Разбойничий воевода

      Балу, кряхтя, возился в седле. Он не любил далекие вылазки — задница становилась каменной, ляжки нещадно натирала сбруя и настроения биться после такого не было от слова совсем. Горшок же напротив держался в седле легко, а когда спрыгивал, продолжал путь на своих двоих будто не с зари до полудня провел на коне, а всего лишь совершил верховую прогулку.       Они спешились, где роща уже заметно редела, привязали лошадей и оставили на страже Ягоду. Тот явно не был рад такому исходу, сложил руки на груди и зло смотрел на брата. Горшок щелкнул его по носу:       — Мал еще. Через годок-другой глядишь — возьмем с собой, — он хохотнул.       Ягода продолжал молчать, насупившись, чесал лошадям спутанные гривы.       — Ты не злись на него, он за тебя переживает, хоть и не показывает этого, — Балу все растирал затекшие от долгого пути ноги.       — Да в гробу я видел его пе-переживания, — раздраженно фыркнул он. — Мне уже семнадцать этой весной, а он все носится со мной, как с дитем неразумным. Вы оба в моем возрасте уже и в на-абегах бывали, и мечи кровью пачкали.       Балу посерьезнел.       — Знаешь, — он потрепал свою лошадь по холке, — я бы все отдал, чтобы забыть, как впервые пролил чью-то кровь.       — Прости, я не это имел ввиду, — Ягода потупил взгляд, но после резко поднял глаза на товарища, — но ты же понял, о чем я?       — Да понял, понял, — Балу слабо улыбнулся. — Давай, я поговорю с твоим братом, хочешь?       — Ты это без шуток? Взаправду? — в глазах напротив затеплился огонек.       — Взаправду-взаправду, — послышался смех. — Смотри, лошадей хорошо только сегодня охраняй, чтобы мои уговоры подействовали, а то я не хочу, как в прошлый раз, на одной несчастной коняге с Поручиком до становища добираться.       Ягода смутился. Он еще помнил, как задремал, охраняя коней, а после не досчитался одного.       — Хо-орошо буду охранять, — поспешил заверить он.       Парни поодаль вооружались. Горшок старался свычно приладить на поясе любимый меч, колчан Рябчика полнился стрелами. Один Поручик, который таскал на себе всю снарягу денно и нощно, лениво жевал яблоко.       — Ну что, атаман? — Балу хлопнул по плечу Горшка. — Напутственное слово?       — Слуг не трогать, стражу — токмо если будут сильно брыкаться. Из знати там только князь с женой, да княжич. Но как мне доложить успели, все трое гады те еще.       Поручик вскинул брови. Горшок это заметил и поспешил пояснить:       — Трупы крепостных телегами из барского дома возят, а во дворе у них бревно такое в землю вкопано, — атаман понизил голос, чтобы не слышал брат, — холопа туда привяжут и розгами до костей секут.       Поручик шумно выдохнул, Рябчик поморщился. Только у Балу за грудиной заныло — всегда становилось тоскливо после такого.       — Поэтому, — как ни в чем ни бывало продолжил Горшок, — щадить их не будем, много чести. Стражи там человек семь, напасть нужно неожиданно, чтобы сообразить не успели.       Все дружно закивали. Горшок оглянулся на брата — тот продолжал чесать гривы, уныло поглядывая ни них. Балу ободряюще улыбнулся Ягоде, отчего тот чуть оживился. Горшок странно посмотрел на товарища, но ничего не сказал.       Двое стражей сбежали почти сразу, стоило только Рябчику прихлопнуть стоящего на часах — тот тяжело завалился назад и, переломив стрелу, торчащую из бока, упал со стены. Начался переполох, крепостные попрятались в подпол, какой-то особо резвый малый сиганул в колодец. Хозяев не было видно, но они точно были в стенах усадьбы — бричка стояла на месте, да и ни одно стойло не пустовало. Рябчик и Поручик остались во дворе: хоть вся охрана была уже либо перебита, либо дала драпака, кто знает, что могло случиться.       В тереме было светло и тихо, только шаги Горшка отдавались глухим полновесным эхо — Балу шел бесшумно, бегло оглядывая каждый угол.       — Голова! — послышался снаружи голос Поручика.       Они выскочили на балкон. Вывернув до предела руку, Поручик удерживал князя, а супругу его Рябчик держал на остром конце стрелы.       — Ай да! — Горшок хлопнул по перилам. — Осталось только сынка их найти!       В этот момент Балу услышал, как за дверью кто-то завозился.       — Атаман, — шепнул он Горшку, — кажется, мыши скребутся за стеной.       Тот хитро улыбнулся, обнажая меч. Балу покрепче ухватил за рукоять любимый кинжал.       Но вот чего они не ожидали увидеть за дверью, так это двоих, отличить среди которых княжича было непросто.       — А ты не говорил, что у местного князька два сына, — Балу склонил голову набок.       — Так я и сам не знал.       — Я не княжич, он княжич, — тот, что поприземистее да покрепче кивком указал на тощего парня.       Балу задумчиво уставился на обоих. Тот, в ком разоблачили княжича, был бледен и до смешного ушаст. Одежда на нем была явно барская, хоть и странно висела. Он лихорадочно натягивал рукава вниз, пряча руки. От Горшка это явно не укрылось, и он рывком подскочил к «княжичу».       — Что, взаправду ты княжич, а? — он лукаво улыбался.       — Взаправду, барин, — он вдруг осекся.       Второй явно раздражался, глядя на разворачивавшуюся сцену. Горшок, недолго думая, схватил «княжича» за руку, задирая рукав сорочки.       — Какие натруженные руки нынче у господ, — хватка на запястье усилилась, — а ну-ка, — он развернул его и резко обнажил спину.       Хребет пестрил синяками и разрывами, где-то поджившими, где-то еще сочащимися сукровицей.       — Да и наказывают нынче княжеских сынков сурово, — горько усмехнулся Балу.       Когда все трое были привязаны к пыточному бревну во дворе, Горшок, выйдя на крыльцо, рявкнул:       — Выходи, крепостные, никого не тронем!       Люди испуганно выползали из погребов, кто-то опасливо выглядывал в окна.       — Отныне можете идти, куда глаза глядят. Мы порядком опустошим ваши закрома, но и вам будет что унести в плату за усердную службу этим господским рожам, — он, осклабившись, зажал меж зубами трубку.       Балу, Рябчик и Поручик быстро вынесли что полегче да подороже — чтобы можно было быстро сбыть да лошадей лишний раз не надрывать. Поручик уже успел где-то выискать ломоть хлеба и спокойно жевал, поставив ногу на крышку сундука.       — Отец Небесный, ты опять жрешь? — возмущенно буркнул Рябчик.       — На меня из-за таких вылазок аппетит нападает, — пожал плечами жующий.       — Да когда он на тебя не нападает?!       Крепостные, как сонные мухи, бродили по двору. Один только лже-княжич стоял у крыльца и потерянно смотрел на седые облака.       — Чего застыл? — Балу поглядывал на него с сочувствием.       — А чего мне делать? — эхом откликнулся тот.       — Пожитки собирать, плату брать с господ да идти жизнь устраивать дальше.       Он только промолчал.       — А ты чего вдруг решил княжича сберечь? С тобой явно обходились не ласково, — Горшок подошел к парню со спины, опуская руку ему на плечо.       — Я с малолетства здесь, что говорят, то и делаю.       — Головы своей нет, что ли? — желчно откликнулся Горшок.       Балу только толкнул его, мол, чего нападаешь зазря?       — Послушный такой, что ли? — улыбнулся Балу.       Парень только неопределенно повел плечом.       Балу отошел в сторону и поманил за собой Горшка.       — Давай его заберем, а? Посмотри на него, пропадет же парень.       — Ты чего это вдруг, всех заморышей решил вокруг себя собрать? Сначала Яха, теперь этот, — Горшок недовольно поморщился.       — Да будет тебе, Горшок. Его бы обучить да откормить, и ничем не хуже Поручика будет.       — Ну уж нет, если его как Поручика откармливать, тут никакими набегами сыт не будешь, — заржал атаман.       Лед тронулся.       — Ну атаман, чего тебе, только золото да ткани с набегов в лагерь тащить?       Горшок задумался, и, будто боясь переменить решение, окликнул парня.       — Эй, княжич!       Тот робко поднял глаза.       — Айда с нами. У нас тебя точно лупить никто не будет. Кусок хлеба да чарку не пожалеем, — он в ожидании сложил руки на груди.       Парень перевел взгляд с Горшка на Балу — тот улыбнулся, чуть тараща глаза: не глупи, мол.       — Хорошо, барин, пойду.       — Фу, — сразу же отозвался Горшок, — какой я тебе барин?       Балу загоготал, держась за перила.       Ягода вскочил с поваленного дерева, как услышал переговаривающихся товарищей. Балу мельком глянул на лошадей — все были на месте — и просиял.       — А это кто?       — Это, — Горшок уже успел позабыть про молчаливо бредущего рядом нового знакомца, — Княжич. Вишь, ремесло решил поменять, будет теперь вместе с нами разбои чинить.       Ягода до смешного непонятливо хлопал глазами — сердце Балу полнилось из-за этого странным теплом. Может, малый напоминал ему друга в его нежные годы, а может он уже к Ягоде привязался настолько сильно, что перенял желание оберегать его — все-таки младший брат близкого товарища. Балу начал гнать эти мысли прочь — они вели его к странному, чего пока знать не хотелось. Он снисходительно потрепал Ягоду по волосам:       — Это из крепостных малый, решили себе забрать, заодно с остальным княжеским добром, — пояснил он непонимающему.       Тот только странно угукнул, млея от нахальных рук на своем затылке.       — Балу! — окликнул его Горшок. — Княжич — твой барыш, на одной кляче с ним поедешь.       В ответ была только его кислая гримаса и смех Ягоды.       Добычу и добытчиков встретили радостно — оставшиеся уже успели затосковать. Пока разбирали награбленное, решая, в какой день и каким купцам все это везти, новоиспеченный Княжич стоял и растерянно оглядывался по сторонам. Остальные сновали вокруг, не замечая невольного побратима. Балу заметил стоящего без дела и резко увлек за собой:       — Читать умеешь? — выспрашивал он на ходу.       — Умею, к княжичу ходили гувернеры, учили грамоте и письму, а я… слушал, — он потупил взгляд.       «Ясно, ему и за это попадало» — пронеслось у Балу в голове.       — Мы тут одного купца выискали, ему сбываем книги. Только вот у нас читающих я да атаман, а нужно знать, что продаешь, иначе надуют. Помоги подразобрать, что мы натащили из княжеского дома, ладно?       Княжич спешно закивал.       До самого вечера в становище разбирали что продать, что отложить, что в хозяйстве оставить. Рябчик и Поручик втиснули в платье княгини малого Яшку — тот смотрел сычом на катающихся со смеху старших товарищей.       — Что за балаган? — рявкнул Горшок, выходя из шатра.       Те сразу замолкли. Яша покраснел до кончиков ушей и принялся стягивать платье.       — Он в кости проигрался, вот, мы ему желание загадали, — пискнул Поручик.       — Как дети малые, — атаман был не в настроении.       В другом состоянии духа он может быть и посмеялся вместе с ними, но его глодало чуждое до этого ощущение какой-то бесповоротной перемены. И связана эта перемена была с новоприбывшим.       — Где Балу? — строго спросил Горшок.       Поручик и Рябчик пожали плечами.       — В землянке своей, книги перебирает. С Княжичем, — Яша наконец вылез из платья, одернул рубаху и обиженно швырнул наряд в Рябчика.       Быстрым шагом Горшок добрался до землянки, что была на самом краю становища — Балу порой полуночничал, чаще остальных стоял на карауле, поэтому предпочитал уединение. За хлипкой дверцей слышались оживленные голоса.       — И много ты прочел?       — Пока хозяева не видели, читал потихоньку. Но оно ведь как — лучину сразу увидят, а заметят, что книги таскают — высекут. Поэтому я рано-рано приходил и читал, в предрассветных сумерках все светлее, чем ночью.       — Грамотный, значит? — Горшок вошел без стука.       Улыбка с лица Княжича слетела вмиг.       — Это хорошо, — не дожидаясь ответа, атаман придвинул табурет к Балу. — Что удалось поднабрать?       — Улов хороший, голова. Даже церковные книги есть.       — Эта? — он кивнул на толстую книжицу с тисненной переплетной крышкой.       — Это сказки, — тихо отозвался Княжич. — Я ее от первой до последней страницы прочел раз десять.       Горшок вскинул брови:       — Тебе лет сколько?       — Двадцать, — еще тише ответил тот.       — Двадцать годков, как нам, а все сказки читаешь, — Горшок даже сам удивился, насколько вышло язвительно.       Княжич оробел еще сильнее, чем раньше. Балу хмуро поглядывал на атамана — чего взъелся?       — Сходи, принеси сундук, завтра повезем к купцу все это добро.       Когда Княжич умчался, Балу, наконец, не выдержал:       — Чем он тебе успел насолить?       — Да ничем, предчувствие у меня странное, понимаешь, да? Будто не к добру он здесь. Странный такой, думный. Зря ты меня уговорил, — он устало потер глаза рукой.       — Чего это зря, он ведь даже показать себя не успел, что ты сразу, — увещевал его Балу.       — Ладно, поживем — увидим. Ты лучше помоги книги уложить. Направимся завтра к купцам, пока дружины опять не начали прочесывать леса?       — Как скажешь.       Только когда на следующий день Балу держал на ладони увесный мешочек с монетами, он все думал — куда делась книга со сказками? В сундуке ее не оказалось. Думать на нового товарища не хотелось, но он решил поразведать, среди воров воры — это уже слишком. Минуло две весны, про книгу он уже и думать забыл — поиски тогда ничем не увенчались, но в новобранце разувериться не пришлось — тот усердно тренировался, никогда не сидел без дела, влез в душу, казалось, всем в их сборище. Чуть осмелел, порой шутил так, что парни катались по полу; но Балу все еще замечал, как он тушевался под задумчивым взглядом атамана. Тот упрямо не брал его на вылазки, хоть Княжич и просил. Зато с Ягодой он сдружился очень крепко — что ни день, они упражнялись с деревянными мечами, которые заботливо им выстругал мастеровитый Яша.       — Вот лоб толоконный, — взревел Горшок, влетая в землянку.       Балу замер с точильным камнем в руке.       — Что стряслось?       — Поручик ногу вывихнул. Как теперь без мечника и на тракт, а?       — Как-как, — кинжал вернулся в ножны, — Княжича вон возьми.       — Да какой тебе Княжич, там два обоза идти будут сегодня!       — Тогда брата своего, может, наконец испытаешь? — Балу хитро сощурился.       Горшок только бешено сверкнул глазами и выскочил прочь.       Княжич явно переживал, но старался не показывать волнения. Получалось из рук вон плохо, уверенности не добавлял и атаман, чья физиономия сразу сморщивалась, стоило глянуть на прозелита. Лил противный дождь, с загривка текло на спину и все уже успели порядком продрогнуть, когда телеги, наконец, появились на горизонте. Выждав, пока, увязая в дорожной грязи, они чуть разойдутся, Горшок направил отрядец под началом Балу на первый обоз, а сам повел за собой людей на второй.       Малочисленная охрана давала слабый отпор, уже почти всех удалось заломать — Балу справился со своим обозом и оглянулся на товарищей: Горшок свирепо рубился с особенно рослым детиной, как неожиданно нога в грязи подвернулась, и он завалился на спину. У Балу похолодело в желудке — он не успеет добежать до друга, чтобы помочь, неужели атаман так глупо попадется? Не успела мысль эта пронестись в голове, как из-за обоза выскочил Княжич, и истово кинулся на противника — он парировал удар неожиданно ловко, отводя меч от горшковского живота. Глаза Княжича сверкали, казалось, он озверел. Через несколько мгновений все было кончено — верзила тяжело осел у обозного колеса. Дождь прекратился, казалось, вместе с битвой.       Вернулись они с хорошей поживой — товарищи ликовали. Празднование шло до глубокой ночи, пока нажравшиеся хмельного меда парни не начали валиться там, где допивали последнее. Княжича чествовали среди прочих, но больше остальных — Горшок благодарно поднял за него чарку.       — Теперь он не Княжич, — Ягода обнимал товарища и с улыбкой смотрел на брата, — теперь он уже полновесный Князь!       — Дело говоришь, — засмеялся Горшок, — отныне будешь Князем!       Тот в ответ лишь смущенно улыбался.       Когда гульба затихла, Горшок тронул задремавшего на плече брата спасителя. Тот дернулся и бестолково воззрился на атамана — напоили товарищи его знатно.       — Пойдем за мной, — Горшок кивнул в сторону своего шатра.       Они ступали тихо, бодрствовали только часовые — остальные вповалку спали на подсохшей земле у костра. Князь шел за атаманом, пошатываясь, но хмель потихоньку стал его отпускать. В шатре он замер за спиной Горшка, пока тот рылся в своем сундуке.       — Это должно принадлежать тебе, — Горшок протянул ему книгу.       — Это… — у Князя то ли в горле запершило, то ли слова встали поперек.       — Мне не стоило в тебе сомневаться. Да и в сказках твоих нет ничего худого.       Князь было дернулся, чтобы обнять атамана, но не решился. Горшок фыркнул и заграбастал того в медвежьи объятия.

***

      — Здравствуй, Княже.       Балу вскочил со скамьи — побитое лицо беглеца выбило его из колеи. Значило ли это, что остальные двое…       — Ну, как тебе жизнь вольная? — со злой насмешкой прервал мысли Балу атаман.       Князь молчал, только дышал часто-часто — в глазах его читался страх.       — Атаман вопрос задал тебе, — Шумный грубо толкнул его в спину.       Кажется, Князя подвела покалеченная нога — с размаху он упал к ногам Горшка и вдруг язык его развязался:       — Прошу, выслушай меня, я сам пришел, с повинной, — он смотрел на него снизу и казался непривычно кротким — Балу помнил его такую робость только попервой, отчего происходящее казалось сном.       — У тебя еще язык поворачивается, иезуит, просить меня о чем-то? — Горшок склонился над ним, свирепо сверкая глазами.       На удивление, взгляда Князь не отвел — он будто искал в атамане хоть тень прошлого расположения.       — Я не за себя прошу, прими пожалуйста обратно их, я что угодно сделаю, — он вцепился в атаманову штанину.       Горшок брезгливо выпростался и сделал шаг назад. Кивнул Рябчику и Шумному и те без лишних слов стянули мешки с оставшихся. Сердце Балу пропустило удар и вдруг зачастило, колотясь где-то в горле. Прямо на него смотрел Ягода — испуганный, с бегающими глазами; и Яша смаргивал накопившиеся слезы.       — Горшок, — отчаянно просипел Балу.       Тот только метнул в его сторону яростный взгляд, и Балу замолк.       — И что же ты, интересно, готов предложить? — ощерился Горшок.       — Я готов жизнь положить, служа тебе, — зачастил Князь, — мой меч…       — Твой меч больше никогда не окажется в твоих руках, — прошипел атаман, — мы не ополоумели, чтобы вручить предателю оружие. Если ты думал, что как прежде я позволю тебе прикрывать мою спину, ты ошибаешься. Да и в бою, кажется, ты сейчас ничего не стоишь, — Горшок с размаху пнул его по больной ноге.       Князь коротко взвыл, скрючиваясь на земле. У Балу внутри все сжалось, но он не лез — сейчас он может сделать только хуже.       — Но нам бы не помешал холуй, — смилостивился Горшок. — У парней дел по горло, поэтому конюшни давно загажены. Отхожие места рыть новые уже пора, — он говорил тихо и вкрадчиво, — да прачка бы не помешала. А еще сапоги мои давно не чищены, — он ткнул лежащего мыском в щеку. — Вот для этого ты сгодишься.       Князь попытался подняться, но Горшок наклонился, сгреб его отросшие волосы в кулак и снова ткнул лицом в свой сапог.       — Ты что это, не расслышал? Я сказал тебе, что у меня сапоги грязные.       Князь в упрямом неверии таращился перед собой. В повисшем молчании Балу слышал, как тот прерывисто дышит.       — Какой непонятливый, — Горшок резко выпрямился. — Ну-ка, пощекочите лезвием шею нашим гостям.       Шумный без лишних вопросов приставил кинжал к Яшиному горлу, а Рябчик замялся.       — Голова, это же брат твой, как-никак, — он держал дрожащего Ягоду за шиворот.       — Нет у меня брата, помер, — зло отозвался Горшок, — а это Иуда поганый. Делай, что говорю!       Рябчик нерешительно коснулся лезвием ножа шеи Ягоды. Тот тяжело сглотнул — сталь холодила острый кадык. Князь попытался рукавом исподнего коснуться горшковского сапога, но тот резво наступил ему на руку.       — Не прикидывайся, будто не понял, Княже, — обманчиво-ласковый тон казался таким чуждым. — Или может крики твоих друзей тебя воодушевят?       — Нет! — резко каркнул Князь. — Не трогай их, я все сделаю.       Повисла звенящая неприятная тишина — она залепляла уши и проникала в голову. Князь раскрыл рот и коротко коснулся языком сапога.       — Чуть усерднее, — Горшок склонил голову набок. — Ты же не хочешь, чтобы глотка твоих товарищей дала течь?       Яша отчаянно всхлипнул.       Князь смочил слюной запачканный язык и на пыльном сапоге появился блестящий влажный след. Только он хотел сплюнуть, как раздалось суровое.       — Глотай.       Князь усилием протолкнул слюну вниз по глотке, глаза его униженно блестели. Балу не выдержал, схватил Горшка за рукав и прерывисто зашептал на ухо:       — Голова, одумайся, это не ты, зачем? — голос его дрожал, а руки судорожно сжимались на товарищеском плече.       — Да чего ты, Балу, — он растянул губы в полубеззубой улыбке, — я просто покуражиться решил.       Он толкнул привставшего было Князя сапогом в грудь — тот завалился на спину, боясь пошевелиться.       — Прополощите наших гостей в ручье, уж больно они чумазые.