Я с тобой

"Вдыхай

Цветущих яблонь май

И уходи за край

Сквозь солнца ярость"

- Как думаешь, они знают, что мы живы? - Думаю, они на это очень рассчитывают. Такой вопрос - это не уловка, конечно же, они оба только и думают об этом, все их мысли тут стали похожи, но Чэна не отвлечь от насущной проблемы, хоть он и знает, Рыжий не делает ничего намеренно. - Тебе нужны силы. Слышишь? Поэтому, ты должен есть, - мягко уговаривает Чэн, не зная, что в точности повторяет ситуацию, происходившую некоторое время назад с его самыми близкими людьми. Рыжий не отвечает, продолжая глядеть на пиалку с едой с выражением легкого отвращения. - Мы скоро уйдем отсюда. Обязательно, Шань. На самом деле, не сосчитать, сколько раз это было произнесено. Реакции все так же не следует никакой, однако Чэн надеется, что слова его звучат убедительно и веско, дают хоть небольшую надежду. Но он не за столом переговоров и, вероятно, больше никогда там не окажется, так что его внешнее спокойствие больше не внушает доверия - и кому? Школьнику, что раньше только услышав краем уха любые речи господина Хэ обмирал бы от его голоса, скрытой в нем угрозы. Вот только нынешний Хэ не решает и не может больше ничего, единственное его настоящее достижение - это отметки прожитых взаперти дней, процарапанные на побелке. Возможно Гуаньшань думает иначе, но Чэн не машина без эмоций и не психопат с их имитацией, он на самом деле не сомневается, что заточение их скоро закончится. Уверенность и спокойствие его почти непоколебимы, разве что омрачены нахождением в ограниченном пространстве. Дело в том, что он настолько уверен в своем помощнике, в этом чертовом куске льда, что если тот жив, то сделает все обещанное. Исполнит все клятвы на крови, что течет в венах его скрытого народа, белой и сладкой как эспарцетовый мед. А значит, нужно просто набраться терпения, чтобы выйти отсюда в ясном уме, когда придет время. И если в себе сомнений не было, он мог замереть и замедлиться до предела, почти как монахи, ушедшие в глубокую медитацию, то в рыжем мальчишке сомнения были. Чен поглядывает на соседнюю кровать, где тот сидит не шевелясь с момента, как проснулся. Последнее время его состояние все чаще вызывает беспокойство, и приходится вспоминать свои полузабытые с Тянева детства навыки ясельного массовика затейника, которым, к слову, он никогда не был, но приходилось изощряться и выкручиваться. - Не хочешь размяться? Рыжий качает головой. Чэн пробует снова: - Научить тебя играть в покер? Взгляд, устремленный до этого куда-то мимо, медленно возвращается к Хэ, Гуаньшань долго молчит. Чэн терпеливо ждет ответа не отводя глаз и, черт возьми, стараясь выглядеть в этот момент как можно доброжелательнее. Что-что, а прямо противоположное ему удавалось всю жизнь значительно проще. Но пацан с самого начала не боялся его и беспрекословно доверял, поэтому быть с ним мягким не составляет никакого труда. - У нас нет карт, вообще-то, - тускло звучит наконец. - Ну, подумаешь, какой пустяк, - Чэн слегка улыбается, радуясь крошечному отклику. - Зато есть воображение. - Нет, - тихо отказывается Рыжий, подтягивает ноги на постель, отворачивается, теряя интерес к взаимодействию. - Не хочу. Я устал. - Ладно, - меланхоличная перламутровая рыбина срывается с его крючка без наживки, держать улыбку становится сложнее. - Мы попробуем позже. Но оставить ситуацию такой, какая она есть, он просто не может - у Чэна имеется импульсивный, как никогда, план, хоть и шитый белыми нитками. Впоследствии ему нужно будет предоставить этот упрямый рыжий организм без признаков истощения своему младшему брату, с него спросят с пристрастием лично. Так что, рискнуть он обязан. - Хочешь, займемся чем-то другим? - Чем? - глухо звучит в подушку. - Потанцуем, к примеру. Рыжая башка недоуменно поворачивается обратно. Есть контакт. - Иди-ка сюда, - не дожидаясь ответа, Чэн протягивает руку и, мягко взяв за локоть, одним движением тянет пацана на себя, поднимая с насиженного места. Тот не сопротивляется, не упирается, только успевает переступить с одной ноги на другую, делает шаг и по инерции сразу утыкается в Чэнову грудь лицом, а прижавшись, замирает. Чэн без раздумий обнимает чужие окаменевшие плечи, и тот сию секунду обхватывает в ответ, сгребая в кулаки футболку на его спине... Прежняя Чэнова одежда - сшитый на заказ костюм и черная сорочка лежат свернутыми на одной из полок стеллажа за неимением шкафа и вешалок. Теперь он одет во что пришлось под стать молодежи в единственном лице, которое имеет счастье видеть. И это чистая правда. Видеть Рыжего - счастье. Чэн немного отстраняет его от себя, чтобы поднять упрямую голову, аккуратно придержав подбородок, и заглянуть, не блестят ли слезы, погладить чуть заострившиеся скулы и ловящие электрический свет рыжие волосы. Провести по голове и загривку, опуская ладонь чуть ниже, ощущая, как кожа с едва заметными веснушками берется мурашками. Глядя на него Чэн понимает, как все-таки много внутри нерастраченной любви. Так много, что темнеет в глазах, ломит виски, не умещается в груди. Но, скорее всего, это просто симптомы длительного нахождения без солнца и свежего воздуха. Мальчишка в его руках как часть всего того, что осталось снаружи, всего вольного и далекого, пахнет солнцем. Солнцем в самый сухой сезон, нагретым им песком, грейпфрутовым мылом. И Чэн не считает нужным противостоять соблазну почувствовать этот чистый запах сильнее. Он медленно склоняется, коснувшись щекой чужой теплой щеки, прикрыв веки - только прикрыв - ему важно видеть каждую мельчайшую деталь, тихо произносит: - Просто шагай. - Что? - сбитый столку, Рыжий тоже шепчет, взгляд его мечется. Кажется, ожидал он чего-то другого, чем бы оно ни было. - Повторяй за мной. Шаг влево, шаг вправо, - дает краткую инструкцию Чэн, чтобы не пугать излишней серьезностью и так подтупливающего пацана. - Я не умею танцевать, - нахмуриваясь, зачем-то оправдывается Гуаньшань. Даже не замечает, что они просто стоят обнявшись, практически не шевелясь в узком пространстве между стеной и кроватями, служащем им и улицей, и парком, и тренажерным залом. - Это просто, - продолжает Чэн не размыкая рук. - Один шаг сюда, второй обратно, давай, - простые покачивания из стороны в сторону похожи на убаюкивание, возвращают в трансовое полусонное состояние далеко в детстве. Напряжение тает с трудом, но Рыжий переминается уже чуть более расслабленно, не так неловко, словно ветеран с деревянной ногой. Чэна веселит мысль, что кого-то легко напугать таким действием как танец, даже в их незавидной ситуации. Будто ожидалось, что он тут сейчас зажжет буги, покажет мастер-класс. Рыжий скорее чувствует, чем замечает улыбку: - Что-то не так? - спрашивает в его ключицу под воротом черной футболки. - Все хорошо... - все и правда на порядок лучше, вот так, перешагивая из стороны в сторону в медитативном ритме. Рыжий переводит дыхание, осознавая, что никакие танцевальные уроки с пристрастием и унижением ему не грозят, окончательно успокаивается, а руки, устав судорожно цепляться за спину Хэ, оборачиваются вокруг его талии. Их долгое сегодня, официально зовущееся "завтра", что начнется после полуночи, станет днем, когда Чэн поймет, что им недолго осталось. Только вот в каком ключе, пока не ясно. Ведь в привычной посылке, помимо привычных же вещей, он обнаружит свои сигареты. Те, что курил прежде. Долго будет стоять над не разобранной сумкой, крутя в руках пачку. Что это, если не знак? Да, вот так и становятся примитивным обществом, начинают видеть во всем знаки и верить в приметы, вскользь подумается Хэ, пока он будет решать достать сигарету или нет. Все-таки он не курил с того самого дня, как они оказались тут, так стоит ли начинать снова? Незаметно для себя содрав тонкую пленку с пачки и вдохнув знакомый запах сухого табака, он гонит прочь чувство надежды. Оно горячее, тревожное, кружащее голову. Ему оно не нужно, ведь он знает человека, что является ее воплощением. Верить в него не надо, он не дразнит и не заигрывает с ожиданием, просто делает, что необходимо, отвечая всем требованиям, сохраняя твое спокойствие, время, нервы. Сохраняя тебя в живых. Перекладывая сигарету с одной стороны рта на другую вспомнит, что зажигалки-то у него нет, нет ее и в пакете с их простым ужином. А это значит, придется смириться с фактом привета от судьбы. Но все это будет так нескоро, потому что сейчас каждое мгновение, которое они ненавидели и торопили, тянется в десять раз медленнее, чем они привыкли, и хотелось бы еще дольше. Тело в спокойных объятиях внезапно затапливает жаром. Так явственно, будто превращаясь в горящую свечу. Чэн с удивлением опускает взгляд, намереваясь узнать, что же успело произойти за ту минуту, пока он задумался и отвлекся. Сталкиваясь с пристальным взглядом прозрачных карих глаз он, кажется, как никогда понимает своего младшего брата в его выборе. Кажется, произносит это вслух. От порыва, с каким Гуаньшань резко подается вперед, хватаясь за плечи, и прижимается губами к губам, Чэн едва удерживает равновесие и пацана в своих руках, чтобы не опрокинуться назад. - Ты немного обознался, - чуть помедлив, он мягко отстраняется. - Я не Тянь. - Я знаю, - отрывисто кивает Рыжий. - Еще не настолько рехнулся, чтобы спутать вас. - Тогда зачем? - Ты смотришь на меня, будто я что-то хрупкое. Будто меня нужно спасать. Чэн касается большим пальцем яркого лихорадочного румянца на чужой щеке осторожно, почти невесомо: - Иронично.. Но разве нет? - с горечью спрашивает он едва слышно. - Еще затем, что ты смотришь так, будто я сейчас исчезну, - звучит почти зло. - А я, блять, не хочу исчезать! - Ты не исчезаешь, Шань. - Хочу знать, что я не умер тогда, не остался там во взрыве! - Мы с тобой живы. Но твердая фраза, такая однозначная и должная быть убедительной, будто бы не имеет нужного веса сейчас, тает в чужом отчаянии. - И я заебался притворяться, что мне всё равно, - прямой взгляд, пальцы сжимают плечи до боли, но никто не двигается первым, до тех пор пока Чэн не позволяет себе ненадолго ослабить контроль, не позволяет себе на мгновение не быть старшим, ответственным, правильным. На этот раз Гуаньшань не бросается - подается навстречу, когда Хэ медленно наклоняется к приоткрытым сухим губам. Но нервная натура Рыжего не может долго ждать и быть медленным дольше, чем это необходимо, вспыхивает снова, жмется крепче, шаг за шагом оттесняя Чэна к стене, пока не прижимает его к ней. Здесь Чэн перехватывает его руки, мягко разворачивая их, и вот - зажат между стеной и твердой грудью уже сам Рыжий. Хэ не хочет запальчивых и необдуманных действий, аккуратно замедляет и другого. - Тише... - шепчет он во влажную шею, дышит грейпфрутовым ароматом кожи и волос, проводит носом по отросшему рыжему ежику на загривке. - Тш-ш-ш... - ощущая, как ходит ходуном чужая грудная клетка, целует чуть ниже линии роста волос на шее. Крепко обнимает раскаленное напряженное тело, притискивая собой и к себе, и Рыжий отзывается так, будто в самом деле очень долго терпел и сдерживался, долгим почти болезненным сладким стоном. - Тише... Я здесь, - и Чэн сжимает его только сильнее.

***

      Первая эйфория, которая чуть не разорвала его, оставив пустым и невесомым, как мыльный пузырь на морозе, незаметно, но очень быстро трансформируется. Превращается во что-то параноидальное, так явственно ощутимое физически. "Готов подписать бумаги?" Изо всех сил напрягая свои воспалённые мозги, Тянь пытается сложить адекватную картину, но звучащая в голове снова и снова фраза сбивает его, назойливо и болезненно, как оводы на жаре, ухудшая состояние до непереносимого. Подступает мучительная тошнота, начинают трястись руки, непроизвольно сжимаясь в немеющие кулаки, которые невозможно разжать самостоятельно. "Готов подписать бумаги?" Слова эти обретают собственную плоть и личность, что прорастает внутри и неистово желает отделиться от носителя. Продирается через каждую клетку его кожи, чтобы скакать, как вокруг костра сжигаемого заживо, подтверждая безумие. Не разбирая, где находится, ткнувшись головой куда-то в угол, там, где его внезапно накрыло, и стараясь не дышать, чтобы сохранить последние крохи соображения, Тянь думает о том человеке, кто его научил выходить из подобных состояний, с десяток раз сначала вогнав в них. И, вероятно, это сила его мысли заставляет Би снова появиться рядом. Никто, никто не смог бы оставаться спокойным, не зная, что все идёт по плану, ведь так? Какая-то особая техника скрытого народа позволяет сохранять психологическое равновесие настолько виртуозно, как делаешь ты? Видимо, когда каждая деталь, каждый момент рассчитан непосредственно тобою? Придя наконец к такому простому логическому заключению, сил держаться в сознании больше нет. Оно и к лучшему. Как давно ты все рассчитал, Би?.. Открыв глаз, но не видя ничего кроме текстуры светлой джинсы на чужом бедре, котором он лежит, Тянь убеждает себя, что всегда помнил о том, что у него нет права распоряжаться в одиночку всем с умом или без. Идти на сделку с хреном с горы, предъявившим свои аппетиты, он согласился только если бы ему дали то, чего он желает больше всего на свете - живого брата. Только тогда он подпишет все, что угодно, что и сделал. - Что говоришь? Не понял, - Би кладет его голову себе на плечо, подтягивая полуобморочное тело ближе. - Ты во всем виноват, - даже в отступающем кошмаре невозможно отпустить только что терзавшую мысль. - Долгий же инкубационный период у слабоумия, что ты подцепил от своего Рыжего, - Би вздыхает, чьи-то внезапные озарения о том, что он - корень творящегося зла, ему ни по чем. Ладонью вытирает бледный лоб Тяня, зачесывая назад мокрую челку. - Или это особенности владельцев крупных компаний, м? - Все кончено в любом случае, - если до Тяня и доходит, какой он идиот по совместительству с Голодным Господином, то сил на стыд по этому поводу нет совсем. - Тяжела жизнь держателя акций, что ж. - Я все отдал. - Все кажется магией, если не знать физику, - хмыкает Би. - Все становится катастрофой, когда забываешь элементарные вещи, - отклика нет, поэтому он продолжает. - Ты отдал свои бумаги, и только. Но никто ничего не получит. Регистратор заморозил изменения, а банк заблокировал переход. Без подписи твоего брата контроль не уйдет. - Они там со дня теракта. Что, если Чэн... - Он не сделает этого. - Почему ты так уверен? - Потому что он уверен во мне.

***

      Он ходит на беседы к Голодному почти каждый день. Покидает ли тот когда-то свою комнату без окон или сидит там вечно, как паук? Уже почти привычно идя под конвоем только с виду обходительного и тихого провожатая, - "будьте добры, направо", "теперь сюда, пожалуйста", - он пытается считать повороты, запоминать дорогу. Но это оказывается бесполезным делом - здание будто заколдованное, сплошь плохо освещенные одинаково безликие коридоры и двери, двери, двери... Кажется, что та сама комната-логово каждый раз находится в совсем другом месте, и наверняка так оно и есть. В скоростных лифтах нет счетчика этажей - приходится считать секунды. Они поднимаются вверх, выше, еще выше, затем переходят в другой, чтобы спуститься. Излишняя конспирация утомляет, бессмысленная трата времени, но это особенность в этой части мира и плоскости существования, Чэн и так потерял счет времени. Второе, чего он боится, это не обнаружить по возвращении в их тусклой комнате Гуаньшаня, быть насильно посаженными по разным клеткам, потеряться с ним в этом лабиринте, в котором невозможно найти путь интуитивно. Первое - что, если Би не успеет. Чэн пересматривает длящееся двадцать секунд видео, на котором Тянь бродит вдоль стены дома, что считал почти самым безопасным местом в мире. - Оцени, какое хорошее качество, - голос сверху звучит так горделиво, будто это лично заслуга его обладателя, мало того, собственное изобретение. - Отлично видно. По-моему, твой брат не очень хорошо себя чувствует. Как ты думаешь? Хочешь знать, на расстоянии скольких метров это снято? - Он ничего не подпишет, - ровно произносит Чэн, мысленно перерезая глотку Голодному Господину, но скорее всего даже это не заставило бы того прекратить болтать. - Ох, кажется ты не знаешь силу любви собственного брата. - Мой брат слишком умен, чтобы сделать, как ты хочешь. - Как и ты, - звучит мягко, будто бы они самые добрые друзья. - Но у меня есть преимущество, которое все делает лучше. Всех делает лучше, - подчеркивает он, улыбаясь, расслабленно усаживается на стол. - Это - шантаж. - Ты даже не отрицаешь... - качает головой Чэн, прилагая титанические усилия, чтобы не двигаться с места. Он бы мог свернуть эту шею с цветным галстуком голыми руками... Мог бы. - Максимально честен с тобой с самого начала! - Ты очень сильно недооцениваешь моего помощника, - говорить этого не следовало, конечно же. Все равно что в запале школьной драки угрожать обидчикам своим отцом, так по-детски. - Да брось, - раздраженно отмахивается Голодный, - он действует слишком ожидаемо и уже заявил о похищении, представляешь?! И это после того, как только я любезно оповестил твоего возлюбленного брата, что вы у меня. Какая низость. - В гостях? - уголок губ дергает вверх, еще немного, и на лице появится улыбка под стать этому сумасшедшему. - Именно, и это для вашей безопасности. Под моей защитой, естественно, с вашего согласия... От ненависти и невозможности немедленно убить человека перед собой в глазах у Хэ полыхают пятна. Приходится немного придержаться за стол кончиками пальцев, только чтобы не упасть, когда голова внезапно идет кругом. Охранник у двери, что до этой секунды создавал впечатление неживого предмета, мгновенно реагирует на это движение как хорошо натасканная собака, и руки тут же оказываются заломлены. - Хорошо развлекся? - Чэн буквально не может дышать, ощущая себя в семибалльном землетрясении. - О, несомненно. Люблю, знаешь ли, наблюдать за ходом трагических любовных историй воочию. В запротоколированных сухих словах на бумаге нет нерва, тебе ли не знать, нет страсти, а нынешние актеры играют так погано, что на них не хочется смотреть, - делится Голодный откровением, с сожалением пожимает плечами, будто жалуясь. И напоследок позволяет себе прикосновение, протянув руку, поправляет Чэну за ухо сильно отросшую прядь волос. Коснувшейся его руки уже не было бы в суставе, будь у Хэ свободны свои. - Знаешь, мне кажется, самочувствие твоего младшего брата ухудшается, как бы не случилось несчастья, - на этот раз Голодный не имитирует никакую из эмоций, лицо его полностью отстраненное и застывшее, а глаза, остекленев, не моргают, в ожидании реакции. - Оно и понятно, так страдает парень, потерять всех близких в один момент. Сначала отец, а потом друг и брат... Заканчиваются все слова в мире, становятся не нужны, любые угрозы теряют смысл. Нужны только действия.