Контракт

Объездная дорога до Бесславного была в различных своих местах то в меру убитой, то в меру приятной, от чего Имагрит часто маневрировал на ней, пытаясь по пути не застрять в какой-нибудь яме. Не свалиться в кювет по мере своего движения тоже было довольно кстати, хотя и Кликклаков на этот счёт только и делал, что язвил, самоутверждаясь в своих навыках вождения. Ему нравилось тешить себя мыслью о превосходстве над кем-то, ему хотелось быть первым во всём, он следовал своей какой-то философской концепции, практиковал её, развивал по мере практики её догматы и учения. У неё не было названия, для многих это была лишь обратная, ответная реакция побеждённого в погоне за статусом победителя. Но тут всё было не так однозначно, как могло бы показаться на первый взгляд. Это не столько теперь было желание отомстить за утренний вздор, за конфликт между ним и Церилом, сколько желание заслужить похвалу от абстрактной публики. А ведь корни такой проблемы были очень и очень глубоки. Поля постепенно сменялись тем временем лугами, вслед за ними едва сквозь лес можно было увидеть намёк на полянку. Церил давно не бывал в здешних местах, можно сказать, что первый и последний раз он тут был, когда попробовал изучать другие маршруты до Бесславного. Это была только вторая его поездка на этой дороге, которая не стала за долгое время ни лучше, ни хуже, всё продолжая быть жертвой соития Мэнтопийского Автодора и кучи бюрократов, которые сокращали бюджет, как могли. В ближайшей округе, как и в дороге от Бэвинска, не было ни намёка на автосервис, на кафетерию и прочие такие удобства, а за окном стали постепенно скапливаться на стёклах слепни, мухи и те многочисленные насекомые, от которых воротило у Камиля. Тот едва не успел выблевать всё то, что старательно ел на завтрак в «КФС», пока Дима, который наблюдал за своим товарищем, и сам с ним заодно чуть не наблевался в машине. Спасло их обоих только то, что они в скором времени выехали наконец из леса на бескрайнюю равнину, что значило для водителя, собственно, самого Церила лишь одно — скоро они должны были оказаться в Бесславном. Но не в самой военной части, а пока лишь в посёлке. До военной части было ещё ехать и ехать: — Вас тянет тошнить ещё? Не нагадьте в машине, будьте любезны, сейчас доедем до Бесславного, там хоть сидите в дамской комнате по два часа… — Срать, да родить — нельзя погодить. Блевать, да дышать в том числе… — ответил водителю Кликклаков. — Дима, прошу, помолчи… М-м-м… — скрутился Камнору и старался изо всех сил перетерпеть ужасное гнетущее чувство подступающей рвоты, которая была с большим привкусом желудочного сока и того, что он успел наесть. — Ладно, ладно… — махнул рукой Дмитрий ему и стал высматривать из заднего своего места дорогу, по обеим сторонам которой стали мелькать разнообразные домишки. Бесславный нельзя было назвать совсем захолустной деревней у чёрта на куличках, хотя и равноудалённое большое расстояние от всех прочих населённых пунктов особо отметилось в местном сознании. Люди, шедшие кто по тротуарам, кто по обочинам за неимением первых, вели свою жизнь здесь неспешно и размеренно, пока солнце по-доброму светило на них свысока. Здесь не пахло войной, здесь не было чего-то ужасного или отвратного, хотя и чем-то посёлок (или всё-таки село, деревня?) отталкивал от себя этой миролюбивостью. Она для некоторых, можно сказать, могла показаться напыщенной, выбеленной дочиста, да так, что аж светила и била в глаза первородной чистотой. В особенности такое распространялось на Камиля, которому сейчас было далеко не до романтики или чего-то схожего. Ему даже теперь было всё равно на родных, ведь он просто хотел блевать. Блевать, блевать, блевать. Бесславный был оторван от текущей реальности, и по нему не сразу скажешь, что он был частью Мэнтопии. Его неактуальность одновременно и успокаивала, и в то же время вызывала тревогу, однако от чего конкретно было неясно. Для многих, может, ощущение похоже на знакомое чувство отставания, эдакого синдрома упущенной возможности, если будет яснее и точнее объяснить состояние души в этом месте. Здесь даже молодёжь была непохожа ни на какую прочую: ни на бэвинскую, ни на мужикотопийскую, ни тем более на далёкую мяунсбергскую (или для некоторых мяунсбержскую). Была в этих краях особая мода на рубашки на все случаи жизни, которые если в умах Камиля и Димы принимались за что-то официальное, то тут были видом одежды уииверсальной и практичной, ибо на другую рассчитывать особо не стоило. А даже если стоило, то по что была тогда нужна фабрика одежды, находившаяся чуть южнее селения, и за счёт которой жило это селение и существовало? Ведь если градообразующее предприятие рухнет, то и само селение рано или поздно вымрет. Кто сопьётся, кто удавится — прекрасное будущее моногородов, и уж тем более монопоселений вроде Бесславного, такой глубинки посреди всего. Но не стоит спешить хулить и «душить» бедный посёлок, который всё-таки не так плох собой, как может показаться на первый взгляд. В Бесславном, который вскоре приоткрылся за счёт главной дороги со всех своих сторон, как оказалось, было всё необходимое для автономного существования посёлка. Посёлка не абы какого, а даже городского типа, который понастроил себе многоэтажек по пять этажей на каждую из своих типичных улиц и, не поверите, но даже не умудрился их покрасить исключительно в серый цвет, а сумел-таки даже разукрасить те в приятные глазу цвета, и балкончики поверх всей этой красоты налепить. Для полной картины маслом не хватало только лифта, выходящего во внешнюю сторону дома, и уж тогда Бесславный точно был бы тем ещё конкурентом Бэвинска. Но увы, до этого ещё надо было дожить и дорасти, суметь выдержать другие испытания и трудности развития, стать прежде всего лучшей версией себя. Но пока стоило обратить внимание на приезжего в этот незаурядный ПГТ Камиля, который под опекой своего товарища и наставника сейчас кормил общественный туалет порцией своей еды. Инсектофобия давала о себе знать: — Буэ-э-э-э-э-э… Буэ-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э… — стонал Камнору в кабинке, пытаясь оправиться от увиденных слепней и мошек «где-то в лесу». — Камиль, да ты у нас просто вокалист. Знаешь, эти певички и певцы с эстрады, да и не только, так же льют говно в уши нам, а мы все слушаем, да едим. Из тебя бы мог такой же получится, ну или ты мог бы стать актёром озвучки… — Товарищ… Буэ-э-э-э-э-э… Спешу Вас… Буэ-э-э-э-э-э… — пытался ответить ибн-Наебид, однако не справился с своими рвотными позывами то ли от слов наставника, то ли уже по привычке, и продолжил блевать в том же темпе, — Я не товарищ «буэ», а офицер, и не надо спешить меня «буэ», то есть «облёвывать». Я уже сам повидал всякое дерьмо, так что… — Кстати об этом, — внезапно ворвался в диалог Кликклаков, который в отличие от своего дружка, был куда более свежим и спокойным, — а Вы, позвольте уж так к Вам обратиться, до того, как стать офицером, небось, рекрутом копали это самое дерьмо во время других войн Мэнтопии? Или у Вас, у такой сучки, руки были по локоть… Офицер, осадив выскочку, хорошенько вставил тому в нижнюю челюсть, от чего Кликклаков упал о кафель общественного туалета и едва не разбил себе голову. Благо, что всё обошлось, хотя и не без очередной порции ругательств от пострадавшего (резонный вопрос: а кто больше пострадал?) в этом очередном конфликте, даже после которого Дмитрий не намеревался останавливаться в потугах «поставить на место самоуверенного плебса». Самое интересное, что и сам «плебс» тоже не оставлял попыток приземлить «патриция», который видел себя едва ли не «началом и концом, альфой и омегой», и теми всемогущими существами, которые только смогло себе вообразить человеческое сознание за эти долгие годы. — Ух… Эх… Буэ… Я… Я всё, товарищ офицер… Фух… — выдохнув с облегчением, пролепетал Камиль, которого настигло сейчас небольшое головокружение. Блевать шесть минут к ряду это вам не шутки, стоит сказать, и не надо выигрывать у себя спор в голове, чтобы потом утверждать об обратном. Ради всего святого, даже если в этом мире порой кажется, что и нет ничего святого. — Попей воды и передохни в машине, — ответил Имагрит, повернув лицо в сторону дверцы кабинки, а после посмотрев на мотающего головой Кликклакова, который был очень сильно зол на него, но не был в состоянии что-либо сделать. Устал и ослаб, да и сам по себе был пока слабее Церила, что уж говорить об остальном. При весе первого около восьмидесяти килограмм и росте примерно сто восемьдесят он выглядел подтянуто, а в некоторых местах казался даже чересчур мускулистым и накаченным. Против него Кликклаков, ростом сто семьдесят пять, но весом в шестьдесят килограмм, где от мышц было одно только название, увы или к счастью, противопоставить ничего не мог, ибо один его удар — только пятая, если не десятая доля удара Имагрита. Крепкий он был орешек, Имагрит этот: — Дима, а ты перестань паясничать уже. Язвить у тебя ни разу не выходит. Ты скорее раньше таким образом в могилу ляжешь, чем заставишь меня встать на колени и горько-горько плакать. — Гкх… Да что ты понимал бы, блядь, в этом искусстве унижений… — Во всяком случае я подхожу ко всему с юмором, а не с целью как раз-таки унизить, как делаешь это ты. Камнору в этот момент внезапно прервал их разговор выходом из кабинки туалета и, посмотрев на них двоих, попросил у Имагрита заехать в магазин за бутылкой воды. Офицер согласился с его просьбой и, посмотрев на Диму, который косил взгляд на стык пола и стены, сказал другому своему подопечному, что он, так и быть, тоже может себе что-то купить: — Да что-то не хочется, знаешь ли. Тск… — На обиженных воду возят и камни таскают, Дима. Можешь не строить из себя жертву обстоятельств. — Да иди ты… К чёрту. Дмитрий не стал посылать на до боли известное место Церила в который раз и как-то сдержался, хотя и получил всё равно воспитательный толчок в бок, потому что нечего ему было устраивать неуставные отношения между званиями. В конце концов, он был уже рядовым, пускай и с замашками целого генерала. От общественного туалета до ближайшего магазина продуктов питания надо было пройти около трёхсот метров по прямой дороге. На машине тратить бензин, пускай здесь и была целая одна автозаправка, резона не было, и потому вся троица военных направилась до того места пешком, встречаемая улыбками прохожих и удивлением маленьких ребятишек, что не понимали двух юношей в футболках. В целых, чёрт возьми, футболках! Футболках! А если говорить их, маленьких ребятишек, языком, то рубашек без пуговиц! Да ещё и с коротким рукавом. Вот же понаехали иностранцы… Солнце в полдень по мужикотопийскому часовому поясу, освещая маленький посёлок, иногда слепило глаза всем трём спутникам по несчастью. Вывеску нужного магазина, которая крепилась на стену пятиэтажки, они с трудом смогли разглядеть в силуэте лишь на расстоянии пятидесяти метров от неё. Ногами они печатали шаг по нарочито выверенной брусчатке без единой дырочки или пропавшего камушка, что очень даже ничего было для самого-то ПГТ. Всё было слишком идеально, а от того и подозрительно странно. Между собой Дима и Камиль стали потому перешёптываться по поводу обстановки вокруг: — Тебе не кажется всё слишком идеальным, Камиль? — Ты про что? Я блевал только недавно, я голоден и пить хочу… — грустно ответил он. — Ну, я про весь этот якобы посёлок. Он слишком хорош собой, это подозрительно как-то… — Дима, мне вот сейчас не до того, чтобы строить конспи... Конспилоро… — Конспирологический? — уточнил Кликклаков, помогая товарищу сказать весьма тяжёлое слово. — Конспилорогические теории… — ответил всё равно Камнору. — Вот серьёзно. Ещё это солнце… Очки бы сонце… солнцещи… — Солнцезащитные, — перебил его Имагрит, когда они оказались на пороге магазина. — Если будут деньги, купишь. Если нет, то и суда как бы нет. — Я думал, Вы поможете, товарищ офицер! — Нет уж, мне самому ещё бы дотерпеть до жалования. Нынче военным платят скромно. — А я-то думал, что у вас золотой дождь там целый, — усмехнулся Кликклаков, уже шугаясь своего попечителя. — Если считать, что нам ссут в уши по поводу увеличения выплат, то думаю, ты прав — у нас и впрямь золотой дождь каждый день. По поводу остального могу только проконсультироваться с моим внутренним дантистом. — А он тут причём? — приподнял одну бровь Дмитрий. — Да сказал зубы тебе пересчитать… Ничего нового. Церил Имагрит и компания зашли с музыкой ветра (так здесь назывался колокольчик над дверью, звенящем о новоприбывших господах) внутрь небольшого продуктового магазина и, пока офицер с Камнору выбирали последнему запас питьевой воды, Дмитрий стоял в сторонке и разглядывал внутренний интерьер. Что внешне, что тут, внутри, магазин был приятен глазу и мог предложить на любой вкус и цвет летнюю актуальную продукцию на каждый день. Мороженое разных сортов, пиво, лимонады, фруктовый лёд, орешки, что-то из совсем удивительного, вроде импортных или столичных товаров, но на те были слишком баснословные цены, от которых у впечатлительных могли волосы встать дыбом. Прогуливаясь меж рядами и полками, притом подозрительно сопровождаемый взглядами консультантов, Кликклаков в далёком неприглядном угле смог заметить шторку, за которой, по-видимому, скрывался склад магазина на случай непредвиденного часа пика, ажиотажа из-за роста потребности в товарах. Рядом с ней находилась ещё металлическая дверь, вся потайная, захватывающая дух, но чтобы узнать, что внутри, необходимо было прежде к ней хотя бы подобраться. А ведь что интересно: именно на пути к двери было напичкано столько камер на потолке, что вызывало много вопросов. Может, там был кабинет администратора? Или там находилось что-то очень важное? Что там было такое вообще? Кликклакова сильно интересовала, по его мнению, подозрительная дверь, но своей конспирологией он порядком успел достать не только Камиля, но и себя, и от этого весь предыдущий энтузиазм куда-то испарился. Да и конечно он испариться, когда на кону твоя жизнь в военной части, а ты ещё должен строить догадки, которые ничем не подкреплены. Тут уж есть скорее захочешь, чтобы дать перекур мозгу, чем заниматься такого рода непотребствами. И к слову о еде: — Так… Ладно, не буду я себя грузить… Лучше освежиться и взбодриться… Хм-хм-хм, что тут у нас есть… — говорил себе под нос Димочка, изучая рядом стоящую с ним полку. Полку, где располагались определённые массовые энергетики, ориентированные на ширпотреб, хотя и от этого нисколько не хуже в своём качестве: — Возьму я вот этот… В руке у Дмитрия оказался напиток, на алюминиевой банке которого лаконично был написан бренд «Cactus». Этикетка банки гласила, что в составе были знакомые заядлым зависимым составные таурин, кофеин, витамины по мелочи (в преобладающем большинстве группы B) и матеин, с каждым из которых запариваться никому особо не хотелось. Производитель писал «полезно и утоляет жажду» — выходит, верить было можно, ибо никто ещё не умер на веку Кликклакова от такого рода напитков. Стоит добавить, что в состав энергетика, со слов производителя, входил настоящий кактус, из-за которого и наступал эффект утоления жажды. И неважно, что внутри всего этого находилась ещё маленькая долька аспартама. Главное, что можно по этой причине было написать заветное «сахара — зеро», которое точно разубедит всяких страшащихся в мифе о вреде энергетиков, заставит их взять гремучую смесь в руки и отпить её всю без остатка. Выйдя из-за продолговатых стеллажей магазинчика, Дима встретился с Камилем и Церилом, закончившим выбирать Камнору целый литр минеральной воды. Каждый по отдельности пробил свои товары, оплатил все вполне допустимые цены, покинул магазин с пожеланиями удачи и скорой встречи, но ощущение приторности и чрезмерной манерности не покидало теперь не только одного бедного Димочку. Теперь и Камиль, протрезвевший после своих рвотных позывов, и Имагрит, отошедший малость от ругани с Дмитрием, находили Бесславный немногим странным. В особенности такое касалось Цериллия, которому было с чем сравнивать этот «новый Бесславный»: — Раньше, помню, когда здесь бывал, не было и половины из того, что вы сейчас видите. Людей было намного меньше, все жили скромно, провинция была, как провинция. Что стало за эти годы понятия не имею, ибо сюда редко заезжают журналисты. По радио один раз только слышал что-то, и то косвенно. По телевизору вовсе ни разу не видел репортажей. — Я и говорю, — продолжил мысль Дмитрий, — здесь что-то странное, вот прямо… Наверное, слишком приздатое, будто перехуевертили. Когда мне говорили про посёлок, я думал о загаженных скотиной лугах, а не об энергетике в руке… — Правду говоришь, — согласился Камнору. — Ну хоть где-то ты оказался прав, — подколол офицер. — Наконец-то в тебе проснулось здравомыслие. Дима на слова Имагрита ничего не стал говорить, просто взболтнув свою алюминиевую банку с высококачественным, как гласила этикетка, напитком, и отпив от неё немного. Все они втроём возвращались к машине уже молчаливо, каждый думал о чём-то своём. Уныло было думать о том в особенности, как война, которую развязали где-то сверху, влияла на низы под подошвой ботинок бюрократов новой формации. Она приносила определённый скачок в технологический прогресс, отражалась в культуре в разных ипостасях и эпосах, но во всяком случае лучше бы её не было. Зачем драться было за людей и ресурсы, когда можно было обо всём договориться? Что Камиля, что особливо Кликклакова, с детства учили находить общий язык, хотя и порой парадоксально прибегая к ультиматумам, наказаниям и прочим подобным вещам. 1982-ой год, 17 мая, 21:21 Внимательный и даже не особо вчитывающийся читатель, что может пытаться вникнуть в текст ради того, чтобы стать как бы умным, мог заметить, что в начале повествования этой главы вскользь была затронута тема язвительности Кликклакова. Во многом никому, ни его родителям, ни некоторым знакомым или даже друзьям, с которыми он до некоторой поры поддерживал общение, не были понятны мотивы ощетинившегося, как дикобраз, Димы. Тем, кому были они ясны, понятное дело, хвалили его за остроумные экспромты, пытались подлизаться, и у них это выходило весьма сдобно. Подобострастные дружки, с которыми он имел привычку водить общение и, что называется, якшить, получали от него завидные гонорары при прогулках с ним, хотя он в то же время из-за этого конфликтовал по понятным причинам с родителями. Они ему были не печатными станками, чтобы плодить деньги вплоть до экономического краха Мэнтопии (с этим справились и более компетентные органы). И если бы дело кончилось только этим, расписывать подробно предысторию Кликклакова нужды бы не было никакой. Гуляющий паймальчик с дружками, которые при первой пробоине на корабле побегут от него, как крысы, был типичной проблемой не уследивших за ребёнком в своё время родителей и не особо следивших за собой детей, которые находились в своём информационном пузыре и мало смыслили в этом мире. Но увы, горе было родителям Дмитрия, когда они узнали, что пубертат оказывается никого не щадит. Причём не щадит не только в самых пошлых, но и в самых пугающих до дрожи в коленках ипостасях, сравнимых, возможно, даже с ужасом военных лет. И именно сравнимых, а не менее или более безобидных, потому что стоит помнить, что никакие проблемы нельзя недооценивать, будь то самые малые или какого-то вселенского масштаба. Какой же был масштаб конкретно у этой проблемы сказать было довольно трудно. Каждый останется при своём мнении, и дабы не томить более никого нравоучительными мыслями устами имморалиста, мотаем на ус историю и вникаем в смысл слова «пубертат». Познакомились тогда Дмитрий и некая особа Настасья в компании общих знакомых. Поначалу он был к ней высокомерен, а она была скромна и, вроде как, даже непорочна, боялась идти на контакт с ним сама. Свели их в таком случае то ли на спор, то ли ещё по какой-то неведомой причине их знакомые, и тогда каждый из них друг от друга набрался тех ещё качеств для, не стоит бояться этой тавтологии, «качественной» и «хорошей» жизни. С течением времени они стали постепенно оказывать друг другу знаки симпатии, уделять иногда время каждому, проводить друг с другом досуг. В Настеньке Дима видел эталон женской внешней красоты, она в нём видела по началу милого парня. И обычно в такие моменты пишут, говорят, что «внезапно что-то стряслось», всё перевернулось, всё оказалось неправдой, но тут всё оказалось куда более прозаичнее. Беда пришла откуда не ждали — родители Кликклакова оказались против. Прознать про связи Димочки-корзиночки, да сыночки-резиночки было нетрудно. Его мать, Анна Андреевна, подсуетила его отца, своего мужа Павла Александровича, чтобы тот похлопотал в очередной раз о гулянках сына. Разговор был тогдашний короток, но красен: — Пашенька… — Да, mon cherie, my blossom cherry? — ответил на тарабарщине «душеньке-разинь-ротик» Павел. — Тут такое дело, милый — начала говорить душенька. — Наш сынок, видишь ли, совсем домой теперь почти не возвращается… Беспокоюсь я за него. — Поздно уж быть наседкой, но что от меня ты хочешь? — Как чего?! — залилась краской Анночка. — Ты должен как-то поговорить или с ним, или проследить, куда он пропадает… Я вчера видела, как он всё свитер свой поправлял на шее… — Ясно, — ответил лаконично Павел, смекнув что к чему. — Я разберусь, милая, а сейчас дай проглядеть отчёт, ладно? — Я тебя жду в спальне… На том родители Кликклакова и сошлись. Отец по своим тем самым тайным каналам узнал, с кем теперь водится его сын, и в один чудесный майский день, когда начала цвести приносящая холод черёмуха, решил-таки устроить взбучку своему ребёнку. Здесь могла бы идеально вписаться, к слову говоря, та самая надпись о годе, дате и времени события, но до этого она смотрелась идеальнее всего. А тут под стать ситуации нужен уже диалог, диалог ёмкий, яркий и фееричный. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать: — Что-то ты сегодня уж больно рано. Что, деньги кончились на твоё дрянное пойло? Или что ты там пьёшь уж, не знаю, — заявил с порога отец, якобы удивлённый раннему приходу сына. До той поры обычным было явление возвращение в час ночи и никак иначе. — Ты бы за собой следил, отец. Сам-то чем людей кормишь, буржуй? — Да хоть монополист среди всех капиталистов, ты ещё не дорос, чтобы учить кого-то. — Верно, но критиковать могу, — добавил Кликклаков, всё ещё задерживаемый в проходе. — Ты впустишь меня, или мне пойти скитаться дальше? Не за деньгами я, не боись, отец, можешь дальше крепко спать на своих кроватях из купюр. — Конечно впущу, что ты… — ответил отец, позволяя пройти Дмитрию внутрь, а следом закрывая за ним дверь. — Только зачем тебе тут быть? Что ты забыл тогда? — Я помыться и переодеться, вспотел. — Тренировался? — Тебе ли не всё равно? — спросил сын резонно. — Ну, как сказать. Думаю, что нет, — ответил папочка неожиданно и приставил Диму к стене: — Ты какого чёрта начал с какой-то плебейкой общаться? — Да я и до этого бывало с обычными людьми общался. И ты про что вообще сейчас? — удивился Дмитрий, пытаясь отпихнуть родителя. — Я про Настеньку твою. Анастасию. Вышла из села, носит часто чёрное, будто монашка, общается с какими-то люмпенами… — Кем? Ах, и ты про всё прознал… — Для ясности: дебилами. Идиотами. Да, я всё узнал. Ты не смог бы укрывать это долгое время. Особенно засосы на шее. Или не только там, м? — Мои друзья не идиоты и не дебилы, забери… — Я не договорил, — отрезал отец. — Слова назад я не заберу. И я запрещаю тебе общаться с ней. — Почему? Что она тебе плохого сделала? Ты чего взбеленился? — закидал вопросами сын. — Ты хоть знаешь про контрацепцию, фаянса золотой кусок? — Чего? Отец, тебе бы полечиться куда-нибудь съездить… В этот момент посреди разговора в него вмешалась мать, которая постаралась успокоить мужа, но проку было мало: мужского разговора было не избежать: — Аня, иди отдохни… — Пашенька, не ругайся с ним… — Иди я сказал. — Ладно… — Мама? Мам, постой, куда ты?.. Но мама Диму не услышала. Она слышала мужа, но не сына. А муж тем временем вернулся к куда более интересной мысли: — Ты спрашиваешь, зачем контрацепция? Объясняю твоим языком, прости уж, но вот она залетит, и мы все залетим, а потом скандалов и корреспонденций не оберёшься! Мне чёрная слава не нужна. — За себя забеспокоился, папенька? Так я это, я ничего, она девушка порядочная… — Из села? Да и та, которую тебе подсунули, между нами говоря? Смешно бы было, если бы я слушал эту пошлую историю от трактирщика. — Я не перестану всё равно с ней общаться, — ответил Дмитрий, настаивая на своём. — Ты не сможешь меня остановить. — Не смогу? Ну, это мы посмотрим. Ты ж отсюда не выйдешь. Мыться пришёл, чтобы быть поручиком Ржавым при параде, да? — Иди ты на хутор бабочек ловить, отец. Я тебе всё сказал уже. Вернее, больше ты говорил… — Ну-ка повтори, что ты там проговорил сейчас? — удивившись, добавил папочка, стиснув руку на его шее. — Гкх… Уши прочисть. Иди к чёрту тогда, — не выдержав, сказал Дима, и получил обоснованно по лицу. Сын упал на пол, разгорячённый отец хотел его добить один раз ногой, но он вовремя поднялся оттуда и завязал с ним драку. Драку неравную, была разница в росте, разница в массе тел. Дмитрий очевидно проиграл, его лицо было красным, хотя не от стекавшей по нему, а от прилившей к нему, лицу, крови. Разняла их только вовремя спохватившаяся мать, которая уняла обоих мальчиков и развела по разные углы ринга: — Вы что тут устроили, а? Павел, ты совсем обалдел? — Не отец ты мне больше, гнида буржуазная, — обиделся Дима. — Давай, давай, сжигай мосты, отравляй колодца, иди к холопам! — парировал Павел Александрович. — Заткнулись оба… Идиоты, вы что устроили?! Тьфу… Рыдать охота… — Довёл мать, паршивец, — оскалился Павел. — Я тебе сказал уже, куда тебе идти с твоими словами и учениями. — Тебе мало было?! — Прекратите оба… Совсем уже забылись. Дима, марш в комнату. Павел, отойди от меня. Я тебя просила не об этом… — Мама, так это ты?! — Да, это я! Я волновалась за тебя, дурень… — Хорошо волновалась, видать. Аж ушла, послушалась-таки тирана. Сказать больше и нечего было об этой ситуации. Все разругались, дома у Дмитрия царила теперь не совсем домашняя обстановка. Да и то место, где он находился сейчас, он не особо приветствовал и бился едва ли не головой о стену, лишь бы не видеть свою комнату. Некоторые бы сказали на этот счёт, что «у богатых свои причуды», но он бы сказал про себя… «…что клетка, сделанная из золота, всё равно клетка для пёстрого попугая. Или не совсем пёстрого, любого. НЕ должен ты это, НЕ должен ты то, будто я не понимаю, что кем движет. Если бы они знали, что я уже успел сделать, они бы отказались от меня давным-давно. Хотя это совсем бы было утопией: они бы меня даже слушать не стали, какой я идиот, дурень, честное слово…» Дмитрий оказался один в своей комнате, обставленной не столько богато, как другие комнаты дома, но со вкусом. Бежевые стены ближе к окну дополнял стеллаж с книгами, у окна имелась лежанка под все случаи жизни, на полу стелился мягкий ковёр, на котором было спать не менее удобно, чем на кровати. Свет луны из окна падал на рабочий стол, на котором неприметно творился творческий беспорядок. Сейчас, как никогда раньше, мог бы выдаться ещё один шанс сбежать, но толку от этого было всё равно мало. Отец сейчас, отработав на сегодня всё, периодически прохаживался за дверью комнаты Димы, вышагивая что-то взад-вперёд и имитируя бурную деятельность. Имитируя, потому что Дмитрий, несмотря на своё частое отсутствие дома, знал приблизительное расписание дня и привычки своих родителей. А такое присутствие рядом было не очень-то характерно для папочки, который порой выглядывал ещё изнутри дома, делая небольшой круг во дворе. Рассуждать дальше о бессмысленности любых действий было весьма глупо и неразумно, выбившийся из сил Дмитрий прилёг на постель и проснулся затем только утром следующего дня, ощущая при этом тяжесть бытия. На завтрак у него были холодные взгляды родителей — то есть, ровным счётом, ничего, — ближе к обеду он сумел незаметно выскользнуть из дома, в который он не хотел никоим образом возвращаться. Его ноги засеменили шустрыми перешагиваниями до дома Настеньки, где он хотел принять ещё вчерашний душ и перекантоваться. По пути он наткнулся на своих дружков, которые его звали гулять, но он отказался, потому как хотел как можно быстрее добежать до пункта назначения. У подъезда многоквартирного дома Дмитрий отдышался, перевёл дух, набрался храбрости и позвонил в домофон. К домофону тогда подошла вовсе не Настя, а какой-то другой, но знакомый голос, и спросил: — Кто это? — Ох… Мгх… Это Дмитрий, Дима я… — А, Димочка Кликклаков? — Лаврент? Ты что здесь забыл? — удивился знакомому товарищу Дмитрий. — Ты говорил вчера, что ушёл домой? Или ты с утра пришёл? А зачем?.. — Ох, ну к чему столько вопросов? — Ты как бы находишься у моей девушки в гостях… Это смущает. — Смущает? Бедный мальчик… — поник головой Лаврент на другом конце провода. — Ты знаешь, что я терпеть не могу такого обращения со мной. Зачем ты это делаешь? — Видишь ли, Дима, тут такое дело… Настя тебе сама всё объяснит. А я дополню. — Чего?! — крикнул в домофон Дмитрий, ожидая подхода Насти. Ожидание было довольно томным и тяжёлым. Благо, что сейчас была весна, Дмитрий находился как бы «на больничном» (это объясняет то, почему он отсутствовал сейчас в школе), и на улице стояла тёплая погода, а не холодная, как бывало в зимнюю пору, которую он терпеть не мог. На другом конце провода объявилась Настенька. Она была разъярённой и недовольной, кричала и ругалась на Дмитрия, а тот и в толк взять не мог, почему: — Ты чего на меня так злишься? Что случилось? — Да ты бабник, Дима, бабник чистой воды! Знаю я про твои похождения теперь… — Ну, ты у меня не была совсем первой, но это ничего страшного, я ведь люблю тебя… — Ты изменщик! Вчера не пришёл, как обещался, а твои друзья мне всё рассказали. Мерзкий, ты мне просто омерзителен. Уходи, грязное, противное… Создание. Ты и пяток моих теперь не достоин, червь. — Какие друзья? — задался вопросом Дима. И ведь и впрямь, а какие это были теперь друзья. То сводят, то разводят — а зачем? — Лаврент, подойди, я не могу с ним говорить больше, он косит сейчас под дурачка… Тьфу, блин, убирайся отсюда! К разговору снова подключился по её просьбе Лаврентий и принялся объяснять Кликклакову весь расклад: — Ты не знаешь, выходит? Ну, не мудрено. Задержался вчера, разговаривая с другой девочкой, портя очередную бестию, не так ли? Сунь-вынь, вроде как? — Заканчивай мне мозги ебать, пёс. Говори конкретнее, что, блядь, происходит? — процедил гневно уже бывший парень Настеньки. — Как грубо, царь поднебесный! — Мне не надо нежностей твоих, Лаврентий! — Ладно, ладно, не буду испытывать твоё любопытство. Я лучше, так сказать, выйду и скажу тебе лицом к лицу. — Будет кстати тебе набить потом эту рожу ухмылистую. Всегда бесила. — Да твоя тоже. Но не только меня одного. Дмитрий пошевелил губами, ничего не ответив, и стал ждать Лаврентия у подъезда, готовясь ему отвесить несколько тумаков за его неподобающее поведение. Конечно, он не был прямо-таки спортсменом, да и Лавр несколько больше весил него, но хитростью, как он полагал, взять его было ещё возможно. Но полагать пришлось недолго, особенно когда из подъезда вышел он и ещё несколько других его товарищей. Только его, но уже не Кликклакова: — Ну, говори давай, что происходит?! — А, да, да… — Блядь, у меня нервы сдают, не томи. — В общем, мы знаем, что вчера тебе здорово так прилетело от папашки твоего. — Это у меня на лице написано синяками, тебе какое дело? — Понимаешь ли, это он от меня узнал, что ты встречаешься с Настей. — Ах ты ж падла… — Дмитрий хотел уже полезть кулаками на него, но товарищи его задержали. — Погоди мстить, тебе вряд ли это в принципе удастся. Слабенький ты и ведомый, Дима. Как жаль. Но это полбеды: знаешь, мы так коллективно посовещались между собой, и ты нам теперь не так уж и выгоден со своими деньгами. Мне отец твой и так отсыпал крупную денюжку за информацию, да и обещал пристроить нас всех на работы. Суммарно выходит куда выгоднее, да и в долгосрочной перспективе работа в его этом «КФС» не так плоха, если ты управляющий одного из заведений. — Усладил папика, и довольную лыбу держишь, тварь… Дмитрию сделали за его преждевременные слова хороший такой толчок в бок, а после Лаврентий продолжил говорить от лица всех собравшихся у подъезда. Человек было, включая лидера шайки, не менее восьми: — Да хоть бы так, тебе какое дело теперь? Все мы тут и тебе коллективно подсасывали, чтобы ты был доволен, но этим временам пришёл конец. Папик твой тебя за сына не считает уже, наверное, хотя какое мне дело. Ты нас за равных в своё время, да и сейчас не считаешь. Чувствуешь себя выше нас, руководил нами, делал так, как тебе часто было удобно. Игрался с нами. — И это твоя благодарность за то, что я тебе сделал? — Забавно говорить о благодарности, когда ты нас в охуй не ставил. А касаемо измены Насте, знаешь, идея пришла сразу. Я был недалёк от этой небольшой лжи во благо. — Ты был одним из тех, кто меня свёл с ней, а зачем теперь эту хуйню ты разводишь? — Я сводил, чтобы ты наконец перестал клеиться ко всем подряд и портить многих девок, в том числе и тех, на которых у меня у самого был намётан глаз. Но ты всегда оказывался на шаг впереди. Флиртующий романтик с хуем, который чудом не отвалился после всех твоих приключений. — Ты не ангел небесный, чтобы меня судить. — Ты тоже. Да и когда это было видано, чтобы подсудимый судил судью? — А когда это было видно, чтобы какая-то чернь устраивала полевой суд кому-то? — Ну, если бы не прогуливал историю, то знал бы, что монарху Подгорья, когда ему сами крестьяне отрезали голову серпом. С тех пор именно он является символом революции. Революции против тирана, что сейчас выглядит так жалко. Парни, гасите его. И вот, у самого глухого подъезда, в наиболее тихое время, разразился сначала секундный стон боли и отчаяния Дмитрия, но следом он был приглушён тяжёлым ударом в лицо. Все его вокруг пинали, кто-то плевался в него, разрывал его одежду. В принципе, было справедливо ему ощутить всё то, что на протяжении долгого времени он вытворял с другими. Его тело покрылось ссадинами, кровью, ушибами, гематомами, дело почти дошло даже до перелома костей, но Лаврентий вовремя всех остановил. Всё-таки если бы Дмитрий умер, с Павлом Александровичем разговор был уже в другой плоскости. Лавр никогда не спал, он говорил, что никогда не умрёт. Он танцевад, пока били Кликклакова, и на свету, и в тени, и все его любили. Он кланялся доселе Кликклакову, но теперь отступал и разражался громким смехом от чувства удовольствия. Вот он, судья на века. Он никогда теперь не уснёт, не предастся он забвению ни за что. Он — всеобщий любимец, он гордость, он символ победы добра над злом. Можно сказать, он наступил на аспида и василиска, поперевши льва и змия. Не ангел, но бог, вершащий легитимность короля, он оставил того на обочине истории, провозгласив теперь теократию. Со своим светлым воинством, он ушёл затем обратно в храм, Дмитрия оставив в плачевном и очень истерзанном состоянии. Ходить тот едва мог, но ему это и не понадобилось. Он от обильных травм потерял сознание, погрузившись ненадолго в тёмное пространство. Проснулся Дима уже на другой день, как выяснилось, в палате. В коридоре, сквозь жалюзи, скрывавшие окна в палату, он видел вспышки фотокамер, какую-то толпу людей и бедных врачей, пытавшихся их остановить. Дима сел не в лужу, но упал в самую настоящую выгребную яму, из которой теперь ему надо было выбраться любыми возможными способами. Хотя было уже как-то и не до этого. Глазами он разглядел в углу палаты силуэт спящей мамы, которая сидела на стуле и ожидала пробуждения сына. Попытавшись её окликнуть, он заметил, что говорить ему было невыносимо больно, а тот хриплый стон, сорвавшийся с его губ, едва смог хоть как-то заставить маму пошевелиться. Было тяжело смотреть на человека, близкого человека, который не мог теперь услышать тебя не только фигурально, но и буквально. Щемило сердце от этого ужасно. Через некоторое время в палату ворвался отец. Первым делом разбудив маму, он подошёл к сыну и присел рядом с ним, смотря в его глаза и совершенно ничего не говоря. Но ровно до некоторого времени: — Мгх… Ты идиот, сынок, идиот. Нет, даже не пытайся ответить, это бесполезно. Врачи сказали, что говорить ты сможешь лишь через полгода. У него, грубо говоря, не было рта, но он был должен кричать: — Дима, зачем ты влез в драку? Ты мог не идти, но ты сам, сам полез в неё. Во имя чего? Его ответные мычания не признала даже мать. — Ты столько проблем принёс. Мне этим журналистам алчным отвечать даже не хочется, но придётся держать лицо перед ними. Мгх… — Павлуша, не волнуйся… И Дима, ты тоже не волнуйся. Всё хорошо будет… Однако ничего хорошего теперь не предвидится. — Я тебя, Дмитрий, учил быть вежливым, культурным и воспитанным. Я говорил тебе всегда, что насилие — это не выход. Но тебе было, похоже, виднее. Не свяжись бы ты с ними, ты бы сейчас был в другом месте, в другое время… С его уст звучало это особенно смешно. Но более забавно звучал тезис про то, что ему не стоило связываться с «дурной компанией». То ли он выстрел в колено сделал, то ли ещё что — во всяком случае, отцом он перестал быть для Димы ещё тогда, когда он его побил. Именно побил, а не принял воспитательные меры. — Мы тебя выходим, не волнуйся, — вторила отцу мать, — но ты отныне наказан и будешь сидеть под домашним арестом. В школу и домой, в школу и домой. — И возражения не принимаются, — заключил отец, сжав руку сына посильнее, будто это были кандалы, нацепленные на запястья. — Перечить нам более не смей, иначе придётся тебе несладко. Дмитрий смотрел попеременно на каждого своего родителя, как-то с тоской понимая, до чего докатилась его жизнь. Ни настоящих друзей, ни толкового образования, ни характера, ничего, у него совсем ничего не было за душой. А ещё эта фраза «будет несладко»: знал бы кто, насколько она была малодушной, насколько она выявляла сейчас всю суть отца и матери, но не в совокупности. Как-то было печально притом смотреть на пустые стены палаты и жить здесь и сейчас. Шестнадцатилетний Дмитрий, а такое ощущение, что по развитию отстаёт на десятилетие назад. Возникал потому резонный вопрос: а стоило ли теперь жить и позорить всех? Он потерял, может, лучшие годы жизни, выкинул их на свалку истории своими постоянными гуляньями и смутными личностями. А ведь сейчас, как ни напрягай память, никого уже и не вспомнить поимённо. Пару-тройку человек, да и то одним из них точно будет Лаврентий, а вторым — Настенька, что стала, похоже, такой же жертвой странного стечения обстоятельств. Фатализм; до чего ты жесток и безобразен, хотя с другой стороны являешься здесь лишь следствием воли человека. Точнее можно сказать, что его безволия, его погони за дофамином, за новыми острыми ощущениями, за удовольствием здесь и сейчас. И трудно назвать гедонизм в таком случае чем-то полезным, когда он ведёт к деградации личности, кризису духовных ценностей, психическому разложению. Ну, или к прогрессу в обратную сторону, если быть конкретным. Хорошо, хорошо, настоящему, истинному прогрессу, а не навязанному обществом «успешного успеха». Правда, в конечном счёте такой, как и любой иной прогресс, влечёт за собой в любом случае смерть, так что трудно на самом деле оценивать его полезность. С другой стороны, именно ощущение смерти, скоротечности жизни даёт стремление человеку развиваться, становиться лучшей версией себя. Смерть придаёт времени, как странной материи, которая движется почему-то только вперёд, смысл и ценность, пускай и с субъективной точки зрения без явной на то причины. И уж если в таком случае и дальше развивать эту тему, можно прийти и к такому вопросу, как: «Зачем существует мир?» Нет, серьёзно, не почему, но зачем? И тут важно в ходе такого размышления не путать вопросы «почему» и «зачем», ведь первый объясняет причинно-следственные связи, а второй объясняет смысл и мотив совершённого «чего-нибудь». И ведь как жаль, что порою человек знает очень мало о мире, в который он пришёл. Как жаль, что Кликклаков, как и многие схожие ему люди по характеру, жили и живут в своём информационном пузыре, который настолько мал среди пучин вод огромного океана неизвестности, что, полагаясь только на него, можно ненароком задохнуться и погибнуть. Погибнуть и кануть в лету, предавшись спустя пару-тройку поколений забвению, превратившись в лучшем случае в нарицательное число в статистике или собирательный образ всех похожих ему людей. 1986-ой год, 20 июня, 12:32 Из Бесславного Церил и компания выехали скоро после того, как закупились до этого питьём. Навстречу им всем дул чистый и освежающий ветер, а прежде давящее солнце бесславного ПГТ сменилось манящим солнцем просторных лугов и пашен, что вселяли беззаботность в сердца Камиля и Димы. Юноши, что уже вот-вот, через каких-то четверть часа станут новобранцами окончательно, ещё не знали всех прелестей и тонкостей армии, да и посвящать их сейчас тому же Имагриту больно было не надо. Он, как и они, наслаждался сейчас последними свободными минутами покоя, сопровождавшимися шумом листвы деревьев по бокам от дороги и самой этой ровной, тихой дорогой. Хотелось бы ему в этот момент вернуться в детство, да жаль только, что не каждая его минута была там счастливой и беззаботной. Вдалеке показался первый КПП на пути в военную часть под Бесславным. Ещё с такого расстояния заметив знакомые очертания не менее известной машины Церила, часовые отворили шлагбаум заранее и, сымпровизировав, решили сделать торжественное приветствие самого офицера, пускай то было и не по уставу. А ведь согласно ему, они должны были прежде убедиться, что это именно он был внутри машины, уточнить цели визита, и только потом пропустить его внутрь. Но сейчас им на все эти правила… — …чхать хотелось, только в путь! — Да тем паче, такой шанс только раз в жизни даётся, может! А мы ведь его так ждали тут с тех пор, как он отбыл в Бэвинск… — У него там ведь дом был, да и кто, если не он, занимался бы их военкоматом? — Это точно… Совсем скоро машина доехала до КПП. Приспустив боковое стекло, её водитель посмотрел с приподнятой бровью на двух часовых, которые ему отдали честь и поприветствовали по всем канонам и приличиям. Они откланялись, приставили руки к фуражкам, нарочито пожелали ему здравия, и только после его команды «вольно», вроде как, расслабились, глядя на Имагрита с восторженными глазами: — Вы прекрасно знаете, что это не совсем корректно. Вернее, это тянет даже на целый выговор, если не наряд вне очереди. — Мы знаем, товарищ офицер, но мы Вас очень сильно уважаем и ценим, а потому были очень рады сделать для Вас такой небольшой сюрприз. — Это ни к чему, не люблю всей этой манерности вокруг себя, похвал чужих, — вздохнув, добавил он. Стоит помнить, что он от такого не только смущается, но и чувствует себя как-то неполноценно. — Проверьте лучше, всё ли у меня нормально с удостоверением моим… — Сейчас проверим Вашу ксиву… — Ксиву твою сивой кобыле, а у меня удостоверение. — Прошу прощения. — Да я шучу, хах, — усмехнувшись, улыбнулся Церил и достал из бардачка свою «корочку», вручив её двум часовым. Новобранцы на задних сиденьях машины были слегка взволнованы. — А Вы вернулись, выходит, из-за них? — спросил один дежурный, кивая головой в сторону скрытых за сиденьями рекрутов. — В общем-то да, и я здесь задержусь из-за них же. В военкомате сейчас Нердов только, да всякие уборщицы. — Понимаю, понимаю… — понуро покачал головой спросивший юноша. — А как те засранцы поживают сейчас, который участвовали в травле? Что, некого травить теперь, да? Понимаю, понимаю… — Товарищ офицер, их отправили на фронт спустя время, как Вы отъехали, всех там и… Церил понял, что хотел сказать часовой, и жестом лица показал ему буквально прикусить язык. Часовой быстро сообразил и добавил: — Наградили. Наградили, да… Упомнил, верно, верно… Отсылали ещё фотокарточки полковнику нашему. А сейчас, чай, орденами до сих пор обвешиваются. — А вас двоих планируют отправлять? — Пока нет, будет видней, что, да как… — сказал вполголоса часовой, после чего немногим отошёл подальше от Цериллия. На его лице, как бы он не старался корчиться, улыбки почему-то не было никакой. Вовремя благо спохватился его напарник: — Всё у Вас с удостоверением хорошо, Церил Имагрит, — сказал он, вручая водителю обратно его документ. — Будем считать, что всё прошло по уставу. Ну, просто драить туалеты в очередной раз что-то меня не маслит. — Ладно, ладно, как скажешь… Не сдам я, не ссытесь уж кипятком, — засмеялся офицер и, не поднимая окошко обратно, так и поехал с задуваемым в салон ветерком дальше, ко второму контрольно-пропускному пункту. Как-никак, место было важное, ибо там находился расчёт войск тактических баллистических ракет, за которыми нужен был глаз да глаз. Когда они пересекли, по сути своей, точку невозврата, двое новобранцев как-то ужались в себе, и по их телам пробежала холодная дрожь. Согреться о что-нибудь никому из них было нельзя, да и о кого-нибудь в том числе. Милая прежде сторона теперь миновала, миновала так, будто перед смертью, точно жизнь до этого момента была каким-то сном. Но самое страшное было даже не это пространное ощущение отсутствия безопасности, эдакого родного, нежного угла, не эти бесконечные рассуждения о жизни и о том, что «вот тогда-то я бы мог поступить лучше». Не тем более это были поступки прошлого свои и чужие, это было не понимание своего бедного детства, а ощущение подступающей диареи от этой всей картины маслом в совокупности. Кликклаков почувствовал сильную нужду. Об этой беде он ещё мгновения назад не знал совершенно ничего, а сейчас он сильно завидовал этой безмятежности, этому отсутствию болей в животе. От обилия витаминов и стимуляции работы кишечника энергетиком он, похоже, и скорчился теперь в такую же позу, что до недавнего случая скручивался сам Камнору. Ролями они теперь поменялись: — Что там опять стряслось?! — воскликнул Имагрит, в зеркальце заднего вида заметив печальный вид Димы. — Живот… Скрутило… — ответил, кряхтя, юный старец. — Да твою дивизию! То понос, то золотуха! Что вы всё свинью мне подкладываете?! — Церил Имагрит, не стоит ругаться на него, думаю. Что есте… Естевтв… Естевственно, то не безобразно… — Да ну вас, блядь, ей-богу, отдам вас обоих под надсмотр медсестре… — махнул рукой Цериллий, вдавливая тапки в газ и ускоряя движение. — Дима, держись, ехать надо полтора километра ещё… — Блядь… — почти что простонал Дмитрий. Поездка, которая должна была продлиться менее двух часов с самого начала пути, то есть начиная с отправления от военкомата, по итогу успела превратиться в сущий кошмар для каждого из её участников. Каждый сумел натерпеться в ней своих небольших приключений, и лишь чудом каждый из них пока что смог выбраться без особых потрясений для самих себя. Хотя казалось бы, почему им так не свезло им сегодня. А возможно и для чего им так не свезло. Несправедливость реальности, в которой находились все трое в машине, одинаково можно было оценить не только их собственными действиями или бездействиями, но и теми событиями окружающего мира, на которые они повлиять были не в силах. Отходя от туалетной проблемы обоих юношей (с обязательным уточнением: вопрос ребром стоял сейчас особенно у Дмитрия), у каждого из них сейчас наиболее жизненно важным был вопрос выживания в армейских условиях, где было сейчас не всё так радужно, как бы им того хотелось. Тот же Кликклаков, получив в своё время повестку, уговаривал родителей ему помочь, обещаясь отлично учится в университете, но те ему мало поспособствовали в этом. У отца не было особого желания помогать сыну после бесконечных споров с ним и конфликтов, а у матери не было особого авторитета и возможностей с кем-то договориться. Дмитрий Павлович, даже несмотря на свои пацифистские взгляды, которые он отстаивал яро на медкомиссии, был, увы, привлечён к обязательной срочной службе, уклонение от которой значило бы уже тюремное заключение. Бесконечные бега без возможности к существованию, без единой опоры и надежды, или отсидка в тюрьме, где по выпуску реабилитация была невозможна, были вместе перспективами смутными и портящими всякий благородный и не очень дух. Мог бы ли он иначе поступить при таком раскладе? Ну, перспективы все уже видны, но сгноение в карцере было как-то ещё хуже всякой армии, так что пришлось ему принять сей рок на свою судьбу. Пришлось так, как и сейчас ему приходится терпеть страшную боль в ожидании проезда заветных километров. Ну, или приходится лишь наверняка: — Товарищ офицер, разрешите обратиться? — спросил внезапно ибн-Наебид. — Только быстро, Камиль. — Может, мы остановимся где-нибудь, а то я не думаю, что Дима выдержит… — Да, блядь… Гм-м-м-м... Мгх… Ых-х-х-х… Ух-х-х-х… — покорчилась жертва обстоятельства. — Ладно, сука… По пути в военную часть, благо, вокруг простирался мнимо бескрайний плотный лес, куда ненадолго завернула Forza. Как ужаленный, из неё затем выскочил Дмитрий и побежал справлять нужду, совершенно не беспокоясь сейчас о своём внешнем виде. С одной стороны забавно, а с другой как-то уныло и грустно было смотреть на эту нелицеприятную картину. И зачем это только происходит, зачем он тогда выпил этот чёртов энергетик? Столько вопросов, столько кислых мин, да всё без толку. Цирк, благо только, наконец закруглялся. Вернулся Дмитрий в машину довольно скоро, а на неудобные вопросы о своём грязном деле он предпочитал умолчать. Неготь вышла, и было всё равно уже на всё. Душу он отвёл, можно было в путь. Следующая половина пути прошла (да неужели?!) спокойно и без всяких эксцессов. Все молчали, у всех разум чистился от видов из окна, которые попеременно сменялись настроением из-за облачной погоды, пока наконец не нашли покоя в бетонной стене. Стена та была с колючей проволокой, несколько напоминала тюремную, даже похожую неприметным глазом на концлагерскую. Кончалась стена у главного проезда внутрь территории, где по обеим сторонам дороги располагались будки с часовыми. Те были не так любезны с Имагритом, как служащие до этого, но тем они ему и чертовски нравились. Ни лебезения, ни подобрастия — всё чётко по отработанной инструкции, было выкройкано и выстрогано до совершенства. Некоторые могут при взгляде на них даже подумать, что они потеряли всякое лицо, но на деле они им никогда и не обладали. Ещё с младенчества обезличенные яичности, болванчики слепо следовали родителям, глухо прислушивались к системе, не имели ничего своего. Один такой человек может вызвать у Кликклакова и прочих ему схожих страх и отвращение, презрение и вызвать желчь со смятением, а толпа такой массы может уже сеять только один страх. Мораль им продиктована сверху, сами они были только операторами оружия, а большего от них, по сути, и не требовалось. Проверка документов на втором КПП по времени заняло примерно столько же, сколько и до этого. Въехав на территорию части, Церил преспокойно отправился на машине сразу на парковочное место, выделенное для него, и вылез оттуда, простирая руки к небу. Да, сделать небольшую разминку после таких приключений было очень кстати. Вслед за ним вылезли из машины Кликклаков и ибн-Наебид. Понуро смотря на происходящее вокруг, первый из них испытывал к здешним местам тяжесть и презрение, похожее на презрение к часовому ранее. Камиль в свою очередь смотрел на всё вокруг то ли воодушевлённым, то ли совершенно безразличным взглядом — по его лицу в целом было часто трудно понять его намерения. Мимики у него было как-то мало ещё с детства, к психологу-мозгоправу его, понятное дело, не записывали, ибо все эти психологи были кяфирами-кефирами. В местном приходе во мечети её муслиманский настоятель имам Михоль говорил, что это было нормой, что беспокоиться за Камиля было нечего. Так и жил он в таком состоянии и по сей день, даже без понятия, почему он был так неэмоционален. Да и всем как-то было плевать на это с высокой колокольни, были дела и поважнее тонкой организации чьей-то души. Стояли преспокойно на парковке трое собравшихся недолго. Через некоторое время к ним подоспел сам генерал-майор со своей свитой и поприветствовал как вернувшегося «домой» Имагрита, так и новоприбывших его подопечных, худощавых, но всё ещё полных жизни. Один ворчливый, другой молчаливый, но всё потом, как думал начальник военчасти, сгладится, уладится. И не таких армия систематизировала: — Товарищ майор, какими судьбами? Ох, да у нас пополнение наконец-то, как вижу? И кто это тут у нас? — И Вам здравия желаю товарищ генерал-майор, — ответил Церил, поджав под себя губы. Обращение к нему, как к офицеру, ему больше шло к лицу, чем как к майору. Звучало низко больно. — Не представишь нас? — хмыкнул, почти крякнув, начальник. — Ну, знакомьтесь, новобранцы — это генерал-майор Лев Соломит. Лев Соломит, знакомьтесь, это Дмитрий Кликклаков… — Что?! — слетело с уст генерал-майора. — Ох, тот самый сын корпората, да в таких местах. Занесло же тебя, папочка не смог отмазать? — улыбаясь, подколол генерал… — Прикройте рот, хер-майор, от Вас разит перегаром, — не колеблясь, сказал Дмитрий. После прежних профилактик Церила ему как-то не хватало наказаний. Или он был камнем, холодным и твёрдым гранитом. — Чего-чего?.. — переспросил генерал-майор, скривив недовольную рожу. Церил в свою очередь прикусил уже губу, подсознательно готовясь к худшему. — Я сказал, прикройте свой рот, и уши в таком случае проверьте. Не всё слышите хорошо Вы хорошо, блядь… Лев Соломит был в ярости от такой бестактности юноши. Как он, такое хамло, могло посметь перечить ему, уважаемому человеку в коллективе? Надо было срочно исправлять недоразумение: — Слушай ты, золотой пизды кусок, ты не дома уже, ты в армии, так общайся со своей маменькой и папиком, а здесь ты, блядь, лишний раз рот разевать не должен, жук-навозник. Я, я генерал-майор, и чтоб ты понимал, я очень уважаемый человек и не допущу, чтобы какой-то дрищ мне высказывал своё недовольство в такой грубой форме. Я тебе выдам сразу три наряда вне очереди, если не шесть. Без обеда побудешь сегодня… — Хуй моржовый, ты у меня уважения не заслужил. Мне похуй на твои регалии и кто ты там по званию. Ты сам из себя пока никакой, и звать тебя для меня никак. Я пацифист, и мне плевать хотелось на твои наряды, да хуй по гланды. Важный, видите ли, хуй бумажный… — Товарищ генерал-майор, разрешите обратиться… — прервал Кликклакова Имагрит. — Подожди Церил, мне надо провести воспитательную работу с одним зазнавшимся мальчишкой… Генерал-майор, не стерпев такого самоуправства, приказал своей свите из двух лейтенантов хорошенько так обработать Кликклакова. В ходе потасовки он не давался ни тому, ни другому, оказывая всяческое сопротивление из-за нежелания извиняться перед Львом Соломитом. Он получал ссадины, их разнимал Имагрит, с ужасом смотря на генерал-майора и твердя ему, почти крича: — Товарищ генерал-майор, это тоже никуда не годится! — Товарищ майор, Вы ещё не доросли, чтобы мной командовать. — Лев Соломит..! — Церил Имагрит, отставить потасовку. Вы трое тоже. Лейтенанты, вы свободны, я сам дальше справлюсь. — Так точно! — сказали двое человек почти что в один голос и ушли подальше с парковки, пока их косым взглядом провожал Дмитрий. Он и продолжил беседу с генерал-майором: — Ну и сволочь Вы, блядь… — А ты, я смотрю, не можешь уняться? Знаешь, я могу тебя спокойно отправить в тюрьму, так кому угодно качай права. Это тебе не дом, чтобы ты чувствовал себя безопасно за маминой юбкой. — Я тебе права не давал так со мной разговаривать. Кидаешься тут угрозами. Обидели тебя… Дмитрий, не успев договорить свою мысль, едва увернулся от удара генерал-майора, которого удержал в своих руках Имагрит. Он и сам видел, что это превращалось в какой-то детский сад, но понимал, что вина тому была бутылка: — Лев Соломит, успокойтесь. Я им сам сделаю выговор и назначу всё по уставу. Лучше идите к себе. — Мгх… Гм… Ладно, Имагрит, но чтобы этому бесу десять нарядов за его поведение. Бессовестный дебил… — Да-да, и тебе десять… — Дмитрий, блядь, прекрати, — отрезал Церил и проследил, чтобы начальник части ушёл к себе, так и не познакомившись по итогу с Камилем. С ним знакомство было отложено на неопределённый срок. Получив несколько оплеух по лицу, Дмитрий выслушал, чуть не блеванув, целую тираду о том, что его здесь и впрямь могут отправить за решётку. Он пытался заткнуть своего наставника, пытался его не слышать, не видеть и не контактировать. Было всё, однако, без толку. Так и пришлось на протяжении получаса выслушивать выговор. После выговора все трое навострили ноги, каждый вздыхая, в медкабинет. Во-первых, по понятной причине с Дмитрием, а, во-вторых, из-за необходимости убеждения в нормальном состоянии солдат. Всякие болезные мало были кому нужны, и тем более это касалось армии, где все должны быть всегда крепкими и здоровыми. Хотя было неважно, что солнце в середине дня пекло несусветно, и схватить солнечный удар можно было в два счёта. Медкабинет, на деле являвшийся медпунктом, располагался отдельным зданием совсем недалеко. Шагнув за его порог внутрь, каждый из них присел на ближайшую скамейку. Из одного из кабинетов вскоре вынырнула одна привлекательная женская особа, кажется, медсестра, которая обоих мальчиков забрала с собой: — Идёмте, это ведь вы Дмитрий и Камиль? — Да, это мы, — в унисон покивали они, встали с места и ушли, Церила оставив одного в коридоре. Ждал он их там недолго, решил, пока есть время, наведаться к самому генерал-майору, ведь он ему приходился приятелем.