же, нельзя обойтись без самоутверждения, точно-точно…» — вздохнул офицер и вернулся на место, достав после этого его, Кликклакова, личное дело на стол. Имагрит провёл, не вдаваясь в детали, затем ещё и краткий инструктаж для Дмитрия, хотя и с акцентом на дисциплину. Дисциплине Церил выделил в своём рассказе особое внимание, как бы заранее предупреждая юношу о последствиях за его высокомерное поведение, однако тот даже глазом не моргнул по поводу этого и продолжал с унылым видом на лице слушать Имагрита: — …думаю, всё понятно, так ведь? — Да-с, всё абсолютно ясно: та же тюрьма, только в профиль. — Да думай, как знаешь, а назад пути нет. После этого Церил Имагрит проставил штамп ему в личное дело и закрыл его, вложив внутрь его медицинскую карту. Что он, что Митенька перед ним — оба тяжко вздохнули и одновременно встали со своих мест, направившись затем к выходу из кабинета. Вся троица, минуя сцены в коридоре и в военкомате, оказалась вскоре на крыльце перед самим зданием. На прощание офицер и Камиль помахали руками рядовому Нердову, оставшемуся внутри, а Дмитрий выказал ему всё своё неуважение своим средним пальцем (никак уж он не мог простить ему то, как он «проставлял нужные штампики в нужных местах»). По идеи, обычно после того, как все военнослужащие собираются перед входом, туда приезжает автобус, и все они дружно отправляются на военную часть. Однако учитывая ситуацию и то, что последняя старенькая маршрутка пришла уже в негодность окончательно, офицеру ничего не оставалось делать, как везти двух новобранцев прямиком на своей машине. Пройдя до неё несколько шагов, двое парней сели на задние места автомобиля, а сам Имагрит занял водительское сиденье и положил руки на руль. Смотря сквозь лобовое стекло на залитый солнцем асфальт, он как-то покривил своим лицом и следом воодушевляюще сказал сам себе: — Ну что ж, едем в Бесславный!