Разбойничий воевода

      День сулил легкую добычу — застрявшая в грязи крытая телега увязла почти по самую ось. Крестьянин, тощий, как тащившая телегу лошадь, тщетно пытался вытолкать повозку, но силы его были явно на исходе, а солнце неумолимо клонилось к закату — вряд ли кто-то решит поехать этим путем в сумерках. Горшок лениво выбивал трубку о дерево, стоя на вершине холма, скрытый ветвями — их улов уже явно никуда не денется. Рядом скучающий Балу ковырял ножичком ногти и мычал что-то себе под нос.       — Сейчас вернется Ренегат с Поручиком, и мы приберем себе весь хлам с этого воза, — Горшок запрятал кисет и трубку за пазуху.       Балу только коротко кивнул и огляделся — куда запропастились эти два охальника? Но стоило только подумать о них, как он услышал приближающийся хохот.       — Вы еще громче ржите, чтобы вас весь тракт услышал, — возмущенно прошипел Балу.       Голоса смолкли и, раздвигая кусты руками, на холм взобрался сначала сконфуженный Поручик, а за ним совершенно невозмутимый Ренегат — он совсем не разделял опасений вечно осторожничающего Балу.       — Без прямого приказа не убивать, — твердо проговорил атаман.       Остальные молча закивали.       — Там кроме этого мужика если и есть кто, то только женщины или ребятня какая, иначе бы уже давно подмогли ему с этой клятой телегой, — Горшок продолжал поучать парней, пока они спускались по отвесному склону холма.       Под ногами скользила и осыпалась сыроватая земля, вспаханная весенними дождями. Балу легко перескакивал с ноги на ногу, почти не увязая в земле, тогда как Пор и Реник поочередно хватались друг за друга, то поскальзываясь, то проваливаясь по щиколотку. Горшок же пер вперед тараном, и хоть сапоги его уже были все в грязи, он ни разу не споткнулся.       Крестьянин почуял их приближение слишком поздно, чтобы хоть как-то обезопасить себя. Он только обернулся, выставив вперед грязные мозолистые руки и жалобно проблеял:       — Братцы, помилуйте, там тряпье да подковы, у меня поживиться нечем…       Горшок обнажил верхнюю беззубую десну.       — А это мы уже решим сами, отец.       Крестьянин попытался броситься наперерез разбойникам, только Ренегат резво схватил его за шиворот и тот безвольно повис в его руках. Балу спокойно подошел к телеге и одернул полог. Прищурившись, он деловито заглянул внутрь и хмыкнул.       — Атаман, тут не только ветошь да железки, — он приподнял бровь, глядя на Горшка.       Тот неторопливо подошел к Балу и с таким же прищуром начал оглядывать содержимое. Поручик и Ренегат, стоящие рядом, непонимающе переглянулись.       — Позвольте вашу ручку, мамзель, — Горшок хохотнул и вывел из повозки опирающуюся на его руку совсем юную барышню.       — Лет-то тебе сколько? — Балу опирался спиной на телегу и уже окончательно потерял интерес к ее содержимому.       — Семнадцать, — девчонка держалась гордо и смиренно, хотя бегающие глаза выдавали ее испуг. — Отпустите моего отца, вам с него взять нечего.       — А ты нам что? — лукаво улыбнулся Ренегат.       — А я вам мазей лечебных дам, — она засуетилась, выискивая что-то в наплечной торбе.       Поручик заулыбался дурниной, глядя на девчонку, отчего спокойный до этого Балу смерил его сердитым взглядом — улыбка сразу исчезла. Через несколько секунд в руках девушки появилось два маленьких глиняных горшочка — с кулачок — закрытых лоскутом и перевязанных бечевкой.       — Это от внешних ран, хорошо заживляет, — если не прислушиваться, даже дрожи в голосе не было слышно.       Балу глядел на нее с какой-то внезапной нежностью — видимо, восхищала его ее смелость. Будто не разбойникам что-то на откуп ищет, а на ярмарке товар свой предлагает.       — Ты что это, знахарка, значит? — Горшок повертел в руках корчажку.       — Знахарка, — она закивала.       — Это дело хорошее, — он принял из ее рук мази и отдал Балу. — Слушай, нам иногда нужна бывает целительская подмога. Дело у нас опасное, понимаешь, да? — она снова закивала. — Давай так, мы вас отпустим, телегу вытолкать поможем, а ты нам скажи, где живешь, мы к тебе за помощью обращаться будем. Платить за твою услугу готовы, — он смотрел на нее, не отрываясь.       — Машка… — подал голос ее отец.       — А как мне знать, что вы не придете да не ограбите нас средь ночи? — она не обратила внимания на своего старика, уставившись в ответ на Горшка.       — Мази-то хорошие?       — Что? — она осеклась.       — Мази, говорю, действенные?       — Еще какие, — она как-то горделиво вскинула подбородок.       — Тогда грабить тебя нет никакой нужды, Мария. Хороший целитель на вес золота, а пожитки ваши, знамо, ничего не стоят, — Горшок почесал короткую бороду.       Машка замерла, думая, оскорбиться ли ей на последние слова, или продолжить попытки выторговать их свободу.       — В конце концов, вы всегда можете остаться здесь, только знай, на этой дороге не одни мы ищем наживы, — прервал свое молчание Балу.       — Нет! — резко отозвалась она. — Я согласна. Вытолкайте телегу, а я пока вам дорогу к нашему дому нарисую, — она вытащила из сумки книжицу и уголек.       Когда телега уже поодаль от топкого месива, Мария что-то объясняла Балу, тыкая пальцем в расчерченный чёрным пергамент.       — …вот у этой излучины наш дом.       — Да, знаю, там чуть выше по течению мельница же?       — Ага, мельница, только она на другом берегу.       Балу свернул нарисованную от руки карту и заткнул себе за пояс.       — Ну что, хозяйка, жди гостей. Только ты же знаешь, что о таких визитерах болтать не следует?       — Знаю, не дура, — она уже осмелела и съязвила, уходя к телеге.       — Тогда хорошей дороги, — крикнул он вслед.       Машкин отец уже сидел на облучке, а та резво заскочила в телегу, зачем-то помахав рукой своим невольным помощникам.

***

      — Ты дурень, Поручик, — возмущался Балу, — ты даже на толику не понимаешь, как она может однажды нам помочь. Это тебе не воск и ладан в церквях воровать, тут далеко наперед можно продумать, что делать.       — А если она тебе нагородила с три короба, а дома ее там и нет вовсе? — не сдавался Поручик.       — Есть, — спокойно отвечал Балу. — Я там одному купчишке сбывал всякое после нашего набега на ту деревню у соснового бора. Он мне еще сказал, что у реки есть дом целителя, но я думал тогда, что там мужик какой врачует. Поэтому, — он на ходу ткнул Поручика в лоб большим пальцем, — не спорь. Я лучше твоего знаю, кто врет, а кто правду говорит.       Поручик не удержался и свалился в ноги идущему рядом Ренегату; тот, не ожидая такого подвоха, споткнулся о товарища и кулем шлепнулся на траву.       — Ой, да как вы вообще попали в нашу братию, такие бестолковые, — заржал Балу.       Горшок снисходительно смотрел на всю эту возню и дымил трубкой. Он шел молча, думая о чем-то таком далеком от всего этого и только порой прицыкивал, когда подопечные слишком шумели. Они еще не добрались до их становища, что было на ничьих землях, а значит велика была вероятность наткнуться на какие-нибудь дружины, которые рыскали в поисках беззаконников по ближайшим дорогам. Сумерки уже почти обратились в темную ночь, когда они почуяли дым родного костра.       От них явно ждали какой-то добычи, а поэтому весть о какой-то знахарке приняли без должного энтузиазма. На это Балу вновь принялся втолковывать им, что «какая-то знахарка» может им однажды и жизнь спасти, особенно если учесть то, что и вне набегов они умудряются порой то змею ядовитую где-то выискать, то по пьяни со скалы сверзиться да ногу сломать.       Но Горшок с порога понял, что в лагере явно какая-то суета, да вызвана она не их возвращением — такие вылазки были в порядке вещей, скорее даже каждодневным обычаем. Рябчик, стоя у костра, поблескивал хитрым глазом — Горшок, почти не останавливаясь, направился к нему.       — Твоя птичья физиономия явно что-то хочет мне доложить, — он озорно взъерошил тому волосы.       — У нас новости, голова. Хорошие новости, — он ехидно тянул гласные, отчего в Горшке разгорался интерес.       Это явно была не нажива, не сведения о новых трактах — Рябчик бы выдал такое на-гора, без всяких предисловий.       — Ну, говори уже, замучал своими увертками.       Балу стоял поодаль и с интересом слушал интригующий разговор. Горшок видел, что тот ловит каждое их слово, но не гнал — он доверял ему как себе. Только Рябчик, бегло взглянув на Балу, жестом поманил Горшка поближе. Тот уже нахмурился разраженно, но наклонился к Рябчику: он, потеряв уже терпение — новость явно жгла ему язык — начал что-то прерывисто шептать в ухо своему атаману. Балу заметил, как резко сменились эмоции на лице товарища — глаза Горшка округлились, а рот как-то безвольно приоткрылся. Но это было всего лишь мгновением. Когда Рябчик закончил говорить, лицо Горшка ожесточилось, а в глазах мелькал недобрый огонек — Балу это сразу не понравилось.       Он знал его с детства, еще с тех пор, как их угнали из деревни изуверы, но решив не убивать, да поняв, что выкупа за них не дадут, обучили разбойничьему ремеслу. По детству родной очаг забылся, а разбойничий стан стал отчим домом; но даже тогда в друге оставалось еще что-то светлое. Вот и сегодня в нем не взяла верх кровожадность — пускай из корысти, но Балу хотелось думать, что и из добрых побуждений, тот отпустил знахарку Машу. А теперь он буквально чувствовал, как друга обуяла жестокость. Он, недолго думая, подскочил к Горшку:       — Не хочешь ничем поделиться с товарищем? Очень уж страшно мне становится, когда у тебя делается такое лицо, — он придерживал того за плечо, стараясь привлечь внимание.       — Поделюсь, брат, сейчас всем поделюсь, — голос его сделался неприятно-свирепым. — Рябчик! — тот в мгновение оказался рядом. — Как закончите с ужином, приведи мне их в шатер!       Рябчик улыбнулся, поклонился и сразу же исчез.       — Горшок, что творится? — потеряв всякое терпение, спросил Балу.       — Творится справедливость, брат, — он тяжело приобнял друга за плечи. — Идем ко мне в шатер, сейчас будет представление. Давно хотел я душу потешить, да нечем было, а оно гляди как обернулось!       Балу уже начинал порядком звереть с этих экивоков, но понимал, что, когда друг в таком состоянии, от него ничего не добьешься. В Горшке просыпался артист балагана, только играл тот явно не для толпы, но для самого себя.       Пока подсобники зажигали в шатре свечи, Горшок мерил шагами свое обиталище. Вся эта нервная ходьба туда-сюда не приносила Балу никаких мыслей по поводу происходящего — одно лишь смутное беспокойство. Когда уже света было столько, что пляшущие тени на пологе шатра были темные и четкие, к ним суетливо вбежал Рябчик.       — Вести? — он переминался с ноги на ногу.       — Веди, — Горшок наконец остановился.       — Его одного или всех?       — Я же сказал, что всех троих тащи сюда, — последовал раздраженный ответ.       Рябчик снова поспешно поклонился и исчез за пологом. Балу продолжал непонимающе моргать.       Горшок подошел к Балу и с размаху сел рядом с ним на скамью, от чего та жалобно скрипнула. Снаружи послышались гневные голоса и возня, и почти сразу же в шатер впихнули троих невольников с мешками на головах. Силуэты Балу показались смутно знакомыми, от чего он подобрался, сидя на скамье, и не мигая уставился на вошедших.       Все трое были до безобразия грязны, на них оставалось только порванное исподнее; не было даже обутки — они стояли босые на земле, переминаясь с одной израненной стопы на другую. Внутри у Балу что-то болезненно сжалось — непонимание заодно с сочувствием рождало в нем тревожное чувство неправильности происходящего, но он продолжал молчать.       Рябчик и Шумный подталкивали пленников в спину, заставляя приблизиться к скамье. Горшок живо поднялся, когда те оказались в полутора шагах от них. Резко кивнув подчиненным, он вцепился взглядом в одного из неизвестных для Балу, что был посередине; двум другим товарищи надавили на плечи и те ткнулись коленями в землю в опасливом молчании.       С оставшегося стоять Горшок вполне нелюбезно сдернул мешок.       — Здравствуй, Княже.