В тенях Сасово

За рекою заря разгорается. Новый день с соловьями встаёт. Милый город от сна пробуждается. Едет смена на станкозавод. Ввысь уносятся лётчики — соколы. С ветром споря, бегут поезда. Городские и сельские хлопоты Неделимы, как хлеб и вода. Город строится мирный, доверчивый, В жизнь выводит своих сыновей, Под задорные песни Аверкина Окружает любовью своей. Светит солнце июньское ласково. Всех, кого унесла судьба вдаль, Приглашает родимое Сасово Вновь к Аверкину на фестиваль. Здравствуй, Сасово, город родной, Обручённый с красавицей Цной. Где б я ни был, промчатся года, Будешь жить в моём сердце всегда. «Здравствуй, Сасово», Владимир Синякин

***

-Сём, я заебалась, — ныла Коралина, небрежно подложив шёку на свою ладонь положив щёку на ладонь. — Вчера какие-то пидоры хотели меня ограбить, а мне пришлось им яйца отрезать! Только вчера сказала: «Всё, Каролина. Никакого больше садизма.» И что ты думаешь?! Снова здорово! -Мда… — протянул парень, резко осушив полный стакан коньяка и запив алкоголь фильтрованной водой. — Весело у тебя там. Это ж ты в Тушино шла, да? У меня тоже весело было. Это… Молодой человек с белыми, как пепел, волосами приблизился к девушке и стал шептать, дыша пьяным перегаром ей в лицо. -Самому лидеру их заказ нёс. Ящик какой-то, на коде. О как! Ну, точнее передал надёжному человеку, а он уже доставил. Мне потом деньги передал. И сказал, мол главный ихний хвалит меня за скорость. Ну, а потом половину денег отнёс заказчику. -И чё, проблем не было? — всё так же лениво и с долей наигранного нытья спросила Коралина. — Никто не хотел тебя отыметь, съесть и прочее? -Нахуй я кому-то нужен, помилуй Бог! — воскликнул парень. Он резко разразился смехом, а собеседница поддержала его и чуть ли не впала в истерику от смеха. По ним и не скажешь, что они — брат и сестра. Так, влюблённая парочка. Хотя, по правде говоря, они умудрялись частенько флиртовать друг с другом, а иногда дела доходили и до постели. Уж в этом плане, принципов у них не было. Сколько побывало у неё, а сколько у него, но эти двое всегда старались держаться вместе, не забывая подкалывать друг друга по поводу беспорядочных половых связей или определённых ситуаций в трудовой практике. Лёгкие ненатянутые отношения без каких-либо формальностей и целомудрия. Здесь их мало кто знает, ибо выросли они не на «Планёрной», но тоже где-то за Кольцевой, по Салатовой ветке вниз. Когда она не была затоплена. Бар на «Планёрной», самой северной станции Фиолетовой ветке, как обычно был почти пуст. Большинство жителей уже спало, а бойцы верно несли службу, охраняя границы не только по тоннелям, но и у гермо-двери. Арахны, или, как их называли местные, Пауки, особо активны ночью и никогда не были против поживиться вкусной человечинкой. Но страшен был не столько внешний мир, мир за «Планёрной», сколько сами жители конечной станции с верха ветки. Мутации поразили республику, и обитатели её превратились в уродливую смесь людей и каких-то белых, как в прошлом они звались, макак. Отвратительное и жалкое зрелище для неподготовленного путешественника, решившего остановиться на «Планёрной» на ночь. Хотя местный люд и не высказывал враждебных настроений по отношению к чужакам, какое-то недоверие своим внешним видом они всё же внушали. Полумрак царил на станции, и одинокие старые свечи служили единственными лучиками света в этом непроглядном царстве тьмы. Стояла ночь — ночь спокойная и звёздная, каких не стояло уже очень давно. Запах дыма наполнял бар, а дурманящий вкус дешёвого алкоголя бил в самый мозг Сёмы тревожным барабанным боем. «Перепил я, — думал он, кивая головой в знак солидарности со своими мыслями. — Да, точно перепил. Надо бы на боковую.» -Не могу я здесь больше находиться, — выпалила вдруг Коралина и недовольно осмотрела пустое помещение, и лишь угрюмый хозяин заведения бросался ей в глаза своими уродливыми звериными очами и короткой белой шерстью. — Не хочу такой же стать. Надо валить отсюда. -Так, давай переедем, — спокойно ответил парень и наполнил стакан новой порцией коньяка. — Что, станций мало, что ли? -Да, вообще не могу находиться здесь. Просто… Просто посмотри на наше общество и поймёшь, почему. Сгнило оно, Сёмка. То красножопые кого-то опять шугать собираются, то Рейх этот недоделанный, то Ганза эта… Тоже хороша. Душит малый бизнес. То ещё какие ублюдки. Сатанисты, любители этого…как его? Хуйни этой, тентакля, на которую отбитые с «Парка Победы» дрочат целыми днями. -А, Глист этот, что ли? — понял наконец курьер и харкнул на пол. — Да, права ты, дорогая сестрёнка. Пиздец творится вокруг. А что ты делать предлагаешь? На поверхности жить? Уверен, там ещё больше ебанутых… -А что, если не Москва? — выхватила Коралина стакан из рук парня под его недовольный и ошарашенный взгляд и резко выпила весь алкоголь -А что, если не Москва? — выхватила Коралина стакан из рук парня под его недовольный и ошарашенный взгляд и резко выпила весь алкоголь там. — Что, если пойти чуть севернее? Или даже западнее? Помнишь, дед Щукарь рассказывал про Сибирь, про Архангельск, Смоленск, Сасово? Если добудем нормальную карту, еды и припасов побольше, пушек покруче, машину да бугаёв найдём, то почему бы не свалить отсюда ко всем чертям? Я не хочу здесь больше оставаться! Это же пиздец, Сём! -Так, женщина, — икнул неожиданно тот и насупил брови. — Это…не грузи мне мозги, а? Давай я протрезвею и решим всё. Идея неплохая, да опасная только. Но я согласен, не подумай. Надо ж кому-то будет твою задницу прикрывать. Поправив непослушные чёрные, как смоль, кудри, Коралина аккуратно взяла руку брата, собиравшегося принять ещё стопку, и дерзко поцеловала его в губы. -Давай, лучше трахни меня. Лучше всякого бухла будет. -А почему бы и нет?

***

А что дальше? Нужно лучше ещё проработать этот созданный мир. Карта московского метро под рукой, герои прописаны. Ну, и что, что инцест? Вообще-то, эта тема поднималась ещё в Древней Греции в мифах про царя Эдипа! А тут работа на аудиторию — сверстников. Или её собственные желания? Ведь Сёма такой горячий. Прям как реальный Сёма. Тот, с вокзала. Завтра, кстати, она идёт к нему. Главное только, чтобы папа не узнал, а то криков будет больше, чем за очередной побег в город. Люди заставы не отличались от тех, кто обитал в жилой зоне — только у этих ещё и оружие с собой. Вечно дёрганные, недовольные. Конечно, стоять в ветер да под дождём такое себе удовольствие! Ещё и двери завода то открывать, то закрывать, смотреть, чтобы какая тварь или ублюдок не проник в общину. Ну, хоть будку соорудили какую-то для начальника смены да укрытий понаставили, чтобы посидеть на чём было. Впрочем, и Мадина тоже не пальцем деланная — козырь в рукаве и у неё есть. -Привет, ребят, — она игриво припустила очки и подмигнула. — Как обстановка? По кайфу? -Кто та… — из пресловутой будки вышел массивный мужчина. С хмурой миной он протирал глаза и уже хотел было высказать пару ласковых за прерванный кроссворд, но, завидев девочку, тут же осёкся. — О, господи. Опять эта… Девчонка лишь исполнила неаккуратный реверанс и указала на дверь. -Не велите казнить, товарищ начальник заставы, но велите слово молвить… Виталий Максимович, потирая свои седые усища, неспешно прошёлся между укрытиями, где бойцы местной самообороны уже хихикали над очередной попыткой Амалевой пробиться «легально», но мужчина не обращал на них никакого внимания. Напротив даже собирался подыграть, ведь развлечений у них, кроме Мадины, и не было. -Слушаю тебя, красна девица, — он возвышался над ней подобно коту над загнанной мышью, и Амалева невольно вжалась. -Я это… — она запнулась. «Ого, — пронеслось в её голове. — Меня даже не послали?». И аккуратно указала пальчиком на массивные двери. — Туда… Пожалуйста. -Куда туда? — удивился Максимович, а затем, обернувшись, протянул полное неумелого артистизма и осознания «а» и злорадно прогоготал. -Нет, нет, нетушки. Где там песня про меня? — он закачал головой, а вдобавок ещё и руки на груди скрестил. Ну, прям как папа! -Песня? — Мадина вмиг поняла, в какую лужу села на этот раз, но, недолго помычав, выдала. — Я и иду за ней. В музей Аверкина. Надо ж музу ловить! А как мне ловить музу без музея? Там такая атмосфера! Да и…как ловить без противогаза-то? Хи-хи. Под дружный смех бойцов Максим Витальевич — суровый мужчина, примерный семьянин и сторонник ЗОЖ — всё же не выдержал и сделал шокирующее заявление. Настолько, причём, что горе-заставщики аж рты пораскрывали и переглянулись между собой. -Чего? Он серьёзно? — зашептали они, но приказ есть приказ. А то на вторые сутки заступят, а это совсем трагедия получится. -Откройте ей… И, Петрушка, противогаз оформи девочкой. Идёт шедевр творить, не иначе. Впрочем, и сама Мадина стояла в полном ступоре. Такая картина: полумрак, одни керосиновые лампы. Длиннющий коридор, в конце которого сооружена массивная дверь, а разделяет её и девочку только серия укрытий из бетона и хлама. И эту дверь открывает четыре человека. Ради неё одной! Мало того, ещё и противогаз торжественно вручают. Петька, вот, наверняка бы и без приказа дал по доброте человеческой, но с подвохом обязательно — то фильтр надо скоро менять, то лямка рваная, то стекло треснутое, но хоть что-то. А тут будто нульцевый дают! Ещё и парнишка такой недовольный. -Обратно не впущу, — прошептал он хитро. — За то, что новинку даю. Но Амалева и не слушала. Она, держа противогаз в одной руке, второй — ремешок от гитары, а за спиной ещё и рюкзачок с тетрадками и битой. И сразу свет в глаза — пускай, и приглушённый, но слишком резкий. И сделав вдох, девочка на мгновение прикрыла глаза, чтобы набраться сил. Надо бы попрощаться на всякий случай, но нет. Не в её духе. Попасть в передрягу и выкрутиться самым необычным и нелепым образом? А вот это да, завозите, смело завозите! Выдох. Она была готова.

***

-Что привело тебя сюда? — грубый и могучий голос раздался со стороны и заставил Дикаря повернуть голову. Пускай, её и потрепали невзгоды бытия, но суровый вид статуи Хемингуэя никуда не делся. Старик Эрнест всё также сидел, как и до катастрофы и строго изучал взглядом каждого, кто стоял на пороге города. Бродяга лишь отмахнулся, но гипсовый дед никак не унимался. -Что ты мне рукой машешь? У меня работа такая — гостей города встречать. Думаешь, мне нравится здесь сидеть и глазеть на народ? Особенно после войны? Не дай бог, или кому ты там вверил свою тёмную безумную душу, тебе оказаться на моём месте. Знаешь, каково это быть статуей на въезде в такую помойку? А я сейчас тебе расскажу! Я всё расскажу! И мой рассказ будет ещё тяжелее, чем «По ком звонит колокол»! И писатель стал перечислять свои тридцать три несчастия. Поначалу, Дикарю хотелось просто плюнуть и идти в сторону домов, но хитрый истукан захватил всё его внимание — столько лет не виделись, в конце концов! Да и к тому же, когда ещё удастся поговорить хотя бы с одним человеком, которого невозможно съесть? Хотя…гипс тоже едят. Вероятно. Дикарь не был уверен, но попробовать наверняка стоило. Но чего только не было с Хемингуэем за эти двадцать лет! Даже та меметичная паста про самый короткий рассказ, который растрогал бы любого, оказался полной шляпой по сравнению с этой душещипательной историей. Старику отломали бороду, повыбивали руки, на него мочились, а потом бороду восстановили, но как! Просто измазали гипсовый подбородок самым, что ни на есть настоящим говном! Потом написали гадостей по всему телу по типу «здесь был Вася» или, что ещё страшнее «Продам Гараж». Отметилось куча народа с окрестных сёл: Кошибеево, Бастаново, Саблино! Даже странные названия мелькали: Большой и Малый Студенцы, Берестянки, Ласицы какие-то! На теле Эрнеста не осталось ни одного белого пятнышка! Вот как над ним поиздевались хулиганы. И Дикарь, сидя на земле по-турецки, тяжело вздыхал и задумчиво мычал. Видимо, история задела те жалкие остатки сочувствия, что ещё теплились в кровожадном сердце мужчины. -И что у тебя за дело тут? Что ты хочешь найти в нашей паршивой дыре? Возмездие? Незаконченное дело? Искупление? Ну же, человек без имени и истории! Какая у тебя мотивация в Сасово? Просто прийти, послужить сюжету и уйти в закат? А уверен, что сюжет вообще есть? Откуда ты знаешь, что всё не закончится так же, как в прошлый раз, когда твой возможный вариант происхождения посчитали настолько концептуальным для мира, что сменили тебе прописку? Откуда ты знаешь, что не являешься просто пробой пера сразу для двух персонажей? А? Вот, ответь мне. Или это фишка у тебя такая новаторская — раскрываться не через диалоги, но через действия, синтез описания и мыслей, сквозь восприятия тебя другими людьми и музыку? Ты просто копия, понимаешь? Плоская и пресная копия! Размышление на тему, мол Клинт Иствуд из вестернов, но сошедший с ума и увлекающийся эзотерикой? Как тебе такой постмодерн, а? Всё, иди отсюда! Не мозоль мне глаза! Ну, это уже совсем неуважение. За такой базар отвечать надо. Именно поэтому Дикарь резким движением расстегнул ширинку на джинсах, выпятил грудь колесом и обнажил свой болт. Старик прервал тираду и сначала вопросительно, а потом с ужасом взглянул на мужчину. Понимание того, что ожидало его, быстро вселило в него вежливость. -Ну, это… Ладно, я погорячился. Извини, не хотел тебя обидеть. Иди своей дорогой, ищи судьбу в Сасово… Но Дикарь был неумолим. Подобно старому-доброму терминатору он медленно подходил к статуе. А для пущего эффекта стал исполнять фирменный приём — мельницу. И такой метод помог агрегату набухнуть на холодном осеннем воздухе. -Слушай, давай договоримся, — не унимался Эрнест, но мужчина уже не слушал его, а оттого голос Хэмингуэя дрожал. — Пожалуйста! Я знаю, ты славный парень… Нет, нет! Что ты делаешь? Остановись, не надо! НЕТ! И взобравшийся на колени статуи Дикарь открыл бурный поток горячей жёлтой жидкости прямо в лицо старику. Тот закричал, завизжал, но крик быстро превратился в бульканья и заполнявшейся во рту мочи. И когда Дикарь всё же возвёл плотину и остановил разлив Нила, Эрнест тяжело задышал и со всей возможной для гипсовой статуи злобой взглянул на своего мучителя. -Сволочь! — заорал писатель. –Урод! Тварь! Будь ты проклят, ссыкло! Что, пользуешься тем, что я статуя! Ебанный паскудник, вот ты кто! Чтоб на тебя нассали и насрали, подонок! Будь ты проклят! Я твою мать ебал, урод! Ты слышишь меня?! Ты, с гондоном штопанным на голове! Чтоб тебе хер отрезали, хуйло! Но Дикарь, насвистывая мелодию, уже брёл к расстелившимся впереди избам. Он уже не слушал крики Хемингуэя, но размышлял над тем, как сильно поменялся город, в котором он, наверное, и никогда не был. По крайней мере, не в этой истории, которую он теперь писал сам. Никто не дёргал за ниточки сверху. Он сам творил свою судьбу. Лишь горькое, но лживое прошлое преследовало его тенью, однако, оно не играло никакой роли по сравнению с тем, что ждало его впереди, в городе Сасово. Облачённый в рваный жёлтый плащ он молча брёл по мрачным пустым улицам, где его сверхъестественное присутствие загоняло в самые глубокие норы даже призраков прошлого. Ибо он здесь король. И нет ничего страшнее, чем впасть в руки Бога живого.