Bound by the ocean

- Чуя! Чуя-я-я! Обрати на меня внимание! Чуя приоткрывает глаза и щурится сквозь ресницы на яркое солнце. Чёрные паруса «Арахабаки» опущены. Корабль мерно покачивается на волнах, убаюкивая и ослабляя остроту сознания. Якорь не спущен, корабль понемногу движется по течению окружающей воды, но всё в порядке. Так надо. Чуя и сама не может объяснить, почему, но - это просто есть в её голове. Острое чутьё на неприятности неожиданно завопило в ней не своим голосом, требуя взять паузу в движении, и Чуя тут же последовала воле этого чутья. Возможно, где-то там впереди шторм? Возможно, патрульные корабли? Возможно, кракен топит очередных зазевавшихся торговцев? Кто знает. Чуе в любом случае всё равно. Она устала от долгого плавания на другой конец света в погоне за легендарной картой к не менее легендарным сокровищам и хочет поскорее вернуться домой. - Аргх, Чуя! Ты что, и вправду уснула? Чайки кричат над головой. Солнце приятно припекает кожу, оседая на ней золотистым загаром и веснушками. Сдув со лба выбившуюся из-под красной повязки лезущую в глаза вьющуюся чёлку, Чуя чуть поворачивает голову вправо и видит пустую палубу. Её команда, получив отмашку на отдых, тут же убралась в прохладный трюм. Разве что Акутагава стоит за штурвалом, как всегда честно выполняя свои обязанности старпома. Ветер треплет его чёрные волосы и ворот белой распахнутой рубахи. Бледная кожа местами покрыта красными пятнами раздражения от зарождающихся ожогов, и Чуя недовольно цыкает. Этот идиот когда-нибудь угробит себя в попытке добиться вершины идеальности. С другой стороны, именно поэтому Чуя и дорожит им. Верные и исполнительные в пиратстве всегда были и будут на вес золота. - Акутагава, - негромко бросает она. - Спустись вниз. Пусть Гин позаботится об ожогах. - Со мной всё в порядке, - вскидывает подбородок Акутагава, сильнее цепляясь за руль. - Хочешь оспорить приказ капитана? - недобро щурится Чуя. Акутагава мгновенно исчезает, будто и не было, что вызывает на губах сладко потянувшейся Чуи улыбку. Разумеется, она знает, что никто в здравом уме не оспорит ни один её приказ, даже самый сумасбродный. Конечно, собрать идеальную команду было непросто даже с «наследством» от старшей сестрицы Коё, что сбежала на берег ради жизни со своей возлюбленной в какой-то глуши, но Чуя справилась. Потребовался не год и не два и не один бой и не два, чтобы испытать всех на прочность, верность и стойкость, но существующий в настоящем состав команды всё-таки сформировался, и Чуя не может не испытывать гордость. В конце концов, аргументами Коё против наследования Чуей её места были заверения в том, как сложно контролировать банду мужланов, которые признают только силу. У Чуи с этим проблем никогда не возникало. Возможно, Коё была слишком «элегантной» для этого рода занятий, несмотря на то, что это их «семейный» бизнес? Как знать. - Капитан! Извините за беспокойство, капитан! Я принёс вам воды, капитан! Мимолётно задумавшись о том, что уже довольно давно - целых несколько минут - не слышала нытья одной вечно лохматой макрели, Чуя приподнимается на локтях и впивается недовольным взглядом в закрывшего ей солнце Тачихару. Тот стоит в паре метров от неё, сжимая в руках бутылку с водой. Его взгляд тщетно пытается не бегать по её телу, и будь на его месте кто-нибудь другой, уже лишился бы глаза в назидание. Но это Тачихара, отличный квартирмейстер и её личный цепной пёс, который сердце из груди вырежет, лишь бы она была счастлива. К тому же, все эти вспышки проявления влечения поверхностные и никогда ни к чему не ведут. Тачихара знает лучше, чем даже просто неправильно вздохнуть в её сторону. - Оставь и уходи, - бросает Чуя, вновь откидываясь на прогретые доски. - И проверь Акутагаву. У него ожоги от солнца. Я велела ему навестить Гин, но ты его знаешь. - Есть, капитан! - виляет невидимым хвостом Тачихара. Приказ он выполняет быстро, и всё же Чуя чувствует на себе его последний взгляд - тяжёлый, пристальный, изучающий; откровенно любующийся. Когда удаляющиеся шаги совсем затихают в дали, Чуя закрывает глаза сгибом локтя и невольно задумывается о том, возможно ли, что палуба пуста именно из-за неё. В конце концов, её наряд этим днём отличается от любого другого непривычной открытостью из-за желания понежиться на солнце, пока корабль дрейфует по волнам. Её команда может быть сколько угодно тактичной в её отношении ради сохранности своей «мужественности», но Чуя знает, что красива, а красота всегда искушает. К тому же, вдобавок ко всему их корабль решила раньше времени навестить та самая вечно лохматая макрель, собственничество которой способно переплюнуть даже жадность драконов до золота. Чуя не может не усмехнуться при мысли об этом. Видимо, инстинкт самосохранения у её команды всё-таки есть. С другой стороны, Чуя приложила к этому инстинкту не только свою руку, но и любимый кинжал. Большинство из тех, кто решил посягнуть на её «честь», давно кормят рыб на дне, однако и в настоящем составе команды есть те, кто когда-то решил, что сможет сломить её грубой силой. Им хватило мозгов, чтобы научиться после того, как она почти вскрыла их заживо. Когда на лицо неожиданно капают прохладные капли воды, Чуя резко распахивает глаза и тут же замирает от неожиданности и удивления. Потому что прямо перед её лицом оказывается чужое. Широко распахнутые коньячно-карие глаза, аккуратный нос, тонкие губы и линия челюсти, о которую можно порезать пальцы - вся эта красота блестит на солнце от воды и чешуек, что покрывают кожу тут и там прозрачно-перламутровыми пятнами. Лицо это обрамлено длинными каштановыми волосами, в настоящем прямыми, но пушащимися и вьющимися при полном высыхании. В волосах этих, очень мягких и всегда так заманчиво пахнущих океаном, запутались серебряные нити с нанизанными на них жемчужинами - подарок Чуи на одну из встреч. - Так ты всё-таки можешь быть тихой? - сморгнув окутавшее красивое лицо перед ней сияние, интересуется Чуя, протягивая руку, чтобы коснуться чужой щеки. Руку эту мгновенно перехватывают за запястье и прижимают к тёплому дереву досок палубы. Вторая рука оказывается зажата по другую сторону от головы, и Чуя невольно чувствует дрожь по коже, когда эта надоедливая вечно лохматая макрель нависает над ней, сверля тёмный нечитаемым взглядом, который скользит по рассыпавшимся вокруг её головы огненным волосам, по голой шее и плечам и по ослабленной шнуровке сшитой с мягким корсетом в единое целое длиннополой рубашки. - Чуя выглядит распутно, - слышится негромкий голос; в нём звенит холодное раздражение. - Пойди и переоденься. Капитану не пристало выглядеть распутной девкой, даже если мы на пиратском корабле. Будь в Чуе хоть немного запала, она бы мгновенно ответила на эти слова болезненной пощёчиной - удары кулаками для идиотов-мужчин - однако в настоящем это замечание лишь пробуждает в ней желание немного подурачиться с чужой ревностью. Поэтому всё, что она делает, это вытягивает руки над головой, насколько позволяет чужая усилившаяся хватка, а после вновь потягивается всем телом, прогибаясь в спине. Из-за этого шнуровка на её небольшой, но упругой груди расходится ещё больше, а полы рубашки, больше похожие на рваную юбку, задираются вверх по согнутым в коленях босым ногам, опадая волнующими складками вокруг бёдер. - Что такое, Дазай? - мурлычет она, наслаждаясь тем, как чужой взгляд прикипает к её губам. - Ты ревнуешь? Дазай Осаму - именно так зовут её извечную головную боль - не успевает ответить на её провокацию, потому что со стороны трюмного люка слышится невнятный возглас не то шока, не то ужаса. Инстинктивно повернувшись в ту сторону, Чуя видит застывшего на месте Тачихару. Тот огромными глазами смотрит то на неё, то на нависшую над ней Дазай, и его рука неуверенно зависла на полпути к ножнам кинжала. У Дазай это вызывает хищную улыбку, перешедшую в медовое «Та-чи-ха-ра~». Чуя же предчувствует настоящую головную боль, если не урегулирует конфликт в зачатии, а потому выбирает меньшее из зол: вырывает свои руки из чужой хватки, обхватывает лицо Дазай ладонями и втягивает в поцелуй. Угрожающая аура и запах тумана, что начали собираться вокруг Дазай, тут же исчезают. Надеясь, что Тачихаре хватило мозгов убраться куда подальше, Чуя отдаётся поцелую с головой, наслаждаясь тем, как руки Дазай заключают её в кокон из объятий. Правда, чем дольше они целуются, тем жарче становится Чуе и вовсе не из-за припекающего солнца. Вклинившись между её ног, Дазай давит на неё всем своим немалым весом, и это вызывает в Чуе дрожь. Она любит и признаёт только силу, а что есть Дазай, как не порождение самой бури? Способная вызвать шторм, способная породить туман, ломающая позвоночники своих жертв цепкими пальцами, Дазай Осаму вовсе не изнеженная водная принцесса, даже если изо всех сил пытается казаться ею. Красивые глаза, смущённые улыбки, звонкий смех, самый нежный румянец на щеках: всё это - смертоносное оружие в её руках, пасть от которого лично Чуя считает самой сладкой смертью из всех. - Ревную? - запоздало отзывается, шепчет в её губы Дазай, разрывая очередной поцелуй. Губы у неё ярко-красные, глаза сверкают, а тонкие бледные пальцы медленно тянут шнурок на корсете Чуи, развязывая. - Почему я должна ревновать Чую? Ведь Чуя принадлежит только мне. Чуя вспоминает, как однажды на неё засмотрелся Ацуши. Этот мальчишка, обычно тихий и робкий, но превращающийся в боях в дикого зверя, всегда восхищался ею и смотрел на неё со звёздами в глазах. Он не был в неё влюблён и никогда не хотел её, как мог бы хотеть красивую девушку парень, но в нём было столько щенячьей преданности, что Дазай посчитала его за соперника. Ацуши повезло, что у Чуи было развито настроенное на макрелевую неприятность шестнадцатое чувство. Именно поэтому она отреагировала во сне на пение Дазай, которой даже не должно было быть в тех водах, где встал на стоянку «Арахабаки», проснулась и, мгновенно поняв, что происходит, успела подняться на палубу и предотвратить не то потопление, не то сжирание Ацуши - она никогда не узнает наверняка, потому что всё, на что её тогда хватило спросонья, это схватить мокрую половую тряпку, которую какой-то растяпа оставил на палубе, скомкать в огромный шар и швырнуть прямо в лицо сидящей на борту поющей Дазай. Та с громким криком и шлепком о воду вывалилась за борт, почти шагнувший за этот же борт Ацуши тут же очнулся от чар сирены, а сама Чуя после не видела Дазай ещё три месяца, потому что та дулась на неё за «жестокое обращение». Может быть, поэтому её команда и не доверяет Дазай до сих пор. Голос разума шепчет на задворках сознания Чуи о том, что никто в здравом уме не доверился бы русалке, но... Ах, да. Возможно, это и является ключом к тому, почему вся команда в последние годы особенно шёлковая. Потому что Дазай Осаму, эта вечно лохматая шумная приставучая макрель, является не только воплощение собственничества, когда дело касается Чуи, но и самой настоящей русалкой. Само по себе это не удивительно, чего только Чуя и её команда не повидали на синем просторе, однако никто никогда не видел русалок вблизи, если только не собирался после умереть. Дазай Осаму не была такой же таинственной, как её сородичи. Она обожала восседать на бортах «Арахабаки», обожала отвлекать Чую от капитанских дел, часто пакостила им всем погодой и сбиванием с курса, если дулась за что-то на Чую, и вообще являлась чуть ли не талисманом их корабля и отдельно - капитана. Некоторые не любили Дазай за её пакости, некоторые - за то, что заняла место в сердце капитана, некоторые - за её попытки убить, даже если сами напрашивались на это глазением на Чую, что даже сама Чуя не принимала за аргумент, некоторые... Перечислять можно бесконечно. Единственные из всей команды, кто искренне восхищается Дазай и по-своему к ней привязан, это брат и сестра Акутагава, которых Дазай детьми спасла с тонущего корабля, чтобы после доставить на борт «Арахабаки», как на ближайшую точку «суши». - Хочешь сказать, ты плыла мимо по своим делам, увидела тонущий корабль и решила спасти двух детей по доброте душевной? - с откровенным скепсисом спросила тогда Чуя, прекрасно знающая о том, как Дазай ненавидит людей. - Чуя такого плохого обо мне мнения! - заломила тогда руки Дазай, да так красиво и трагично, что находящийся с ними на палубе Ацуши - тогда ещё не притопленный и потому не избегающий Дазай как чумы - позволил себе бросить на Чую взгляд, полный немого укора. - Они были рождены в бурю, - призналась уже позже Дазай, когда Ацуши отправился укладывать перепуганных брата и сестру спать. - Дети океана. Заметив их в воде, я просто не смогла уплыть. Взгляд Дазай тогда затуманился какими-то неясными Чуе чувствами. Вероятно, то была связь русалки с бескрайними водами, в которых с ней могли «породниться» даже ненавистные люди, рождённые в правильном месте в правильное время. Она попросила Чую оставить детей на корабле, и Чуя не смогла отказать её сияющим отражением ночных звёзд глазам; и нисколько не пожалела. Как оказалось, Акутагава прекрасно чувствовал грядущие штормы, тогда как Гин умела предвещать надвигающиеся штили, и это не раз и не два спасало задницу и Чуи, и всей команды корабля. - Чуя опять не обращает на меня внимания, - слышится жалобный скулёж в самое ухо. Чуя смаргивает пелену воспоминаний с глаз, переводит взгляд на Дазай и не может сдержать ухмылку. Та выглядит откровенно нуждающейся. Чуя и сама разгорячилась от поцелуев, но из них двоих Дазай такая пиявка до внимания и ласки. Если Чуя не обращает на неё внимания, она начинает ныть, скулить и громко жаловаться. Если Чуя злится на неё за что-то и прячется от неё в каюте, Дазай раскачивает корабль на волнах так сильно, что даже матёрые парни из команды Чуи несутся к ней с зелёными лицами и мольбами прекратить игнорировать жуткого морского демона, и «капитан, пусть другая женщина, но почему вы решили связаться именно с русалкой?!». На самом деле, это хороший вопрос. Вот только правда в том, что Чуя ничего не выбирала. Дазай была той, кто решила потопить её корабль. Ненавидящая тогда весь род людской, она нагнала туман и очаровала команду чарами сирены. Всех, кроме Чуи, которая, будучи женщиной, не купилась на её чары. Точнее, как не устаёт поправлять её Дазай, купилась, только позже и совсем на другие. Чуя же считает, что её взяли измором, потому что когда она чуть не утопила русалку в попытке спасти свой драгоценный корабль, Дазай начала преследовать её сначала с пакостями, а после с искренним интересом. И всё это закончилось тем, что во время одного из боёв раненная Чуя упала прямиком в кишащие акулами горящие воды, из которых её и спасла Дазай. Это, к слову, главная причина, по которой команда не возмущается их связью так сильно, как могла бы. Ну, это помимо того, что все эти матёрые мужчины в татуировках и с боевыми шрамами, с бугрящимися мышцами и мрачным огнём в глазах откровенно боятся что Чую, что Дазай. Только Чуей они ещё и восхищаются, искренне довольные своим капитаном и с гордостью плавающие под её началом, тогда как от Дазай с её переменчивым характером стараются держаться подальше, даже если иногда она втягивает их всех в коллективную игру в кости, и вся команда исключительно приятно проводит вечер. - Что такое? - воркует Чуя, оглаживая плечи Дазай и наслаждаясь её дрожью. - Тебе не хватает внимания? - Чуя злая! - ноет Дазай, зарываясь лицом в её шею. - По каким волнам тебя носило все эти месяцы? - Где была, там уже нет, - мурлычет Чуя, наслаждаясь чужим теплом и мягкой кожей под пальцами. Пожалуй, если бы Тачихара задержался на палубе хоть на секунду, она бы и сама подправила ему физиономию. Потому что пусть Дазай самая ревнивая из всех, Чуя тоже собственница, особенно до того, что считает своим и только своим. А Дазай с её красивым лицом и мягкими губами, с её сильным хвостом с нежными плавниками и самыми ласковыми руками её и только её. Её Дазай, которая настолько бесстыдна, что ей ли говорить о рубашке и юбке Чуи, которые та надела исключительно ради того, чтобы понежиться на солнце, тогда как Дазай прикрывает свою обнажённую грудь лишь длинными прядями волоса? Из-за этого её плечи и руки, и красивая спина, и беззащитный позвоночник, и узкая талия - всё это постоянно выставлено напоказ, и морской дьявол знает, как сильно Чую раздражает, когда её команда украдкой пялится на русалку, когда та дремлет после долгих странствий под водой на борту её корабля. - Чуя не хочет искупаться? - прикусывает ей ухо Дазай, нетерпеливо ёрзая и вызывая этим у Чуи тихий стон. - Ты уверена, что хочешь этого? - лукаво спрашивает она, оглаживая чужую спину и царапая ногтями поясницу, отчего Дазай эхом повторяет её стон. - Если я окажусь за бортом, кто-нибудь тут же примчится на стрём, чтобы убедиться, что ты меня не притопишь и не съешь. - Я бы съела тебя прямо сейчас, - соблазнительно шепчет Дазай, приподнимаясь на локте и опуская свободную руку на бедро Чуи; проводит кончиками пальцев по покрывшейся мурашками коже, соскальзывая на внутреннюю часть бедра и поднимаясь выше, задирая ткань юбки почти до неприличия. - Но Чуя не умеет быть тихой, а я убью любого, кто явится на твои стоны и вскрики и увидит тебя на пике удовольствия. - Странный аргумент, - замечает Чуя, шумно выдыхая носом, когда Дазай начинает слегка ласкать её костяшками пальцев между ног; становится жарче, и бёдра начинают подрагивать от желания толкнуться навстречу едва ощутимой ласке. - Чуя потом будет очень долго ныть из-за того, что я оторвала одному из её идиотов голову, - шепчет Дазай, жадно считывая каждый признак желания с её лица. - И из-за залитой кровью палубы - тоже. Что ж, это правда. С другой стороны, лезть в воду тоже не лучшая идея; по той же причине. Чуя привыкла рассекать в глухих рубашках и корсетах, в чёрных брюках и начищенных до блеска сапогах. Её волосы всегда забраны под повязку и капитанскую шляпу, а плечи укрыты капитанским камзолом. «Распутные» женские наряды не для неё, непрактичные и слишком отвлекающие среди мужской команды. Однако в жаркие солнечные дни и в дни затишья, особенно по пути домой, к убежищу, в котором команда проведёт следующие два месяца, она позволяет себе простые тканевые корсеты и свободные мужские рубахи, в которых тело может расслабиться и отдохнуть. Вот только подобная одежда подчёркивает её женственность, что часто оборачивается для Чуи головной болью: то из-за Дазай, то из-за ловящего сбои в мозгу Тачихары. А теперь Дазай хочет, чтобы она в этой самой одежде спрыгнула в воду? Впрочем... - Позови Ацуши, - томно выдыхает Чуя, когда пальцы между её ног начинают растирать её активнее, из-за чего она чувствует ноющую тяжесть в ляжках и желание извиваться. - Он хороший мальчик и умеет закрывать глаза и уши, когда это надо. - Разве Чуя не должна беречь его от меня? - вскидывает брови Дазай, искренне удивлённая её выбором. - О, ты поймёшь, - усмехается Чуя, отпихивая от себя её руку. Поднявшись на ноги, она одёргивает задравшуюся юбку и бросает на Дазай жаркий взгляд сверху вниз. Та демонстративно подносит влажно блестящие пальцы к губам и медленно облизывает их. У Чуи от этого зрелища всё в животе сводит. Едва сдержавшись от того, чтобы подхватить Дазай на руки, перебросить через плечо и вместе с ней совсем не изящно плюхнуться за борт, она переступает её хвост и запрыгивает на пирамиду из пустых ящиков из-под провизии. - Позови Ацуши, - повторяет томным голосом, развязывая шнуровку на груди до конца. - А-цу-ши~ - сладко поёт Дазай, добавляя в голос чары сирены; её глаза жадно скользят по новым участкам открывшейся кожи. - Ацуши, иди сюда~ - Буду ждать тебя внизу, - подмигивает Чуя, делая шаг назад и падая в воду. И вот оно, это сладкое ощущение, будто вода для неё - родная стихия. Чуя точно знает, когда у неё появилось это ощущение - после того, как в один из отпусков на сокрытом среди скал в глубине океана острове, где «Арахабаки» встал на стоянку, Дазай угостила её целебной водой из дальних стран. Чуя тогда подцепила какую-то заразу, мучилась от сильного жара, и пообещавшая найти для неё лекарство Дазай приплыла с флягой, полной невероятно сладкой и вкусной воды. После этой воды Чуя и начала ощущать тягу к океану. Она и раньше не любила подолгу находиться на суше, предпочитая жить на «Арахабаки» даже во время стоянок, но в настоящем её порой физически тянет искупаться, из-за чего команда то и дело сторожит её со смотровой вышки, опасаясь акул или чего похуже: мало ли, что там, в этой водной толще, водится. - Ты была с ним доброй и хорошей? - со смешком спрашивает Чуя, когда спрыгнувшая в воду Дазай выныривает прямо перед ней. Дазай не отвечает. Её голодный взгляд прикипает к мокрой рубашке Чуи. Корсетная часть на ней занижена, обхватывает только талию, и промокшая ткань облепляет грудь Чуи, натянутая затвердевшими от холодной воды и всплеска возбуждения сосками. С рассыпавшимися по голым плечам мокрыми волосами, с потемневшими до синевы от желания глазами и раскрасневшимися после их поцелуев губами, Чуя выглядит самим искушением в глазах Дазай, и она не сдерживается, тут же оказывается к ней вплотную и втягивает в жаркий поцелуй. - Понимаю, о чём говорила Чуя, - бормочет в её губы и проглатывает тихий ответный смех. - Ацуши со стыда сгорит, даже если просто подумает о том, чтобы поднять на тебя взгляд, когда ты выберешься из воды. Я бы убила Тачихару, даже если он любимчик Чуи, если бы он увидел тебя такой. Чуя смеётся снова, на этот раз громче, потому что Дазай так мила в своей жадности и ревности. А после становится не до смеха, потому что Дазай прижимает её к боку корабля, заставляя обхватить себя ногами, и её гибкий хвост оказывается прижат к Чуе там, где всё ноет и жаждет трения. И Дазай даёт это трение, только непроизвольно, лишь по нужде держаться на плаву двигая хвостом, из-за чего Чуя начинает извиваться в её хватке, желая получить больше. Вот только всё, что она получает, это жадность Дазай, которая зацеловывает её губы и шею и гладит ладонями всё её тело, впиваясь ногтями в лопатки и ягодицы, крепко сжимая бёдра и поднимаясь ладонями в груди, массируя и сжимая соски, отчего Чуя гнётся в спине и пытается притереться к ней бёдрами в попытке получить больше; и не получая. - Что такое? - усмехается Дазай; шепчет ей в самое ухо: - Тебе не хватает внимания? Чуя на мгновение замирает, а после по её губам растекается шальная улыбка. Откинувшись спиной на дерево корабля, она перехватывает тёмный от жажды обладания взгляд Дазай, а после склоняет голову к плечу и прижимает пальцы правой руки к губам; держась второй рукой за плечо Дазай, медленно скользит пальцами вниз, оглаживая своё горло и ключицу, а после оттягивает в сторону мешающую ткань рубашки и сжимает грудь, растирая кругами раскрасневшийся от ласки Дазай сосок. После под потяжелевшее дыхание Дазай пальцы скользят ниже, оглаживают спираль на скрытом корсетом животе и ныряют под воду, после чего Чуя касается себя между ног, запрокидывает голову и громко облегчённо стонет от порождённого грубой стимуляцией удовольствия. Конечно же, её рука тут же оказывается пришпилена к борту корабля; как и вторая, для верности. Прижав её всем своим телом, Дазай недовольно сверкает глазами, и Чуя смеётся ей в лицо, потому что Дазай и в самом деле такая милая и смешная, когда у неё перехватывают главенство в игре. Она любит дразнить Чую, изводить; искренне наслаждается теми моментами, когда Чуя извивается под ней и просит большего. Но правда в том, что Чуя может и сама позаботиться о себе, если у неё есть для этого настроение, тогда как Дазай - настоящая подушечная принцесса, отказывающаяся признавать, что у неё есть собственные руки, когда она хочет ласки и удовольствия. - Когда у тебя начнётся лунный цикл? - томно спрашивает Чуя, когда Дазай почти вгрызается в её шею, оставляя на коже алые пятна, что после расцветут пурпурным, синим и фиолетовым. - Почему, Чуя думает, я здесь на месяц раньше? - фыркает Дазай, притираясь к ней грудью; их общий стон смешивается между собой и проглатывается, разделённый в мимолётном влажном поцелуе. - На этот раз стоянка твоего корабля пришлась на него целиком. - О, - стреляет в неё лукавым взглядом Чуя, а после вырывает руки из хватки, обвивает ими за шею и притягивает вплотную к себе, вжимаясь лбом в лоб. - Так на этот раз ты моя на целых три недели? Это очень хорошая новость, Дазай. Надеюсь, ты настроилась на то, что я не выпущу тебя из-под себя и на минуту. Лицо Дазай вспыхивает совершенно очаровательным румянцем. Её зрачки растекаются ещё больше, хотя казалось, больше некуда, а дыхание становится частым-частым и прерывистым. Чуя может видеть все развратные картины, что вспыхнули в лохматой каштановой голове. И не сказать, что Дазай так уж разошлась в своих нахлынувших фантазиях, потому что Чуя и в самом деле любит нежить её лаской. Правда в том, что русалки не рождаются в недрах океана. Конечно, первородные создания существуют, но русалкой можно стать и продав свою душу морскому дьяволу. Дазай - такая русалка. Когда-то давно, десятилетия назад, она сбежала под покровом ночи из отчего дома, не желая выходить замуж по расчёту. Из знатного рода, она знала, что не может остаться в городе - её будут искать и обязательно найдут. В предрассветных сумерках она добралась до пристани и присмотрела себе выглядящий торговым корабль, на который и пробралась, спрятавшись в грузовом трюме в надежде отсидеться там, а после выбраться наружу на другой суше и начать там новую жизнь. Вот только оказалось, что корабль принадлежал пиратам, и на сушу они в ближайшее время не собирались. Обессилившую от голода и жажды, её в итоге нашли, и это не закончилось для Дазай ничем хорошим. За неё никто не заступился, некому было встать между ней и насилием. Женщина на корабле - к беде, так говорят. Дазай решили «наказать» за её вину, отправив прогуляться по доске за борт, а перед этим изодрали в клочья и её одежду, и её саму. К тому моменту, как ледяная вода окутала её терзаемое болью тело, Дазай мечтала умереть. В её голове не было мыслей о мести, не было мыслей о перерождении, ни о чём. Дазай просто мечтала умереть, убежать от боли, от того, что с ней сделали. Но судьба решила вмешаться, и когда захлебнувшаяся Дазай в следующий раз открыла глаза, она уже была русалкой. - Я найду и сожгу их, - прошипела Чуя, когда Дазай рассказала ей, почему так ненавидит людей, которые никогда ничего хорошего не приносили ей по жизни; ни семья, ни придворные, ни следящие за ней слуги, ни постоянно наказывающие учителя, ни мужчины отдельно: отец, жених, первая неудачная влюблённость, те ненавистные пираты. - Я скормлю их акулам живьём! - Нет нужды, - флегматично пожала плечами Дазай, сверля рассеянным взглядом закатный горизонт. - Когда я стала такой, мне было совсем нечем заняться, и я много путешествовала - это развеивало мою скуку. А потом я столкнулась с этим кораблём снова, через несколько лет. То была лунная ночи, и эта свора встала на стоянку. Я тогда впервые использовала чары сирены. Было столько крови, что вода казалась багровой. Акулы приплыли тут же... - и вдруг, маленькая искренняя улыбка. - Ты знала, что маленькие акулёныши похожи на щенков? Чуя не знала. Что она знала после чужой откровенности, так это то, что хочет подарить Дазай всю свою грубую нежность, внимание и заботу. Они не сразу стали парой и далеко не сразу стали любовницами. Чуя вообще даже не заметила, как привязалась к этой бестии. Всё это просто произошло, будто так было суждено, и в настоящем, задыхаясь от ласк Дазай и её поцелуев, Чуя не собирается жаловаться. Не тогда, когда её и только её Дазай подпустила к себе, раскрыв все грани своего характера и ума; раскрыв для неё тайную своего русалочьего тела. - Не делай такое лицо, - мурлычет Чуя, зарываясь пальцами в волосы Дазай и оставляя на её губах поверхностные поцелуи между словами. - Какое лицо? - хрипло спрашивает Дазай, заглядывая ей в глаза и вновь впиваясь ногтями в её бёдра. - Такое, будто ты вся такая скромная и невинная, - усмехается Чуя, - а я развращаю тебя. - Чуя развратила меня, - тут же напоминает Дазай; и дует губы, когда ей отказывают в поцелуе. - Чуя делала со мной все эти смущающие вещи, воспользовавшись моей беспомощностью! Чуя знает, что в этих словах есть изрядная доля правды, но ничего не может поделать с волчьей ухмылкой на губах, из-за которой Дазай краснеет сильнее, зарываясь лицом в её шею. Потому что это правда: когда Дазай рассказала ей о том, что в определённые фазы луны становится на некоторое время человеком, в голове Чуи не было ни одной приличной мысли. Да и откуда бы им там взяться, если на тот момент они уже состояли в отношениях, и Чуя часто жалела, что не может избаловать Дазай в постели? Она определённо отвела душу, как только неспособная толком стоять на слабых ногах Дазай оказалась в её власти. - И сделаю это снова, - обещает она, откидывая с плеч Дазай тёмные волосы и опуская ладони на её грудь, сжимая и массируя, зажимая пальцами твёрдые соски, отчего Дазай глухо стонет ей в шею. - Ты снова будешь в одной только рубашке на голое тело или, быть может, я разрешу тебе нарядиться для меня в один из тех шёлковых корсетов. А потом я распакую тебя, как самый прелестный подарок, и буду часы на пролёт касаться везде, покрывать поцелуями твоё тело от головы до кончиков пальцев на ногах, пока ты будешь скулить и хныкать, и просить прикоснуться к тебе там, где тебе больше всего хочется. А потом... Красная до ушей, Дазай издаёт невнятный смущённый стон и плюхается в воду. Чуя едва не глотает солёную воду, потеряв на мгновение опору, а после задыхается, когда чувствует укус на внутренней стороне бедра. Мгновение, и волнующая прохлада воды между её ног сменяется горячими губами и юрким языком. Хватая распахнутыми губами воздух, запрокинув голову и зажмурив глаза, Чуя вцепляется пальцами в извивающиеся под водой лентами волосы Дазай и невольно толкается бёдрами навстречу ласке. В темноте её век загораются готовые вот-вот сорваться с бархатного полотна звёзды. Вода омывает и поддерживает её тело, в то же время лаская невидимыми волнами, оглаживая по обнажённой коже и чувствительной груди. На контрасте с этим прикосновения Дазай и её ласка кажутся калёным огнём. Огня этого становится всё больше, больше, больше, а потом... Звёзды всё-таки взрываются ярким фейерверком. Задохнувшись от нахлынувшего удовольствия, Чуя издаёт невнятный протяжный стон, до боли вцепляясь в волосы продолжающей ласкать её Дазай, а потом всё её тело обмякает, и она с головой уходит под воду. Там, среди искрящейся из-за проникающих в верхние слои лучей солнца воде, её встречают крепкие объятия и светящиеся янтарём глаза. Дазай провокационно облизывает припухшие раскрасневшиеся губы, а после подаётся вперёд, и Чуя пьёт кислород из её рта, наслаждаясь пронзающей чужое тело дрожью, когда её пальцы легко оглаживают раскрывшиеся на шее Дазай жабры. - Я люблю тебя, - шепчет Дазай в её губы; пузырьки воздуха щекотно оседают на языке. - Я люблю тебя, - отвечает Чуя в её губы, чувствуя, как её лёгкие понемногу начинают гореть от невозможности нормально дышать. Дазай улыбается и сильным движением хвоста выталкивает их на поверхность. Мокрая, раскрасневшаяся, с сияющими глазами, она и в самом деле самое прекрасное создание из всех, что Чуя когда-либо видела. И она не стесняется сказать об этом вслух, из-за чего Дазай хнычет и зарывается лицом в её шею, ноя о том, что Чуя убивает её сердце. - Я берегу его, глупая макрель, - смеётся Чуя, искренне наслаждаясь её смущением. Дазай явно хочет что-то сказать по этому поводу, всегда такая взволнованная из-за нежных слов и признаний, но в этот момент их окликают сверху. Запрокинув голову, Чуя не может сдержать усмешку. Покрасневший всем лицом закрывший глаза ладонями Ацуши зовёт их несколько раз и сообщает о том, что Акутагава поднялся на палубу и сообщил о том, что им пора двигаться с места, иначе они рискуют угодить в шторм. Он ничего не видел и вряд ли что-то слышал, но выглядит таким смущённым из-за того, что знает, чем они тут занимались, что Чуя едва сдерживает желание подразнить его. Но этот мальчишка и так уже очень сильно пострадал из-за Дазай и её ревнивых выходок. - Я уже подготовил вам полотенце и одежду, - лепечет Ацуши, ещё сильнее закрывая глаза ладонями. - Пожалуйста, поднимайтесь, капитан! Акутагава нервничает, а когда он нервничает, он жуткий! Дазай в итоге поднимается первой, чтобы убедиться, что на палубе действительно нет лишних глаз. После неё на борт поднимается и Чуя. Зная, что Акутагава никогда в жизни не поднимет на неё взгляд без прямого разрешения, а Ацуши уже удрал от греха - в лице Дазай - подальше, она неторопливо отжимает длинные волосы, а после от души потягивается, чувствуя прилив сил после пребывания в воде и пережитого пика сладкого удовольствия. Ну и, конечно же, красуясь перед откровенно пялящейся на неё Дазай, потому что прекрасно знает, как соблазнительно выглядит: мокрая и растрёпанная; наспех поправленная часть рубахи над корсетной частью не столько прикрывает, сколько подчёркивает грудь и просвечивающиеся сквозь тонкую ткань соски; мокрая юбка облепляет бёдра и ляжки; и все эти метки Дазай на её позолоченной загаром и веснушками коже, как знак принадлежности этой сумасшедшей собственнице. - Видишь что-то, что нравится? - усмехается Чуя, бросая на Дазай взгляд из-под ресниц. - Я устрою твоей команде качку, если ты сейчас же не прикроешься, - угрожает - ну, пытается - Дазай, голос которой дрожит от желания схватить Чую в охапку, нырнуть с ней в воду и навсегда оставить её только себе. - Посмотрим, как ты запоёшь, когда мы окажемся на суше, - ухмыляется Чуя, обводя фигуру сидящей на борту русалки откровенно жадным взглядом. Успевшие вернуться к нормальному цвету, щёки Дазай вновь вспыхивают прозрачно-розовым румянцем. Пробормотав что-то явно нелесное в её адрес, она бросает «увидимся позже» и спрыгивает в воду. Это откровенное бегство, и Чуя откровенно наслаждается этим фактом. Тот факт, что при всей своей жадности и внешней распущенности Дазай до сих пор хранит в себе скромность и умение смущаться, приводит её в отдельный восторг; который Чуе приходится унять, когда она слышит шаги поднимающейся на палубу команды. Мгновенно закутавшись в огромное полотенце, а поверх него в принесённый Ацуши камзол, Чуя разворачивается на пятках, вставая лицом к как раз ступившей на прогретые солнцем доски палубы команде, и широко улыбается. - По местам, парни! Раскрыть все паруса! К закату мы должны быть дома! - Есть капитан! - слышится в один голос, и начинается привычная суета. Окинув взглядом всех и каждого в отдельности, Чуя подмигивает до сих пор пылающему ушами Ацуши и направляется к своей каюте. Ей нужно привести себя в порядок, чтобы вновь встать у штурвала. Впрочем, Акутагава едва ли рассердится, если она немного задержится. В конце концов, у неё слишком много самой разной одежды в сундуках: и своей, и от Коё, и для прикрытия в разных городах, где её корабль встаёт на «заправку». Найти среди всего этого добра то чудесное белоснежное корсетное платье, которое она приобрела в своём путешествии для Дазай, будет той ещё проблемой. «Ты будешь похожа в нём на невесту», - мысленно довольно урчит Чуя, распахивая сундук за сундуком. И не может сдержать тихого счастливого смеха от осознания того, что Дазай - её и только её.

|End|