Разбойничий воевода

      Он ожидал чего угодно — проклятий, торжества, жестокого довольства свершившимся возмездием, но как только пленников выволокли из шатра, Горшок осел на скамью, словно из него выпустили весь воздух. Напряженное лицо вытянулось, и он усиленно затер руками щеки.       — Горшок?.. — неуверенно начал Балу.       Тот вскинул на него неуместно-равнодушные глаза с застывшим в них вопросом.       — Ты же не собираешься делать глупостей, верно? В конце концов, их можно выслушать, узнать, почему воротились. Я понимаю, что простить предательство — как самого себя предать, но я бы хотел узнать, что бы они сказали в свое оправдание, знаешь…       Горшок только остановил его коротким жестом — вскинул жесткую ладонь, отвел глаза.       — Сегодня мне уже не до разговоров. Пусть ждут до утра.       Балу замялся, не решаясь вслух спросить то, что последние несколько минут его тревожило.       — До утра это хорошо, но… ты же помнишь, ну… Яшки и Ягоды чум ты приказал сжечь, а Князев шатер разнес сам.       — И то верно. Ну, придется им спать на земле, в конце концов, не слышал, чтобы предателям оказывали особое гостеприимство.       — Ночами подмораживает, проснутся потом с озноблиными или лихорадкой, тебе это надо?       — Ты что предлагаешь, Балу? Особое спальное место выделить им? — кажется, он начинал вскипать.       — Я предлагаю, — спокойно начал Балу, — Яшу поселить к Пору и Ренегату, пускай за ним приглядывают, может, что выяснить смогут, все-таки он только с ними и якшался. Ягоду и Князя заберу к себе, у меня в землянке места хватит.       Горшок смотрел на него странно, будто пытался понять, что тот удумал. Но у Балу не было каких-то замыслов, он просто не хотел пороть горячку. И ему очень хотелось выяснить, что случилось такого, что сбежавшие от них товарищи вернулись спустя три года.       — Будь по-твоему. Позови Пора, я сам с ним поговорю, — Балу кивнул и двинулся в сторону выхода из атаманова шатра, — но, — повысил голос Горшок, снова обращая на себя внимание, — Князя я заберу себе. Будет спать на соломе возле моей постели, не хочу упускать его из виду.       Что-то тревожно зазмеилось у Балу в груди, но он кивнул, не подав виду, что обеспокоен этим решением, и ушел искать Поручика.       Лагерь продолжал гудеть, хотя время шло к отбою — на караул становились те, кому выпало сегодня охранять сон товарищей, костер уже едва тлел, не швыряя в иссиня-черное небо снопы искр. Пор ожидаемо нашелся в оружейной — будучи натурой абсолютно не любопытной, он буднично чистил оружие, что-то мыча себе под нос.       — Поручик, — окликнул его Балу, сильно наклоняясь, чтобы войти в хилую деревянную пристройку.       Тот отвлекся от точильного камня и тепло оглядел всклокоченную светлую макушку и на несколько секунд перенял беспокойство, которое плескалось в глазах Балу.       — Что стряслось?       — А ты не знаешь? — хмыкнул Балу.       — Слышал, кого-то схватили. Но выяснять не стал, если нужно будет — сами расскажете.       В Поручике подкупало это его вечное спокойствие и отсутствие праздного любопытства. Он был сродни хорошей ломовой лошади — делал все, что от него требовали, так еще и делал это хорошо и молча. Балу знал, что это было отнюдь не равнодушие — скорее странный мир с самим собой, которому завидовалось по-белому, но и Поручика можно было вывести их равновесия. И сейчас Балу придется сделать.       — Не схватили, они сами пришли. Вернулись Князь, Ягода и.. Яша.       Меч надсадно звякнул, выпав из ослабевших рук Поручика.       — Что с ними сейчас? Что голова приказал?.. — душевные терзания вмиг лишили его голоса, и он просипел последний вопрос и принялся прокашливаться.       — Пока ничего. Вроде буря пока миновала, их потащили отмываться в ручье. Я уговорил Горшка не оставлять их ночевать под открытым небом, поэтому он хочет попросить взять вас Яшку к себе. Только я пока тебе ничего не говорил, хорошо? Атаман попросил тебя зайти.       Поручик вскочил и оправил штаны, отряхнул их от мелкой пыли с точила. Они спешно вышли из оружейной и направились к шатру; по дороге Поручик пытался унять дрожь в руках.       — А Ягода и Князь где будут ночевать?       — Ягоду я беру к себе, а вот Князя Горшок собрался оставить у себя под боком. Сказал, мол, пускай спит у его постели.       В глазах Поручика Балу увидел тревожное недоумение, схожее с тем, что терзало сейчас его. Дойдя до шатра, он приподнял тяжелый полог, пропуская товарища вперед. Горшок все еще сидел на скамье, будто не сдвигался с места. Увидев их, он кивнул Поручику и, помешкав, обратился к Балу:       — Иди, проверь, что там наши гости, — он даже не старался скрыть, что отсылает его подальше, но Балу не обиделся на это странное ребяческое недоверие, только пожал плечами и, под смятенным взглядом Поручика, вышел.       Он шел, думая, стоит ли потом порасспросить Пора о сказанном ему атаманом с глазу на глаз? В конце концов, иногда он переживал за Горшка, будто тот все еще был вспыльчивым юнцом, которому часто доставалось от тогдашнего головы за глупые проступки. Балу порой просто хотелось знать, что у того на уме, не чтобы отговорить его от задуманного, а, чтобы попробовать защитить от последствий свершаемого — отговаривать Горшка всегда было делом гиблым.       Балу вытащил из-за пазухи шапку и нахлобучил ее на голову — уши начинало подмораживать. Горшок явно нарочно отправил бедовую троицу под конвоем к ручью, ведь холод противно пощипывал, несмотря на середину весны; вряд ли его действительно так беспокоила опрятность их вида. Зная, куда поведут пленников, он направился туда короткой дорогой — небольшая запруда, которую соорудили для купания, была недалеко от его землянки. Приближаясь, он уже слышал шум течения и утробный гогот Шумного.       Обогнув взгорок, Балу наконец увидел товарищей, которые, закатав штаны и засучив рукава рубах и кафтанов, обступили Яшку, Ягоду и висевшего у них на плечах Князя — ему было явно больно ступать по галечному дну запруды. Все трое были мокрые, опрозрачневшее исподнее липло к их телам; влажные черные волосы Ягоды облепили тому лицо, и обиженно-потерянные глаза, проглядывавшие сквозь пряди-сосульки, делали его похожим на дикого зверька. Шумный зачерпнул двумя руками пригоршню воды и плеснул на Яшу.       — Мы не собираемся тут до полуночи вас караулить, намывайтесь уже быстрее, свиньи, — парни вокруг загоготали.       Кто-то швырнул парням тряпицу — та влажно шлепнулась на воду, но Ягода изловчился и схватил за самый край. Сполоснув ее, он скоро вытер лицо, дрожа, стянул через голову мокрую нижнюю рубаху и смыл дорожную пыль и налипшую грязь. Яша пока ссадил изнурившегося Князя на валун посреди запруды и дернулся было помочь ему снять одежду, но тот остановил его взглядом и нервно мотнул головой. Он с трудом снял сорочку и, не дожидаясь помощи, отерся ею. Балу уже подошел достаточно близко, чтобы увидеть черные в желтизну синяки на его теле — где так успели разукрасить возвращенца Князя ему еще предстояло выяснить. А пока стоило уже прервать эти водные процедуры, пока они не застудились.       — Заканчиваем, возвращаемся в лагерь, — громко и твердо означил свое появление у запруды Балу.       Шумный недовольно оглянулся на него.       — Атаманом было сказано, чтоб как следует их прополоскали, как видишь — мы все еще заняты делом, — он пожал плечами, переводя насмешливый взгляд на Яшу, которого колотило от холода, но он пытался оттереть всю грязь с тела многострадальной тряпкой.       — Купаний на сегодня достаточно.       В ответ на готовящееся возражение со стороны Рябчика он только тяжело взглянул на того — и он сразу замолк.       — Выбираемся, дамочки. Пора возвращаться, — Шумный вышел из запруды и стоял на берегу, раскатывая штанины.       Остальные тоже выбирались, втискивались в оставленные у кромки воды сапоги. Никто и не думал помочь вылезти мокрым насквозь парням — теперь, когда их измочили ледяной речной водой, Ягода и Яшка с бóльшим трудом придерживали тяжело ступающего Князя. Тот держался стойко, хотя ему тоже было холодно — Балу это видел по едва подрагивающим плечам. Нижние рубахи Ягода тащил в руках, Яха свою так и не снял.       Балу остановил всю процессию, когда они добрались до его землянки.       — Идите все на ночлег, дальше я сам.       — Но атаман сказал…       — Он поручил мне привести их в шатер, поэтому идите на ночлег, — с нажимом повторил Балу.       На деле, Горшок конечно ничего такого не говорил. Но он и не требовал, чтобы их вели обратно под этим же конвоем. В конце концов, они добровольно вернулись в лагерь и весь этот цирк с мешками на головах был ни к месту — форменное издевательство, да и только.       Ворча, парни ушли к кострищу. Троица мялась у порога.       — Чего встали? — Балу выглянул из землянки. — Заходите, найдем что вам надеть.       Внутри тлел последний огарок и Балу быстро подпалил еще несколько свечей от трескучего фитилька. Он швырнул Яшке, что стоял ближе остальных, ветошь.       — Оботритесь насухо.       Дрожь в голосе Балу старался скрыть — он наконец остался наедине с беглецами. Вопросами их мучать не хотелось, подспудная, погребенная под сотней попыток забыть, обида снова царапала горло. Но ему не хотелось возмездия — хотелось только понять, почему так вышло. Но он не мог выдавить из себя ничего, кроме сухих фраз.       — Снимайте все, надо будет развесить у костра, иначе не высохнет.       Прислонившись к холодной стене, Князь пытался стянуть налипшие мокрые исподние штаны. На одной ноге он не мог устоять, поэтому тяжело возился со своим тряпьем, не в силах даже раздеться. Балу быстрым широким шагом оказался возле него и, закинув его руку себе на плечо, помог дойти до постели. Князь садиться не решался.       — Я весь мокрый, Балу. Потом постель будет волглая, — он поднял на него запавшие глаза.       — Переживу. Садись, — настойчиво увещевал его Балу.       Князь опустился на самый край и снова принялся стягивать белье. Яша и Ягода стояли уже обнаженные, но даже не порывались ему помогать — Балу помнил, что Князь никогда не признавал собственной слабости и не позволял себе отлеживаться после ранений. И вот сейчас он пытался как ни в чем не бывало обслужить самого себя, не давая возможности окружающим уличить его хоть в какой-то слабости.       Балу подошел к деревянному сундуку в углу где хранилась вся до поры, до времени бесхозная одежда, поднял тяжелую крышку и придирчиво оглядел содержимое; порылся, вытащил и перекинул через плечо чистое исподнее, потом выудил две пары холщовых штанов и суконные порты — в штанах Яша бы утонул. Он кинул ворох одежды стоящему ближе всех Ягоде и принялся искать рубахи — они шли в расход гораздо чаще остального, ведь товарищей не заботила сохранность тряпья. Он украдкой оглядывался на Князя — его правая щиколотка была вся лиловая в черноту, синяк полз вверх, доходя почти до самого колена. Заметив этот изучающий взгляд, Князь, через силу, но очень скоро натянул исподнее и завозился со штанами — синяк скрылся от внимательного взгляда Балу. Яша уже успел отереться и влезть в даденую одежду. Его голые щиколотки трогательно белели в желтоватом свете свечей.       — Вы пришли без обуви? — растерянно вспомнил Балу, что все это время — и в шатре, и у реки — они были босые.       — Пришли в обуви, — замялся Яшка.       — Мы и одетые при-ри-шли, — откликнулся Ягода, завязав штаны.       — А как так вышло, что вас затащили в шатер полуголых?       — С нас все сняли, когда обыскивали.       — И куда дели? — Балу со странной тревогой оглядывал бывших товарищей.       — Сожгли, — подал голос Князь.       Он все ещё возился со штанами. Странное внутреннее смятение одолело Балу, но он не подал виду.       — Я дам вам сапоги, но их только с онучами — иначе ноги сотрете в кровь.       Рубахи-таки нашлись, но все были велики — если на Ягоде и Князе они не слишком висели, то Яша в своей тонул. Но иного выбора не было, и он усердно закатывал рукава.       — Вот, подпоясайся, чтобы не болталась слишком, — Балу кинул ему выцветший кушак.       Он оглядел их с ног до головы — чуть нелепые, но такие привычные сердцу. Будто и не уходили из становища на вольные хлеба, только вот лица изменившиеся и тяжелый взгляд выдавали их с потрохами и не позволяли Балу окунуться в спасительную фантазию.       — Ягода, оставайся здесь. Остальных мне поручили отвести к атаману, — Балу дождался, когда они, наконец, обуются.       — По-очему без меня? — тревожно откликнулся из своего угла Ягода.       — Приказ Горшка.       «Твоего брата» — осталось невысказанным в воздухе.       Князь тяжело поднимается с постели Балу, Яша собирает мокрые вещи, чтобы развесить у костра. Балу хочется побыстрее разделаться со всей этой неразберихой, поэтому он подходит к Князю и перекидывает его руку себе через шею — тот слабо сопротивляется, но позволяет помочь. Сам, видать, понимает, что своим ходом будет идти до шатра, останавливаясь каждые три шага.       На только открывшего рот Ягоду, видимо, чтобы снова возразить, Князь зыркает и поджимает губы — молчи, мол, сами разберемся. Они выходят из землянки и в безмолвии проходят свой путь до атамана; Балу видит, как поглядывают на их странную процессию остальные товарищи — кто с презрением, кто с жалостью; взгляды тех, кто пришел к ним после того, как троица сбежала, сочатся непониманием. Видать, остальные уже успели нарассказать им баек про предателей. Однако, сам Балу так до конца и не может распознать те чувства, которые он испытывает к вернувшимся товарищам. Что-то странно-тревожное снедало его изнутри и заставляло волосы на загривке шевелиться.       Он мельком оглядывается на понуро плетущегося рядом Яшу — тот не смеет поднимать глаза на бывших товарищей, Князь же идет, не опуская головы, но взгляд его, устремленный вперед, словно не останавливается на одной точке, будто просто плывет по всему и всем, что возникает на пути, не цепляясь. Балу бы очень хотелось знать, что побудило их вернуться, но еще больше — что заставило их тогда уйти.       Поручик сидит рядом с Горшком, в тяжелом молчании разглядывая собственные ботинки. Он резко подрывается, заслышав шорох поднимаемого полога и смотрит на Яшу, как на ожившего мертвеца, потом в неверии скользит взглядом по лицу Князя, словно утверждаясь в понимании реальности происходящего. Он смотрит на Горшка, пока тот равнодушно осматривает пришедших.       — Я смотрю, Балу не поскупился на то, чтобы одеть вас, предателей, — в голосе его усталость и едва заметное раздражение, последнее — специально для Балу.       — Не ходить же им босыми и голыми, в самом деле, голова, — Балу как можно равнодушнее пожимает плечами, подталкивая впереди стоящего Яшу и помогая Князю пройти поближе к скамье.       Он не знает, как отреагирует Горшок на то, что он посадит Князя туда, где до этого сидел Пор, но сил уже тащить на себе возвращенца нет — будь что будет. Яша робко теснится к товарищу, стараясь будто сделаться невидимым. Поручик делает несколько шагов к ним и кладет сухую мозолистую ладонь Яше на плечо.       — Ночуешь у нас с Ренегатом.       — И чтобы парни никаких нареканий в твою сторону мне не выдали, иначе будешь спать на голой земле. И даже не у костра, — голос Горшка звенит кованной сталью.       Яша только спешно кивает.       — Поднимаешься с рассветом и идешь чистить конюшни, понял меня? Вот с ним, — Горшок, вздернув подбородок, кивает на Князя, — и третьего с собой прихватите. Чтобы к полудню все дерьмо выволокли, коней вычесали и в порядок сбрую всю привели, ясно? Чего молчишь, отвечай, если понял!       — Да, атаман, все сделаем, — Яша не поднимает глаз.       — Ну, мы пойдем, голова? — спокойно откликается Поручик.       Недовольным взглядом Горшок окидывает Яшу, потом как-то долго и странно смотрит на Поручика.       — Идите.       Парни выходят из шатра и напряжение нарастает, будто искрит под куполом и треплет тяжелые стены.       — Ты остаешься здесь, понял меня? Не хватало, чтобы ты еще без присмотра шлялся по моему лагерю. Спать будешь там, — Горшок кивает на набросанный ворох соломы поодаль от его постели.       Князь смотрит исподлобья, тяжело, но смиренно.       — А Ягода? — тихо спрашивает он, не отводя взгляда от атамана.       «Он знает» — думает Балу.       «Просто хочет удостовериться, что Ягода останется у меня, а не будет мерзнуть на голой земле».       — Его Балу приютит. Он душа добрая, — Горшок подходит к Князю вплотную, глядит на него, не мигая.       Князь будто расслабляется, понимая, что товарищей не оставили на произвол. Собственная судьба его будто не заботит вовсе, он так и не отреагировал на новость о том, что будет спать почти под боком у атамана, который будто сдерживается из последних сил, чтобы не вспороть его брюхо.       — Голова, насчет завтра, — начинает Балу как можно спокойнее, — может, Князю немного отлежаться? Он еле ходит. Хочешь, я могу с парнями пойти в конюшни?..       Князь только начинает протестующе что-то высказывать, мол, нормально он ходит, как Балу понимает, что ставил на благоразумие своего атамана и проиграл.       — Одел, обул, теперь будешь ходить, сопли его подтирать? Он сам решил вернуться, зная, что тут его с хлебом-солью ждать не будут! Пускай скажут спасибо, что я не приказал их высечь в качестве приветствия, но мы еще поговорим об этом их возвращении, пускай не думают, что я окончательно принял их обратно. Ни дня, слышишь, ни дня эти трое не проведут в становище праздно! — под конец Горшок переходит на рык, зло окидывая взглядом потемневших глаз и Балу, и Князя.       Балу потупил взор, стараясь подобрать слова так, чтобы не вывести атамана на новый виток гнева.       — Прости, голова, я просто хотел, чтобы от них было больше пользы. Хромой он вряд ли будет расторопнее, — он говорит тихо и отрывисто, не глядя на Горшка.       — А здесь уже моего интереса нет, хромой он будет драить конюшни или не хромой, пускай его заботит то, что, если они не выполнят приказанного, наказание последует в любом случае.       Голос его становится тяжелый, такому атаману Балу еще ни разу не смел возражать. Печалит его только, что таким Горшок стал после побега троицы из становища. Справедливо ли, что именно они теперь в полной мере ощутят на себе испоганившийся характер атамана? Об этом даже не хочется думать. Он смотрит на Князя, который отрешенно глядит, как слабый свет от затухающего костра играет тенями, скользящими из-под полога. Балу бы очень хотелось знать, о чем он сейчас думает, но вряд ли ему удастся поговорить с ним с глазу на глаз — Горшок поглядывает на товарища с разочарованием и раздражением, будто ему хотелось, чтобы Балу разделил его гнев возмездия, но тот оказался излишне мягкотелым.       — Завтра нужно разведать новую тропу, — уже спокойнее выдает Горшок. — Возьмешь с собой Рене и Пора, выехать нужно будет затемно. Зарисуешь кратчайший путь к тропе, проследите за тем, часто ли там кто бывает. Возвратитесь после обеда, ясно?       Черт. Он отсылает их специально, чтобы они не смогли защитить этих троих в случае атамановой немилости. Но Балу понимает — стоит ему сейчас начать перечить и будет еще хуже.       — Как скажешь, голова. Сделаем.       — Вот и славно. Иди спать, я поручу дозорным разбудить вас.       Украдкой, Балу бросает взгляд на Князя: в глазах у того плохо скрываемое беспокойство, но странная твердость и смирение, которые перекрывают это, дают надежду на благой исход завтрашнего дня. Он прощается с атаманом, коротко кивает Князю и выходит. Любопытством товарищи никогда не отличались — большинство уже отправилось на боковую, стоящие на часах переговариваются на вышках и пыхтят трубками. У слабо горящего костра сидят несколько вечно полуночничающих парней — среди них Рябчик и что-то выстругивающий из деревяшки Ренегат. Он подходит к нему и садится рядом — тот только вскидывает темные глаза на Балу и снова возвращается к своему занятию.       — Что расскажешь?       — Да ничего хорошего, Рене. Завтра нас до рассвета отправляют на разведку к той новой тропе, что на запад от лесной развилки.       — Видимо, не просто так нас и не просто так завтра, — глубокомысленно отвечает тот.       — Правильно все, брат. Яшку, Ягоду и Князя отправят чистить конюшни, а за невыполнение Горшок посулил их высечь.       — До какого времени срок дал?       — До полудня.       Ренегат поскреб короткую бородку.       — В целом, задача выполнимая, если бы, конечно, Княже на своих двоих без посторонней помощи держался. Голова же понимает, что тот будет через раз в лошадиное дерьмо нырять в нынешнем состоянии?       — Реник, — Балу понизил голос, чтобы остальные у костра не слышали их, — у него правая нога в щиколотке и выше — сплошной синяк. Я попытался уговорить Горшка дать ему время, но голова взбеленился.       — Зря ты так сразу, он же толком еще ото всего этого возвращения не отошел. Слышал, он приставил к шее брата нож, там в шатре, — Ренегат вскинул брови.       — Ну, не сам, но да. Приказал, чтобы припугнуть Князя.       — Да, дела, — послышался тихий вздох.       — Что делать будем?       — А что мы можем, Балу? Если мы встанем поперек, нас тоже запишут в предатели, у Горшка голова горячая. Пускай они не сделали никакого зла ему, кроме того, что самовольно ушли из становища, оставить их мы не можем тоже, знамо дело. Сейчас так сразу ничего не придумаешь, давай до утра помозгуем, что да как. Пор тоже подсобит, может и дойдем до чего.       Нервно закивавший Балу неотрывно смотрел, как, не переставая говорить, Реник стругал брусочек, как вилась из-под ножа кудрями деревянная стружка. Он осмотрелся вокруг и заметил на ополовиненных тарелях несколько ломтей хлеба и кусок остывшего мяса и подумал — а успел ли кто-то из них поесть? Ренегат, проследив взгляд Балу, коротко бросил:       — Яшу Порчик накормил.       — Я тогда Ягоде отнесу поесть. Только вот Горшок Княже вряд ли чем угостит.       — Ну, с этим мы уже разбираться будем завтра. Иди спать, у нас тоже день не из легких предстоит.       Захватив съестное, Балу словно в тумане добрел до своей землянки. Завтра нужно обязательно сделать так, чтобы их отправили чистить клятые конюшни не на голодный желудок, только как это сделать, чтобы не разгневать атамана — непонятно.       Ягода ожидаемо не спал, сидел на полу у входа и сразу же подорвался, как Балу распахнул нехитрую дверцу.       — Поешь, — Балу сразу протянул ему хлеб и мясо.       Нервно вцепившись в тарель, Ягода, не глядя на содержимое, и выпалил:       — Что с Я-яшей и Князем?       — А что с ними? — Балу устало стягивал с себя старый армяк.       — Не издевайся надо мною, Балу! — вдруг высоко вскрикнул Ягода. — Я провинился, я понимаю, но пожалуйста, не изводи меня, мне нужно знать, что с…       — Хорошо все с ними, отправились на ночлег, не голоси! —он вскинул раздраженный взгляд на растревоженного Ягоду. — Поешь, пожалуйста, нам нужно поговорить.       Тот продолжал стоять, неверяще глядя на Балу.       — Я сказал сядь. Поешь. Мы должны кое-что обсудить, — он твердо и с расстановкой произнес еще раз свою просьбу, неотрывно глядя Ягоде в глаза.       Бывшие когда-то такими родными глаза, почти как у брата, только с трогательным изломом вечного сомнения в бровях. Ягода огляделся, пытаясь понять, куда же ему будет дозволено сесть.       — Закрой сундук, садись на крышку, — Балу кивнул в угол.       Голод Ягоды, который тщетно старался есть спокойно, выдавало то, что он глотал, почти не жуя. Он тяжело дышал, уминая слегка зачерствевший хлеб и порой порывался вытереть жирные от мяса пальцы о штаны, словно ребенок, но каждый раз одергивал себя. Балу эта возня казалась неуместно трогательной, но он продолжал держать лицо, зная, что им предстоит долгий разговор. Когда, наконец, Ягода разделался с последними кусками, Балу забрал у него из рук тарель и поставил на грубо сколоченный деревянный стол у входа — Ягода лишь тоскливо проследил за нею, понимая, что его ожидают расспросы.       — Что у Княже с ногой? — строго спросил Балу.       — Ушиб. Сильный ушиб, ему уже два дня. В первый день вообще худо было.       — Откуда?       Ягода замолчал.       — Ягода, — не выдержав, он мягко окликнул его, — скажи, откуда у него ушиб на ноге и синяки по всему телу? Мне нужно знать, что заставило вас вернуться, ты же понимаешь, что твой брат не умеет спокойно выслушивать и принимать сказанное, позволь помочь вам.       Замявшись, Ягода вздохнул и поднял глаза на Балу.       — Единственное, что я могу тебе сказать, это то, что так Князь не выдал, где находится становище. Это становище.       Балу нахмурился и заморгал часто-часто. Тут все гораздо запутаннее, чем он предполагал.       — Погоди, вас кто-то пленил? До возвращения?       Упрямо молчащий Ягода зыркнул на Балу.       «Я же сказал, это все, что я могу сказать» — читалось в его глазах.       — Княже запретил тебе говорить? — продолжил выспрашивать Балу, понимая, что услышит в ответ все то же молчание.       — Ладно. Тогда скажи, вещи ваши пожгли, а что-то еще с собой было у вас? Торба с пожитками, не пустые же вы вернулись.       — Была одна сума, да ее Шумный куда-то уволок. Видимо, брату отдать. Но в ней так, мелочь всякая была. Яшин ножик, из моего свирель только, да Князя кни…       — Почему вы ушли тогда от нас? — резко прервал его Балу.       Вопрос этот просочился поневоле, он не мог уже дольше держать его в себе. Он жег ему глотку и драл душу в клочья, каждый раз находя в голове все более и более тяжелые ответы. Ему только казалось, что на третью весну после их побега терзания стали хоть чуточку тише и вот вернувшиеся открыли эту рану по новой, выпуская черную от гноя кровь.       — Мы… Балу… — просипел Ягода, поднимая на него глаза.       — Хотя, знаешь, не нужно. Сначала я хочу знать, почему вы вернулись, сейчас это важнее, — его голос грубеет, он твердым шагом идет тушить свечи в дальнем углу землянки. — Надеюсь, что ты скоро поймешь, как сильно изменился твой брат за время вашего отсутствия и что я не желаю зла ни тебе, ни Яше. Ни Князю.       Между сжатыми пальцами фитильки едва обжигая, гаснут. Остается только одна свеча у постели.       — Завтра атаман приказал вычистить вам конюшни. Встанете с рассветом и времени у вас до полудня, только вот что меня, что Поручика с Рене он отослал — знает, что мы слишком уж к вам привязаны. Я не знаю, что он удумал, — не переставая говорить, Балу стащил со своей постели одну мешковину, набитую конским волосом, — но лучше бы вам управиться, потому что…       Он обессилено садится на лежащий на полу подстил.       — Потому что я не хочу, чтобы с вами что-то случилось, — он роняет лицо в ладони.       Ягода подрывается к нему, падает рядом на колени.       — Я правда хотел бы тебе все рассказать, но честно, не могу, Балу. А завтра мы постараемся закончить вовремя, мы с Яшей осилим все это, обещаю! — он цепляется ему в руки, но, осекаясь, тут же отпускает.       Балу поднимает уставший взгляд.       — Ложись спать. Завтра тяжелый день и у меня, и у тебя.       К удивлению Ягоды, он не поднимается на постель, а мостится там же, куда сел — на стянутую на пол мешковину. Тянет с изголовья шерстяное одеяло и зарывается в него с головой.       — Балу?..       — Ложись на постель, мне и так хорошо.       Послушно Ягода забирается на постель, но Балу знает — он придет к нему среди ночи и приткнется под бок. Так странно, что даже три года разлуки не смогли изменить в нем этой привычки.       Князь спит беспокойно, хоть и провалился в сон почти сразу, как лег. Укутанный в суконное полотнище, он оставил снаружи только лицо, беспокойно жмурящееся от чего-то, что виделось только ему. Горшок сам не понимал, какого черта ему вдруг приспичило оставить Князя в своем шатре — вряд ли троица заделалась в лазутчики, да и если бы ему захотелось оставить их под надзором, следовало бы загнать их хоть в оружейную и поставить дозорного следить. А тут вон как обернулось.       Гнев горячо перекатывается в грудине напополам с тоской — и дня не было, чтобы он не вспоминал Князя, так ловко уведшего из его лагеря Яшу и его, Горшка, брата. Он все еще помнит оставленную записку с корявым «не осуди», «идем искать себя» и «ждут новые дороги» — порвав ее в клочья, он объявил, что сбежавшим надоело делить хлеб и барыши с товарищами и они решили уйти на вольные хлеба. Горшок заскрипел зубами с досады — за несколько месяцев до побега Князь начал искушать его мыслью о смене становища, о новых горизонтах и неизведанных землях. Не сиделось ему на месте, только вот Горшок привык к лагерю, ставшему домом, к знакомым трактам и изученным тропам. Тогда Князь сменил тактику и попросил дозволения уйти ему с отрядом в разведку на несколько недель, чтобы подыскать места пожирнее для набегов, на что Горшок снова дал ему отказ — он не позволял товарищам уходить далеко. Дружинники и царская стража с завидным упорством прочесывала леса и подлески и вешала нерадивых разбойников, он об этом знал. Тем более, что их привычные вылазки давали им и хлеб, и мясо, поэтому он не разделял стремления уходить в неизвестность. А вот Князя эта мысль не оставила, еще и двух других товарищей заразила, словно чума. Горшок злился, ведь они и без этого осваивали новые тракты, искали укромные тропы, но все ближе к лагерю. Вот и завтра он отправляет своих осмотреть дорогу, которую проложили меж двумя городками — ее следовало занять первыми, чтобы остальные банды и не думали позариться на свежее местечко. Неужели ему не хватало таких открытий, неужели нужно было идти куда-то к черту на рога, чтобы нажить себе неприятностей…       Первые несколько месяцев он ужасно страшился новости о том, что их найдут повешенными где-то на дорогах, где частенько устраивали казни местные. Потом беспокойство сменилось тупым гневом не упрямство и безрассудность, которые вели этих дураков к неизведанному. Ему частенько доносили, что брата и товарищей видели то в одном лагере, где те подыскивали себе работенку, то в дальних деревнях, куда они ходили совсем не часто. Сначала он порывался найти их и силой вернуть обратно, но позже бросил эту затею, понимая, что этой бесполезной погоней только изматывает товарищей. И вот теперь они вернулись — побитые, униженные и смиренные — но он не смог полностью насладиться этим зрелищем, в груди все равно противно свербело то, что он ждал их возвращения. Ждал изо дня в день, выслушивая рапорты дозорных и порой от скуки сам вставая на часы. Ждал, просыпаясь поутру и ложась после долгого дня и вот теперь он не понимал, что же ему делать с этими возвращенцами. Одно он понимал ясно — на их примере он покажет остальным, чем может закончится непослушание.       Что перечить атаману в его лагере — дело гиблое.