В тенях Сасово

В забвенье вечном город спит, И имя Сасово звучит, Тут край полей, лесов и рек, И радость дарит звонкий спех. Покуда в нём ты не бывал, То счастья ты не замечал Поскольку истина проста, Любовь нам дарит чудеса. А если ж быть в нём не судьба. Не заболит у вас душа. На всё вопросы дам ответ. Ты лишь спроси мой человек. «О Сасово», Дмитрий Лебедев

***

Если вам однажды придётся идти от бывшей Москвы до Тамбова, то вы, пускай и необязательно, можете наткнуться на один непримечательный городок на востоке рязанских земель. Таких городов-призраков, как этот, пруд пруди — и все они одинаковые. Вот, на въезде встречает ржавая вывеска с названием, годом основанием и выцветшими фотографиями значимых граждан. Только, напротив подмигивает гипсовый старик Хемингуэй — вернее, то, что от него осталось. Разбитый, безносый, черты лица едва узнаются, а местами и вовсе торчит металлический скелет. Прямо как до реставрации в нулевых! Сасово — так раньше называли наши декорации. Свет уже расставлен и направлен на сцену, гримёры наносят последние штрихи актёрам, костюмеры поправляют шарфы и ватники, а зрители вот-вот займут свои места, чтобы взглянуть на новую историю, посвящённую суровой жизни россиян через тринадцать лет. На самом деле, поменяется мало что — тут уж авторы раскроют секрет. Местных алкашей будут называть мутантами, кризисы окончательно доконают граждан, рабочие станций и заводов забастуют — никакого света и производства отныне не будет. Только так, кустарное что-то. Но окончательно люди ошалеют, когда отменят армию, полицию, сферы услуг. И поняв, что на работу больше ходить не надо, народ массово закосплеит Безумного Макса, но сделают это в истинном русском духе — дёшево и сердито. Ещё и уподобятся известному расхитителю подземелий, а потому уйдёт в метрополитены, подвалы, бункеры — будут там теперь жить. Ну, это где радиации много. А где поменьше, как в Сасово, то выберутся вскоре и будут ждать, когда на сцену выйдут главные актёры. На самом деле, всё оно не так. Но я всегда был тем ещё артистом Кривого Зеркала. Но мы начинаем… Правда, с описаний сцены. Кхм. Дальше к городу тянутся типичные окраины таких провинциальных местечек — гнилые избы, фундамент которых крошится и разваливается прямо на глазах, а вечно сырые стены заросли странным мхом и грибами. Эту улицу называли Шацкой. Казалось бы, с её окончанием умирал и унылый пейзаж домиков, но как бы не так. Избы стелились и стелились, счёт им переваливал за двести. Потом, сыпались невысокие застройки — два, три, пять этажей. Если идти на север, то там высился целый микрорайон девятиэтажек, и кто-то до сих пор возлагал сухую траву памятнику ликвидаторам аварии Чернобыля. На крышах небоскрёбов гнездились бледные и кровожадные Дракулы — так местные называли хорошо знакомых москвичам демонов. Сасовцы, видимо, большие фанаты Ван Хельсинга с Хью Джекманом, а потому неудивительно, что они увидели сходство тамошнего антагониста с крылатыми фуриями. Вот, местная гордость — чёрно-красный локомотив со смачной звездой впереди. Только, краска уже осыпалась, а сама некогда грозная махина фонила так, что и подойти невозможно — наверное, единственное сооружение, где осталось так много радиации спустя двадцать с лишним лет. А если идти по улице Ленина в сторону вокзала, то можно наткнуться на давно разграбленный музей русской песни имени Аверкина, поваленного и попиленного на металл Ильича, и от которого только голова и осталась — наверное, чтобы совсем не кощунствовать. По пути можно встретить и местный краеведческий музей, аналог какому был в чуть ли не в каждом городе страны. Прогулка по Сасову навеет много мыслей об утраченном прошлом, жутком настоящем. И когда вы обойдёте Сасово вдоль и поперёк, то зададитесь вопросом: «Господин автор, а к чему всё это? Почему мы вообще должны хотя бы на секунду остановиться в нём?». И будете правы, ведь, если честно, город вообще не стоит ни единой доли вашего внимания. Он скучен, слишком тривиален для столь искушённого зрителя, привыкшего к областным центрам, необычным декорациям. Однако иногда хочется посмотреть на такие непримечательные места, где ничего сверхъестественного произойти никогда не может… Или всё-таки может? Свет в зале гаснет, прожектора наводятся на сцену, куда уже выходит первый актёр… *** Сентябрьские листья жаждали своей истории. Лето сменилось осенью, но не такой, как её описывали помнящие о «жизни до». Нынешние осени более суровы, чем двадцать лет назад. Ветер приносит ядерный пепел с самой Рязани, а если нравится ходить без шапки, то дожди быстро выбьют эту вредную привычку — волосы выпадут быстро, сменившись волдырями и гниющие рубцами. Даже капли имеет желтоватый оттенок — вот, как опасен дождь. Оттого общий фон в городе несколько поднимается, и без специальных таблеток уже не погуляешь долго. А потому, надев вязаную шапку и закинув в рот такую шайбу, Мадина Амалева ещё раз посмотрелась в зеркало. По её круглому румяному личику расплылась хитрая ухмылка. Родители ещё не пришли с работы, и от этой мысли её глаза загорались только сильнее. Девчушка по-деловому подняла ворот своего длинного дождевика, надела тёмные очки, накинула плечо ремешок чехла для гитары и сунула в рот отцовский карандаш. Теперь, она была готова. Там, где жила Мадина, таких не любили — вечно шаставших по городу «забавы ради» и совершенно незнающих основы точных наук. Но, проходя мимо станков, где трудились и мужчины, и женщины, довольная девчонка ловила на себе взгляды полные негодования. Впрочем, она лишь расслабленно качала руками и поправляли свои непомерно длинные волосы. -Куда опять намылилась? — раздался хриплый прокуренный голос со стороны. — Амалева, блять! Но та ничего не ответила. Ведь там, в голове, творилось нечто гораздо интереснее, чем разговоры с очередным тупым работягой. «Напишу, наверное, про Грызуна. А что? Колоритный персонаж, главный военный пустошей и просто «солдааааатик, ты чё, охуеееееееел?». От таких мыслей она чуть не залилась смехом, но еле сдержалась. -О, Амалева идёт, — противно фыркнула размалёванная Света — одноклассница и просто стерва. Вечно тусила то с ребятами с заставы, то с учителем, прогуливала уроки и ширялась какими-то грибами с окраины города. -Чё, Мандина, опять идёшь в жопу коммунякам давать? — хихикнула подружка той Рита. — Или будешь хавать свининку в тайне? Ей буквально не давали прохода. То в плечо «случайно» толкнут, то бросят колкость. Но Мадина как шла с улыбкой, так та и не сползала с её лица. В конце концов, что они вообще знают? Опавшие листья принесли весть. И девочка шла прямо навстречу ей. Унылое Сасово умело заманить музу в руки Амалевой — даже несмотря на то, что девушка всю свою жизнь только и видела, что станки заводов, убитые временем избы, просевшие здания и очередных сумасшедших, что вылезали из подвалов, она порой всматривалась во всё это, и — бац! — вот и вдохновение. А ведь так оно и есть, на самом деле. Простой разговор работяг на перекуре, пролетевший над головой Дракула, закат над домами, звуки вдали — любая мелочь может воспалить впечатлительную натуру художника, и тот сломя голову несётся к своему верному «станку» лишь бы не потерять ни единой эмоции, ни единого кадра. А потом он передаёт этот образ на холсте, бумаге, струнах гитары — точно, как в реальности, или интерпретирует — зависит уже от самого творца. Ведь вдохновение странная штука — его появление никогда не предскажешь, но оно всегда окрыляет и несёт тебя над этим бренным и скучным миром. И в творчестве тоже можно работать по-разному. Кому-то нравится оригинальные идеи, кто-то видит потенциал в придуманном ранее, некоторые скрещивают нескрещиваемое во имя эксперимента и нового взгляда на поднимаемую проблему, для кого-то творчество — это способ выразить чувства и поделиться ими с окружающими, а для других — возможность поговорить на волнительные темы. Нередко авторы, работающие с каким-то первоисточником, прибегают к совершенно безумным идеям. Им может не нравится то, каким скучным и нелепым в своей якобы претенциозности вышел оригинал, а потому не относятся к нему серьёзно, но всё же, видя в нём клондайк для опытов с формой или содержанием, превращают его в истинное произведение высокого искусства. Ну, по крайней мере пытаются и надеются на такой результат. Ведь что может быть лучше, чем взять посредственную работу и, разобрав её до основания, оставив лишь каркас, облепить её совершенно непривычной для жанра и типа оригинала формой, наполнить её таким смыслом, что без бутылки никогда в жизни не разберёшься. Разрушать, чтобы создавать. Но что-то я отвлёкся. Однако Мадину не так вдохновляла родная серая помойка, как иная вещь. -Пап, — маленькой она подходила к отцу с большой картой бывшей России в руках. — А расскажи, что это. Сурового вида татарин снимал ватник и вешал его у входа в их каморку — когда-то здесь была кладовая для уборщиков, и Амалеву с семьёй очень повезло ютиться здесь, а не в одном из цехов завода, где все были на виду. Однако за всякую роскошь пнадоплатить. Отец всегда возвращался очень грязным и уставшим — от него воняло грибами, а мама день и ночь трудилась в «газете» — так в Састе называли те клочки бумаги, где от руки писали о последних новостях заводской общины. Марлен Эмирович — а именно так звали этого лысеющего мужчину — резко добрел и садился на корточки. С этого краткого ритуала он начинал свой рассказ. -Это? — спросил он своим сиплым, но для дочери мягким голосом. — Это Санкт-Петербург, город на Неве. Мы с твоей мамой приезжали туда один раз на неделю, гостили у тёти Айнур, но ты её не знаешь. Мадина тогда смотрела на лицо папы и неизменно брала его маленькой ручонкой за огрубевший от работы палец. -Папа, а почему ты грустный? — спрашивала она, когда Марлен чуть опускал голову. Но тот быстро возвращал улыбку на лицо. -Не съездим туда потому что, — конечно же он врал, но маленький ребёнок не догадывался. — А там ох как красиво было! Там реки по городу текут, здания такие высокие и старые! Старше этих! И всё такое красивое! Там тоже метро было. Как в Москве. Это такие поезда — как на вокзале стоят, на картинках видела. Только эти под землёй ездят. -А ты был в Москве? — спрашивала Мадина, но тот лишь качал головой. -Нет, конечно. Кто ж там был? Я только знаю, что там есть улица Тверская, Ленин в мавзолее лежит…до сих пор, наверное… И Красная Площадь с Кремлём. Вот так. Там тоже красиво было. И каждый вечер проходил за такими историями. Годы шли, Мадина росла, Марлен терял ещё больше волос на и без того седой голове. Но эти истории оставили свой след в памяти девочки. И даже сейчас, подходя к заставе, она резко переключилась с песни о Грызуне на то, как люди бы жили сейчас в какой-нибудь недалёкой Рязани. -Разведчики рассказывали о том, что там много радиации, а значит, люди под землёй бы жили. Подвалы, наверное, бункеры… Чёрт, надо будет карту Рязани искать и…а нет, с этими диалогов не выйдет. Будут смеяться надо мной и опять рассказывать про сачок для Ондатр или прочую ересь… Бляха. Что ж такая непруха? — бубнила она под нос, держа укутываясь в воротник дождевика. Под очередные насмешки со стороны сверстников, она вышла к заставе, и её улыбка несколько спала — по крыше бил дождь. -Неужели, надо противогаз искать? — приподняла она бровь и, махнув рукой, вновь улыбнулась. — Ладно, соображу что-нибудь. И двинулась уверенной походкой вперёд, к дверям И стоило её перешагнуть жилую зону, как в голове родилась новая идея. Как продолжить рассказ о жизни людей в Москве?

***

А к пригороду, со стороны Шацка, медленно, словно маньяк из дешёвых слешеров, шёл Дикарь. Сегодня он очень плотно пообедал. Обычно, ему редко удалось наткнуться на кого-то одинокого. Вчера целая группировка бандитов из Каверино чуть не дала ему люлей — еле ноги унёс. Пару дней назад забрёл в одну деревеньку и, казалось бы, вот она, радость. Целая семья! Ну, и что, что сынишка-мутант? Так даже интереснее, экзотика, как никак. Но у отца оказался неплохой арсенал, а потому Дикарю пришлось отделаться вершками да корешками в полях. Но сегодня! Ох, сегодня! Он дошёл до кафе, у которого сидела разбитая и исписанная статуя какого-то мужика. С виду обычная заброшка, на какие он натыкался уже бесчисленный раз, но в этот раз там сидел какой-то молодой бродяга — такой же, как он! Взгляд прожжённый, рюкзак за спиной, из оружия только дубина в форме деревянного члена. Парень молча сидел за столом и разглядывал усыпанную пометками карту области. Когда Дикарь вошёл внутрь, тот вскочил и приготовил свою палку. Стояли так минуты две — молча, не двигаясь. Молодой пытался изучить Дикаря, но никак не удавалось. У того не было ни единого открытого участка кожи. Грязный жёлтый плащ, рваный в подоле, небрежно висел на болезненно тощей и чуть сутулой фигуре, а её лицо скрывала причудливая и уродливая маска — холщовый мешок, респиратор, сварочные очки. Рабочие перчатки давно сменили цвет с серого на тёмно-красный — как конец лома, что тот держал в руках. На второй минуте их стояния в пустом холодном кафе нервы парня стали сдавать. Дикарь прекрасно видел это, чуял это, точно хищный зверь. Но он не предпринимал никаких действий. Но потом он дружелюбно помахал рукой и, расслабленно тряхнув плечами, занял столик неподалёку. Бродяга не спускал с него взгляд — уже напуганный не предстоящей борьбой, но мирным поведением незнакомца. Он так стоял ещё пару минут — смотрел на Дикаря. А тот, закинув ноги на стол, достал из рюкзака какую-то книгу и стал читать. Вот так, просто. Книга как книга — старая, разваливающаяся, края тоже рваные. Но так вечно продолжаться не могло. Они оба знали, что в такой тишине не мог не крыться подвох. И он, конечно же, был. И когда парень в очередной раз уткнулся в карту, Дикарь набросился на него, точно мутант. Лихим прыжком он оказался у него на столе и, с грозным рычанием дав тяжёлым ботинком по лицу, вонзился большими пальцами в глаза бродяги. -Блять! — заорал тот в ужасе и продолжал кричать, пока цеплялся за худые, но жилистые руки напавшего. Но крик перешёл на пронзительный визг, а тело затряслось. -Не надо! Нет! Прошу! — продолжал верещать он, но Дикарь не прекращал давить. Даже довольно рычал. И, наконец, характерный слизкий хлопок. Кровь брызнула в маску Дикаря вместе с остатками глаз. Только тогда он отступил и, не слезая со стола, отвратительно завизжал, запрыгал в приседе и замахал руками. Наконец! Обед! Сегодня он поест! Парень пытался нанести удар, но невыносимая боль возвращала его ладони к уже пустым глазницам. Последнее, что он слышал между топотом незнакомца и его животными криками стал лязг кончика лома о стол. И его мучения прервались. Дикарь тут же припустил респиратор и, слизав кровь с лома, принялся обсасывать пальцы, где ещё осталась самая вкуснятина. Чуть их не отгрыз = так волшебно! Солоноватый вкус у глаз, прям идеально. Будто бы сырое яйцо. А потом стал дробить тело, срывать одежду. Штаны он заменил — свои уже совсем рваньё. Шарф ещё нацепил, потому что холодало. Из рюкзака убитого достал какие-то таблетки, записки, термос, в который он потом сложил мелкие кусочки тела, чтобы засолить потом. Вскрыл живот, достал кишки — с ними как с сосисками. По такому случаю мужчина собрал все тряпки, развёл костёр, притащил с кухни кафе ржавую сковороду и стал терпеливо жарить рубленные кишки на крови и желчи. Там и почки, печёнка, мышцы рук и ног. Работа закипела — провозился Дикарь часа три. Потом жареные деликатесы к себе в рюкзак убрал, чтобы на потом оставить. Великий день! Такие редко выдавались — в основном, мужчина натыкался либо на падаль, либо на слишком сильных противников, чтобы бороться с ними. А такие одиночки всегда подарок судьбы! Но был нюанс. И произошёл он, когда Дикарь приступил к жарке почек. -И что ты делаешь? Жаришь меня? — труп повернул безглазую голову и недовольно схмурил брови. — Такой жизни ты хотел? Быть бездомным каннибалом? А ведь всё могло быть по-другому, останься ты там, у себя. С верными друзьями… Но Дикарь заткнул уши и затопал ногами. Убитый усмехнулся. -Я с тобой вообще-то разговариваю! — продолжил нотации тот. — Что ты себя ведёшь как ребёнок? Тебе уже не семнадцать лет! Взрослый мужик. Ещё и лицо своё прячет, чтобы в зеркале не видеть, во что превратился. Позорник. Родители не о таком сыне мечтали. Ты их подвёл! Дикарь прервался от готовки и зло взглянул на труп. Встал, отложил сковороду на стол, повертел ножом и вгрызся им в шею трупа. И резал, с упорством водил лезвием из стороны в сторону, пока голова не отвалилась от тела. Он с блаженством выдохнул и уже отвернулся, чтобы продолжить готовить, но сзади раздался смех. -Голову отрезал — молодец, ничего не скажешь, — труп хохотал. Ещё и насмехался! Экая паскуда! Совсем никакого уважения! Дикарь мог бы съесть его сырым — да что там, живьём! Связать и отрезать по кусочку каждый день. А тут он, понимаешь, соизволил проявить милосердие. Убил, чтобы не мучался, сразу разделал, пожарил — такой заботы жертвы каннибала уже давно не видали! А этот возмущается, ворчит! Смеётся! Ни в какие вороты не лезет, согласись! Такое неуважение! Дикарь мигом схватил лом и принялся упорно молоть голову бродяги, пока от той ничего не осталось. Только мозги он кое-как соскрёб с пола, чтобы подливу к мясу сделать. И такими темпами мужчина, пережёвывая один из кусочков голени, вышел из кафе ближе к вечеру. Он — окровавленный, абсолютно довольный, закинул лом на плечо и с интересом взглянул на вывеску на другой стороне дороги.

«САСОВО. Присвоен статус города 19 июня 1926 года».

Дикарь на секунду прикрыл глаза. Наконец! Вот он, город, куда он шёл так долго. Король пустошей вновь обрёл свою землю, свои охотничьи угодья. Какая история связывала его с городом? Зачем он шёл туда? Пока, неясно. Но мужчину и не волновали вопросы других. Он почему-то вспомнил слова песни, которая бы вышла где-то тринадцать лет назад. Но ничего страшного — он итак знал её, потому что давно ведал больше других. Tell you you're the greatest But once you turn, they hate us