Апрель

      Что может быть противнее утра после пьянки — придумать сложно. Стоило только Жене проснуться в половине второго дня, как он тут же об этом пожалел: похмелье не щадило никого. В горле застряла тошнота, голова от боли раскалывалась настолько, что хотелось просто биться ей об стену со всей силы. Какая же, оказывается, Рома зараза. Женя, конечно, искренне радовался своему статусу его друга, но смириться с его внезапными желаниями напиться в хлам никак не мог. После прошлой новогодней пьянки он ужасно обрадовался тому, что Рыжий в процессе умирания с похмелья строго настрого запретил себе и Жене употреблять алкоголь, но в этот раз он чуть его не проклял из-за своего состояния.       Восстанавливая в голове последовательность событий, Женя с горечью обнаружил у себя невероятную способность запоминать каждую деталь даже не в трезвом состоянии. С горечью, потому что первым, что всплыло в памяти, было «могу подтолкнуть», сказанное очень известным блондинчиком. Вторым — слова Ромы «я уезжаю после выпуска». Нет, он, конечно, осознавал, что произвести хорошее впечатление на нового знакомого у него получилось не очень, что Рома совсем не обязан быть всегда рядом, но эти оба, может, и неосознанно, но причинили разные виды боли. Саша это сделал своим напоминанием о никчемности Жениной жизни, Рома — о его одиночестве.       Была еще пропущенная контрольная по французскому языку, которой строгая преподавательница кошмарила своих студентов на протяжении всего семестра, бесконечно повторяя, что именно от этой контрольной зависит оценка в их зачетках, а, возможно, и ее наличие.       Женя перевернулся на спину и уставился в потолок. Сегодня точно плохой день. Все возможные пары он уже давно пропустил, а на четвертую, на которую самая чудесная на свете женщина обещала повести своих студентов для проверки знаний, чисто физически не успевал. До этого вся подгруппа толпилась в коридорах университета, заучивая вероятные вопросы, лишь бы сдать эту несчастную контрольную. Пары у Дины Викторовны, которая как некстати являлась заведующей выпускаемой кафедры, проходили как миниэкзамены — вела она их так, будто от ее занятий зависела жизнь каждого лингвиста. И теперь именно к ней придется идти на следующей неделе, в пятницу, закрывать долг, возникший у Жени по вине рыжего старосты, вместе с этим слушая нотации о том, как же плохо прогуливать.       Серые плотные шторы были задернуты, но маленький луч света все равно успел проникнуть в комнату и попасть прямо на лицо, заставляя неприятно поморщиться. Пусть уже давно не утро, Женя был вынужден ненавидеть сегодняшний день. Окно было слегка приоткрыто, и с улицы доносились визги маленьких детей на площадке и пиликание чей-то машины — звуки, которые влияли на воспаленную голову так, что хотелось повеситься. Разгневанный, он нашел в себе силы встать с кровати, чтобы прекратить эти пытки и закрыть ненавистное окно. А погода, на радость людям без похмелья, сегодня потрясающая: небо чистое, без единого облака, температура едва опустилась до минус пятнадцати, щедро даря приятную пятницу. Могла бы она быть приятной и для Жени, если бы днем ранее он не напился с Ромой — редкостной гнидой, которая, на удивление, ходила сегодня на пары и сейчас, не имея и толики совести, написывала в мессенджере. Ведь не просто так телефон жалобно вибрировал, умоляя Женю посмотреть сообщения с предсказуемым содержанием: преподы — звери, а у Черешнёва — проблемы.       Но как бы плохо все не было, проверять чат с Ромой Женя не намеревался ближайшие полчаса — надо что-то сделать, чтобы прийти в чувства и не ходить целый день овощем.

***

      Тяжело назвать конкретный день, который Саше нравился меньше всего, но зато с уверенностью можно сказать, что пятницы он ненавидел по-особенному. Главной причиной такого отношения к этому предвыходному дню был строймех. Казалось бы, прекрасная инженерная наука, изучающая всякие методы расчета конструкций на прочность, жесткость и устойчивость, только вот нервы такими свойствами не обладали, особенно когда дело касалось задач. Зимняя сессия не за горами, а это — первая дисциплина (второй, кстати, не было), в которой Саша хоть немного разбирался, так сильно стремясь допуститься хоть до одного экзамена.       Вместо второй в расписании бесполезной потоковой лекции по безопасности жизнедеятельности он решил в очередной раз сходить на консультацию, чтобы снова убедиться в том, что последняя задача, отделяющая от единственной подписи в зачетке, оказалась неправильной. Начиная с исходных данных. Глядя на бедного измученного студента, преподаватель, конечно, посмеялся над его глупостью, но все равно постарался как-то исправить ситуацию, пригласив на еще одну консультацию четвертой парой, только это не помогло. Саша едва смог сдержать себя в руках и не порвать белые листы с чертежами и расчетами — учеба его ужасно задолбала. Поэтому тратить последнее свободное время на какой-то созданный Сатаной строймех он не собирался. Ведь хоть один день на неделе должен быть выделен отдыху — сказал бы он, если бы не вспомнил строгий взгляд недовольного выбранной сыном специальностью отца.       К своей семье Саша по многим причинам не испытывал особенной любви. Первой была смерть старшей сестры полтора года назад, которая как раз и посеяла семя разлада в отношениях между родителями и детьми. Все потому, что Снежана мечтала пойти по стопам отца, стать превосходным медиком и унаследовать его большой бизнес. Но после ее похорон, на которых отец смотрел холодным взглядом на всех окружающих, он будто с цепи сорвался и начал требовать невообразимых результатов от старшего сына. Так всегда получалось — отец фокусировал свое внимание на старшей, уже ощущая на себе похвалу коллег и знакомых за прекрасное воспитание, а мать — на младшем, в надежде сделать из него человека и дать хорошее будущее. Только вот они оба просчитались — детей у них было не двое, и среднему, как ни странно, тоже иногда нужна любовь, а не только раздраженные взгляды и вечные запреты во всем. Было бы хорошо, если так все и осталось, но Снежана умерла — это слово даже в мыслях резало по сердцу острым ножом, — и теперь ожидания отца приходилось выполнять Саше. Только поздно он переключился — его сын уже закончил к тому моменту первый курс архитектуры, и особого влечения к медицине у него не осталось.       Да что уж врать, после смерти Снежаны у него в принципе не осталось желания ни на что, будь то архитектура или юриспруденция. То событие было настолько травмирующим для Саши, что он едва успел выбраться из академических долгов перед отчислением, параллельно глотая слезы утраты. Потеря единственного близкого человека, которому он доверял все свои секреты и чувства, сломала его жизнь окончательно. Родителей, кстати, в этом плане Саша не понимал от слова совсем. Они выглядели так, будто дети для них лишь продолжение рода или какой-то несовершенный проект. Поэтому и смерть старшей дочери, по ощущениям, не вызывала у них никакой скорби. Мать, может, переживала, но она не показывала этого, но вот отец, Саша был точно уверен, разочаровался несбыточности своих планов. Это не просто злило, это вызывало колючую ненависть ко всему живому и отдаленно похожему на него, включая самого Сашу. Даже в зеркало смотреться стало противно, потому что он — буквально копия отца.       Учиться ему перестало нравиться по той же причине. Однако университет — очень подходящее место, чтобы окружающий шум толпы смог заглушить боль в груди, вызванную смертью сестры. Какими бы сильными ни были ненависть и злость на строймех и прочие похожие дисциплины, здесь было все равно спокойнее, чем дома. Если, конечно, то место можно так назвать. В квартиру, подаренную отцом Снежане на свадьбу, переехать Саше разрешили только после окончания второго курса в качестве награды за хорошую учебу. Родители, конечно, не знали, что им нагло показали фотографию чужой зачетки, но по-другому было нельзя — в противном случае Саша бы остался в отчем доме в компании разбалованного младшего брата, не знающего ничего про уважение личных границ и чужого покоя. Даже домашка не могла расстроить так, как делали это мысли о возможном возвращении в то место после сессии — именно этим угрожал отец около недели назад, спрашивая про успеваемость в учебе.       А успеваемость, как на зло, ужасно хромала — возле деканата на стенде с объявлениями и новогодней мишурой появились списки на отчисление за плохую посещаемость и долги. С первым проблем не было, потому что Саше повезло оказаться в группе с нормальной старостой, прощающей ему пропуски за булочки из столовой. А вот со вторым были. Причем достаточно большие — английский за лето дал о себе знать очень вовремя. В списке фамилия Журавлёв оказалась последней, после которой следовала дата ликвидации долгов или студентов — тридцатое декабря, суббота. Хороший такой подарок на Новый год.       Хуже всего то, что Саша не испугался своего возможного отчисления — наоборот, было бы круто уже покончить с этими страданиями навсегда. Но вот реакции отца боялся ужасно. Этот сумасшедший мог придумать что угодно — от этого и становилось до мурашек страшно. Возвращаться домой и лишаться его денег Саша не хотел, поэтому придется срочно искать личного переводчика, способного спасти его от не самого приятного будущего, перед этим, безусловно, поднявшись на третий этаж в корпусе лингвистов для изучения расписания своего преподавателя. Ее имя и отчество Саша не знал, но за все время обучения фамилию самой строгой англичанки на свете запомнил хорошо. Нечаева принимала долги в понедельник и в пятницу на четвертых парах — будто лучшего времени не нашла.       Но были и утешающие новости, о которых Саша предпочел почему-то не вспоминать весь семестр. А ведь новости реально несли исключительно положительный характер. Потому что в сентябре, когда незакрытая до конца сессия еще хоть немного волновала, добавляя мотивации и желания заниматься оставшимися проблемами, Саша заходил в кабинет к заведующей кафедры переводоведения, чтобы умолять ее перечислить все долги и по возможности избавиться от них чисто за красивые глазки. Но Нечаева себя уважала, поэтому так просто отпускать не собиралась, однако и мучить сильно не стала — только выдала один проект в качестве домашнего задания, простив несданное эссе, сочинение и перевод слов, так или иначе связанных с архитектурой. Пусть настроение в тот день у нее было потрясающее, прощать экзамен она не собиралась — все еще верила в каждого своего студента. Думала, Журавлёву нужно что-то выше тройки, но сильно ошиблась — ему хватило бы и тройки. Главное ведь не оценка, а ее наличие, потому что отчисление — не лучше завершение карьеры. Как бы сильно ни хотелось это признавать, в чем-то отец все же был прав, и образование действительно важно.       Получить его мешал только английский, про который никто не вспоминал весь семестр, а в конце поставил перед фактом, угрожая отчислением. Зная своего преподавателя, Саша прекрасно понимал, что без помощи какого-нибудь переводчика с презентацией и речью ему никогда не сдать этот долг, а потому, стоя возле кафедры романо-немецких языков, размышлял о возможных кандидатах.       Он часто задавался вопросом, кто бы мог сыграть эту роль, если не его знакомые с лингвистики, но вовремя вспомнил, что кроме Лили и Ромы никого и не было. Друзьями со своего факультета или центра творчества он никого не считал, потому что каждый из них хуже нечисти. Зато он хорошо выучил расписание этих двоих и теперь мог спокойно выловить кого-нибудь после пар и заставить помогать. Только вот у Ромы пары кончились, и его наверняка уже нет в университете, а Лиля сегодня вовсе решила не приходить, о чем она предупредила утром в сообщениях, ссылаясь на плохое самочувствие. Однако, по мнению Саши, плохое самочувствие было только у Жени после вчерашнего вечера, а Лиля просто искала поводы провести весь день со своей любимой девушкой, у которой наконец-то случился выходной. Писать ей и просить о помощи Саша посчитал лишним — она могла начать отправлять к Жене, добавляя свое любимое «вы были бы хорошими друзьями». Рома говорил также, и это раздражало.       Раздражало то, что вопреки всему эти двое продолжали намекать Саше на то, что ему обязательно нужно подружиться с Женей, ведь по-другому он навсегда останется одиноким без возможности социализироваться в свои-то девятнадцать лет. И если у Ромы были понятные на это причины: он просто хотел уже поскорее познакомить всех друг с другом и не разрываться на две компании, то Лиля — это другое. Она прекрасно знала обо всем. Знала о его чувствах к одному рыжему скрипачу, знала о проблемах в семье, о смерти старшей сестры и даже о нежелании заводить новых друзей, но все равно повторяла, что кто-то кроме нее ему нужен. И Саша хорошо понимал, зачем ей это. Как-то она рассказала о своих переживаниях насчет ориентации и страны, в которой такого рода отношения не приветствуются, добавляя желание переехать после окончания университета. Но это ведь совсем не значило, что заменой ей и Роме спокойно мог стать Женя, с которым они познакомились меньше недели назад и даже не успели нормально узнать друг друга. Это было главным, что не переносил в своей подруге Саша: Лиля никогда не успевала окончательно разобраться, но все равно давала какие-то советы и настоятельно рекомендовала сделать так, как ей придумалось. О Роме, на удивление, она так не говорила, считала его последним натуралом и даже представить не могла его рядом со своим другом, полностью игнорируя мысли на этот счет и желания самого друга. Нельзя, наверное, на это жаловаться, ведь он сам предпочитал не обращать внимания на свои чувства, намереваясь мечтать о Роме до конца жизни и унести эту тайну с собой в могилу. В худшем случае — прожить жизнь в одиночестве, в лучшем — бросить все и самоубиться, но это он с сарказмом, потому что лучшего случая в голове не находилось.       Исходя из всего до этого придуманного о Лиле, Роме и Жене, Саша сделал вывод — думать об этих повернутых лингвистах ему очень не нравилось, но расстроился, когда понял, что без этого никак. Потому что он все еще стоял перед расписанием занятий и консультаций по английскому, который, к сожалению, не мог самостоятельно себя закрыть и никогда больше о себе не напоминать. Потому что ему все еще ужасно нужна была помощь в этом самом английском, а он так и не придумал, кто ему ее окажет. Он уж было смирился с тем, что придется убить на этот проект все выходные, не собираясь идти ни к одному знающему человеку, как услышал фамилию одного такого. Раньше он не верил в то, что мысли материальны, но сейчас почему-то поверил.       — Вот Черешнёв вроде отличник, а пары пропускает только так, — сказал какой-то левый картавый парень, проходя со своей небольшой компанией девочек мимо Саши.       Следующая пара у них, судя по всему, должна была быть в 314 аудитории, снившейся в кошмарах еще со времен первого курса — именно здесь Нечаева четыре семестра подряд пытала всю группу юных архитекторов, заставляя правильно произносить слова на английском и сдавать сложнейшую домашку. Надо было бежать оттуда поскорее, пока злобный монстр в виде англичанки не появился на горизонте и не наградил своего отстающего студента разочарованным взглядом, но любопытство не давало покоя. Саша прекрасно знал, что там, где обсуждают Женю, обсуждают и Рому, а уйти без малейшей новости об этом Рыжем не позволяло сердце, требующее хоть небольшого напоминания о том, кто прочно засел в голове и не собирался оттуда уходить.       — А вы Скворцова видели сегодня? Выглядел он так, будто на пару с Женьком бухал всю ночь.       Вот оно. То, от чего сердце попускало удары и дыхание замирало. Но эти чувства никогда не были чем-то, что приносило радость, наоборот, любое упоминание Ромы отдавалось сильной болью в груди, от которой Саша за все это время стал зависим. Не нравилось ему лишь то, что рядом с упоминанием этого невероятного человека стояло имя другого — немного мерзкого и неприятного. Он не пытался разобраться, кто такой Женя и с чем его едят — он видел в нем потенциальную угрозу. Ревновал до чертиков, опасался того, что когда-нибудь Рома скажет, что на самом деле ужасно влюблен в этого Женю и уже планирует ему об этом рассказать, чтобы стать самой красивой из всех неправильных пар.       — Ага. Я начинаю подозревать, что у них нечто большее, чем просто дружба. Вечно шепчутся на парах, друг от друга никогда не отлипают, — пусть эти девочки никак не были причастны к чувствам Саши, которые он испытывал в тот момент, говорили они так, будто издевались. Даже не подозревая, что испытывал «изучающий расписание студент», стоящий рядом, они весело обсуждали своих одногруппников, вкидывая все больше и больше разных фактов.       О чем они собирались говорить дальше, Саша прекрасно знал — это будет рассуждения на такие темы, как тяжело жить в этом мире людям с нетрадиционной ориентацией и какое наказание за свою природу им полагается, потому стоять здесь дальше и слушать это у него просто не хватило сил. Он запомнил нужные себе дни для сдачи долгов и поспешил уйти с этого проклятого места. Факультет лингвистики приносил ему столько боли, что выдержать ее было сложнее, чем казалось на первый взгляд.       На улице он оказался довольно быстро — как же повезло, что после третьей пары уже все разошлись, и в гардеробе не было ни души. Видеть кого-то сейчас хотелось меньше всего. Яркий свет зимнего солнца ударил в глаза, холодный воздух обжег легкие. Погода была хорошей, но это не значило, что Саше она очень нравилась. Казалось, сейчас ему вообще ничего не могло понравиться — даже сама возможность что-то чувствовать.       Он злился, но не понимал, на кого. На ту случайную компанию одногруппников Ромы, которая по велению судьбы обсуждала того, на ком были сосредоточены все его мысли последний год? На самого Рому, который даже не догадывался о его чувствах и относился к Саше так же, как ко всем вокруг? На Женю, из-за которого появилась эта горячая ревность? Или на самого себя, который втрескался в одного рыжего и не мог найти в себе сил, чтобы признаться в этом или хотя бы отвлечься на кого-нибудь другого? Последний вариант был ближе всего. Саша злился на себя.       На свою мерзкую влюбленность, которую не находил сил пережить. На свою ориентацию, которая мешала нормально жить и не бояться быть убитым за углом. На семью, где все стало хуже после смерти сестры. И на саму сестру, которая так не вовремя оставила его, лишив последней возможности принять себя.

***

      Талантов, как таковых, у Жени не было. Ни рисовать, ни писать стихи, ни разбираться в астрофизике — за двадцать один год он так и не научился ничему, чем можно было бы гордиться. Разве что французский — но из-за этой противной «р», которая никак не хотела ему даваться, даже он не давал полного удовлетворения. Особенно когда понимал, что у некоторых первокурсников произношение уже лучше, чем у него.       Однако было то, что приносило удовольствие и получалось лучше, чем у остальных знакомых и друзей. Но об этом никто не знал, кроме лучшего друга и Эли, которая непосредственно повлияла на развитие этого навыка. Именно она, наблюдая за медленным самоуничтожением племянника в подростковом возрасте, купила ему книгу с рецептами итальянской кухни и почти с нуля учила правильно резать овощи и готовить макароны. Жене это настолько понравилось, что какое-то время их небольшая семья питалась исключительно приготовленной им карбонарой и ригаттони. Главным фанатом старшего брата-кулинара стала трехлетняя Алиса, в итоге отказавшаяся от любых маминых супов и каш. Эля тогда бесконечно нахваливала племянника и ругала дочь за то, что та не хотела есть полезную пищу.       К семнадцати годам ученик превзошел своего учителя, безупречно научившись готовить десерты. В переводе с итальянского тирамису значит «подними меня вверх» или «вознеси меня», но с итальянским Эля не дружила так же, как и с любыми сладкими блюдами оттуда — поднимать и уж тем более возносить сливочный сыр, куриные яйца, кофе эспрессо, сахар и бисквитное печенье у нее получалось настолько плохо, что, когда она проходила мимо Жени на кухне, держащего венчик в руках, завистливо закатывала глаза и ворчала о том, как несправедлив этот мир. Однако Эля всегда была той еще сладкоежкой, поэтому стоило самому мелкому Димке заснуть в детской, как она тут же оказывалась на кухне и с интересом наблюдала за процессом приготовления ее любимого блюда. Жене так сильно хотелось ее научить, но она не поддавалась — считала, что никто на всем свете никогда не сможет приготовить тирамису также идеально, как ее самый лучший племянник, по ошибке родившийся не в Риме.       После их отъезда Женя готовить перестал вообще: выживал только на дошираках, бутербродах с колбасой и сыром и чаем, потому что просто не видел смысла тратить много времени на сложные блюда и вкладывать в них душу. За это время готовка для него стала выражением своей любви, только вот кого любить не осталось, поэтому и желание включать плиту бесследно исчезло.       Однако так просто терять такой хороший навык было бы кощунством и банальным неуважением к своему учителю, который с таким трепетом относился к его развитию. Поэтому сегодня, когда в своих сообщениях один рыжий напрашивался зайти в гости после работы, умоляя посмотреть его курсовую по переводоведению, которую он никогда не сдал бы без помощи какого-нибудь краснодипломника, Женя, несмотря на то, что не ответил, для себя решил уже точно — вкусному ужину быть. Рома ведь остался единственным во всем этом мире, кому не было все равно на измученного жизнью меланхолика, и, сам того еще не понимая, заслуживал его любви, которую Женя не мог придумать как выразить по-другому. Он уже представлял реакцию рыжего чревоугодника, впервые после отъезда своей девушки увидевшего нормальную еду, а не шаурму из сомнительного ларька возле вокзала или чипсы по акции из Пятерочки.       Своим мыслям Женя радовался до того момента, пока не открыл холодильник и не понял, что из всего его содержимого даже яичницу не приготовить — разве что масло на сковороде разогреть и посолить. А когда обернулся, чтобы оценить количество грязной посуды в раковине, и вовсе разочаровался — не мыл он ее около недели и даже подумать не мог, насколько ее много. Вместо сковороды придется использовать единственную кружку, одиноко стоявшую на подоконнике рядом с кувшином с водой, но в ней не приготовить тирамису и уж тем более болоньезе.       — Вот бы кто-нибудь помыл посуду за меня, — тяжело вздохнул Женя, смирившись со своей участью и собираясь начать уборку. Однако он так надеялся, что его слова станут материальными и грязная посуда исчезнет. Правда, чуда не случилось, и пришлось заниматься этим самостоятельно.       Нельзя сказать, что Женя никогда не следил за порядком и часто забрасывал уборку на кухне и во всей квартире. Наоборот, в те времена, когда он считал, что в его жизни все хорошо, Эля называла его чистоплюем и убеждала в том, что мыть полы через день вовсе не обязательно. Такое безразличие к окружающей среде в своем доме началось как раз с ее отъезда — график уборки растянулся с двух до четырех дней, а после расставания Женя в принципе не прикасался к хлорке и швабре. Да даже с Лерой он часто этого не делал: постоянно откладывал, а в нужный день вообще не возвращался домой, оставаясь у любимой девушки. Он не любил грязь, но со своей апатией вселенского масштаба ничего не мог поделать — слишком много всего творилось в голове. Мысли не позволяли исправить положение и привести все в порядок. Вряд ли сейчас что-то поменялось, но на этот раз появилась мотивация, вызванная тем же Ромой, которого давно здесь не было и которого нужно было удивить. «Смотри, как у меня чисто. Я слежу за порядком, а ты грязнуля», — уже придумал Женя, что сказать при встрече, неохотно смочив губку моющим средством и улыбаясь своим мыслям. Упрекнуть за срач в квартире Рыжего и сделать из себя хороший пример для подражания нужно было обязательно.       Наконец разобравшись со злополучной посудой — ох, как же Женя мечтал о посудомоечной машине, — нужно было вспомнить, из чего вообще готовить сегодняшний ужин. Можно было, конечно, купить обычные спагетти и нужную специю для болоньезе и бездушно смешать их с фаршем, но Женя был бы не Женей, если бы так просто согласился упрощать себе жизнь. Эля что, зря учила его готовить? А чтобы похвастаться своим уровнем, нужно было загуглить ингредиенты и снова открыть холодильник, надеясь увидеть там хотя бы лук с морковкой, которые там, кстати, оказались, только покрылись плесенью и полетели в мусорку. Мыть еще и холодильник, попутно игнорируя головные боли, Женя не осмелился — принял правильное решение не изучать его содержимое дальше и закупиться с нуля. Довольно быстро покинул кухню, забрал ключи и кошелек со своего стола, накинул куртку, надеясь на хорошую погоду, и отправился в магазин.       Погода действительно не подвела — ослепившему глаза зимнему свету Женя был даже рад, вдыхая свежий воздух и чувствуя, как тот постепенно избавлял от головных болей. Любовь к зиме основывалась на отсутствии нестерпимой жары и назойливых насекомых, укусы которых чувствовались на коже, казалось, до сих пор. Когда тепло, это, конечно, классно, но холод отлично компенсировался остальными плюсами и сейчас неплохо возвращал в реальность, заставляя поверить в то, что жизнь продолжается и все не так уж и ужасно, несмотря на то, что сегодняшний день был испорчен с самого его начала.       Однако, минуя сугробы, образовавшиеся на месте летних клумб, и выходя к мосту, Женя замечтался, из-за чего его разочарование выдалось больнее — на том же месте, что и вчера, стоял Саша. Вся радость, которую подарил холодный воздух, мгновенно испарилась, оставляя за собой склизкое волнение и негодование. Женя, конечно, ужасно любил район, в котором прожил половину своей жизни, но, все чаще встречая в нем знакомых личностей, потихоньку начинал его ненавидеть. Особенно, когда одна такая личность со светлыми кудрями под капюшоном начала попадаться на глаза непристойно часто. Можно или, наверное, нужно было, развернуться и пойти в обратную сторону, лишь бы избежать возможного разговора, но Женя наивно верил в то, что своего мнения о нем за это короткое время Саша не успел поменять, поэтому решился пойти вперед, опуская глаза и надеясь, что его не заметят.       — Как раз хотел тебе написать, — заметили. И грубо преградили дорогу. Была, конечно, одна альтернативная — вниз с моста по совету все того же Саши, но воспользоваться Женя ей планировал немного позже, когда все станет куда хуже. Хотя куда уж хуже? Встретить его здесь в и без того испорченный похмельем день — смертельная катастрофа.       — Я тоже очень рад тебя видеть, — иронично усмехнулся в ответ Женя, растягивая уголки губ в улыбке, которая даже не пыталась получиться искренней. Как бы он ни вел себя всю неделю, желая поскорее подружиться с этой колючкой, сейчас разговаривать с ним хотелось меньше всего на свете. Но надежда на то, что это взаимно, исчезла так же бесследно, как и радость от погоды на улице — Саша протянул руку в знак приветствия. И если бы это произошло буквально два дня назад, Женя бы даже обрадовался, но сегодня точно нет. Опасливо посмотрел и отвечать не стал — кто знает, что за черти в голове у этого сумасшедшего, сломать ведь может.       — Вот как... — хмыкнув, Саша посмотрел на свою руку и спрятал ее в карман. Его выражение лица сменилось с нейтрально-спокойного на злостно-безразличное. Благо, глупым он не оказался и понял, что имел в виду Женя, только озвучивать свое «не хочешь — не надо» не стал. Вместо этого быстро откинул от себя ненужные мысли и натянул фальшивую улыбку. — Я тебя понял. Но, спешу огорчить, избавиться от меня сегодня не получится, — и сказал именно то, чего так сильно не хотелось слышать.       — Угрожаешь? — немного подумав, спросил Женя, уже представивший, как меняются роли и теперь прилипает не он, а к нему — это вызвало такой неподдельный ужас и сожаление о том, что сам Женя делал так же. До сегодняшнего дня он даже и подумать не мог, как, возможно, Саше было неприятно общаться с теми, с кем он не хотел. От этого и стыдно. И грустно. И противно. От самого себя.       — Типа того, — беспечно пожал плечами Саша. — Ты куда-то идешь? Я с тобой.       Выбора, получается, Жене не оставили вообще, полностью лишая любой возможности прогуляться в одиночестве. Долго стоять на одном месте и с испугом смотреть в чужие глаза сильно не хотелось, поэтому он обреченно вздохнул и пошагал вперед, обходя Сашу, вопреки всему надеясь, что он пойдет в другую сторону. Но, как ни странно, этого не случилось — блондинчик довольно быстро нагнал Женю и, будто позабыв о недавнем неприятном разговоре, начал расспрашивать о таких важных для него темах:       — Ты же говоришь по-английски? — и после этого Женя перестал сомневаться в том, что остаться наедине с собой ему не позволили, потому что хотели использовать в своих целях. Он, наивный, верил в то, что мог показаться интересным человеком, с которым можно вести оживленную беседу, а не обычным среднестатистическим лингвистом, способным только то и делать, что делать за других домашку.       — Послать могу и по-китайски, — однако каким бы глупым ни был вопрос, ответил на него Женя в своей непривычно-агрессивной манере — если не получилось уйти молча, значит все нужно испортить до конца.       — Отлично, значит, ты хочешь мне помочь, — вот и откуда в этом блондинчике столько самоуверенности, раз он нисколько не постеснялся проигнорировать колкости и продолжать настаивать на своем? Женя не ответил. Шел вперед, смотрел под ноги и думал: «зачем я вообще вышел из дома?» — Тебе, наверное, интересно, зачем мне нужна помощь с английским на третьем курсе? — продолжал говорить Саша, победно улыбаясь и радостно шагая рядом.       — Нет.       — Я все равно скажу, — но даже довольно резкий отказ не смог ухудшить его настроение — на него он вообще не обратил внимания: — Я весь семестр пытался его закрыть, но все равно оказался в списках на отчисление. И теперь я думаю, что деканат на пару с Нечаевой что-то попутали. Вот зачем им отчислять платника?       Женя молча слушал рассуждения этого горе-студента и понимал одно — учеба для Саши никогда не считалась чем-то важным, способным сделать его будущее лучше. Подробностей он не знал, но догадаться о том, что его любимый преподаватель особо не питал теплых чувств к отстающему архитектору, убежденному в том, что образование — лишь бесполезная трата государственного бюджета, было не сложно. Зато даже так Женя сумел найти плюсы и самодовольно хмыкнуть: на фоне должника и платника его красный диплом без единой четверки выглядел еще дороже.       — Злорадствуешь? — однако, мимо Саши это не прошло: он немного наклонился вперед и заглянул в чужие глаза. — Неприятно.       Женя не сбавил шаг, только спрятал улыбку под шарфом и пожал плечами.       — Я просто не виноват, что ты платник, — сказал он. — И что тебя Дина Викторовна недолюбливает. Иди в деканат разбирайся, а не ко мне, — но подумал, что этого маловато, и добавил сомадовольное: — Еще я рад, что я не на твоем месте.       — Дина Викторовна... Вот как ее зовут, — выпрямился Саша, погружаясь в размышления. Женя и подумать не мог, насколько все плохо: мало того, что должник и платник, так еще и имя преподавателя, чей предмет не смог закрыть вовремя, так нагло забыл. Хотелось сказать что-то вроде «позорище», но Саша опередил, стирая все поставленные границы снова: — Если ты думаешь, что это только моя проблема, то ты ошибаешься. Я намерен переложить ответственность на тебя.       — Ну, я, конечно, тряпка, но с чего ты взял, что я позволю?       — Ты уже позволил.       И это было жестоко. Женя принимал свои слабости, знал болевые точки и понимал, что слишком мягок, а Саша так просто замечал эти места и безжалостно на них давил. Подумалось, что после первого его отказа надо было бежать, не оглядываясь и избавляя себя от возможности дружить с этим манипулятором, но Женя оказался до ужаса глуп как тогда, так и сейчас. Управляющий им интроверт часто спасал от ненужных связей, но всегда ошибался с выбором людей, которые становились ближе из-за Жениного длинного носа и невообразимого желания перестать чувствовать одиночество. Однако оно уж точно лучше, чем Саша.       — У меня сегодня дела.       — Ничего страшного, поможешь завтра. Или в воскресенье.       — Надеюсь, что оно не настанет. В таком случае, иди куда шел и отвали от меня, — все попытки оттолкнуть от себя пиявку-недоучку разбивались об его сложный характер, но Женя старался. Правда, тщетно. Потому что даже после его колючих слов Саша все равно не ушел:       — Отлично, тогда поможешь в воскресенье, только вот незадача, мне сегодня нечем заняться. Ты же хотел со мной дружить? Думаю, будет просто прекрасно, если я проведу сегодняшний день с тобой.       Здесь Женя понял, что проиграл, что просто избавиться от противного уже не получится. Саша не просто проигнорировал жалостливое «отвали», он перевернул все с ног на голову, начиная играть грязно и полностью убеждаясь в своей безнаказанности. Желание дружить, которое когда-то было таким сильным, а потом бесследно исчезло, использовалось против него самого, превращая сегодняшний день в ад. Это было некрасиво, нечестно, но почему-то работало. Оставалось только сдаться или... Сдаться.       Всю дорогу от дома до магазина в компании блондинчика Женя не говорил ни слова, только изредка поглядывал в его сторону, чтобы убедиться, что тот отстал, однако этого никогда не происходило. В самом магазине они не пересекались даже взглядами: первый, мечтая поскорее сбежать, скрылся за высокими стеллажами в отделе с молочкой, а второй, спасибо ему за это, позволил немного от себя отдохнуть, выбирая сок. Женя тогда наконец выдохнул и позволил себе поверить в то, что здесь их пути разойдутся, жаль, рано он это сделал — стоило только оплатить покупки, забрать сдачу, предварительно улыбнувшись кассирше, и поднять глаза, как разочарование заиграло новыми красками. Его причина стояла возле двери и пила яблочный сок из трубочки, явно ожидая, когда же Женя обратит на нее внимание. Только говорить он ничего не стал — молча прошел мимо и едва не убил двоечника дверью, не вовремя ее отпуская.       — Ой, — только это и смог выдавить из себя Женя вместо привычного «я не хотел» или вежливого «извини».       Но Саша это проигнорировал: поправил лямки рюкзака и пошагал следом, сделав вид, будто ничего и не было. Ему можно было бы поверить, если бы он на мгновение не поморщился от боли и если бы Женя этого не заметил. Теперь придется еще убеждать себя в том, что он сам виноват и что еще один повод для чувства стыда явно излишен. Впрочем, ни первый, ни второй ничего друг другу так и не сказали, в полной тишине возвращаясь обратно к мосту, после которого их пути должны были разойтись.       Дойдя до его конца, Женя остановился, намереваясь свернуть в другую сторону и отвязаться, и посмотрел на ищущего мусорку, чтобы выкинуть коробочку из-под сока, Сашу.       — Мне туда, — он указал рукой в направлении своего дома. — Пока, — и довольно быстро развернулся на пятках, чтобы уйти, только планы у его насильника были другие: Саша пошел по пятам.       — Я с тобой.       — Может, ты домой? У тебя вроде завтра пары, — Женя тяжело вздохнул, но постарался говорить мягче и не показывать своего чересчур негативного настроя и нежелания проводить свой и без того испорченный день со всякими двоечниками. Но Саша его не слышал и не слушал, он уже давно решил, что сегодня будет мучить заучку-лингвиста до потери сознания и не позволит ему даже дышать спокойно.       — Не пойду. Там две лекции и физ-ра, — беспечно пожал плечами он так, будто его не волновали даже такие, на первый взгляд, бесполезные пары, от которых, как некстати, тоже зависела возможность перевестись на бюджет.       — Ты так ни одну сессию вовремя не закроешь, — расстроился Женя, но все равно не оставлял попыток вернуть потерянного ребенка на путь истинный и заставить нормально учиться. Только не учел то, что рядом был Саша — такой же раздолбай, как и его рыжий друг. И если Рому можно было понять, потому что он просто выбрал не ту специальность, то этого блондинчика не получалось — Саша выглядел как архитектор и был архитектором. Изначально Женя вообще подумал, что никакие филология или программирование не подошли бы ему так же, как подходила инженерия. Правда, узнав немного больше, понял, что этому идиоту, наверное, вообще ничего не подходит, кроме лени и растрачивания чужих денег и времени. Женя никогда еще так быстро не менял своего мнения о человеке.       — И что? Платники стипендию не получают, а на бюджет мне лень стараться. Меня родители обеспечивают.       — Мерзкий потребитель. Вот родителей не станет, что делать будешь?       — Ну, к тому моменту ты уже закончишь и будешь неплохо получать. Значит, ты и будешь меня содержать.       За это небольшое время их знакомства Женя слышал многое, но от такой наглости едва не покраснел. Это ж насколько нужно быть уверенным в своей безнаказанности, чтобы говорить такие вещи прямо? Помнится, Саша ни в какую не хотел дружить с какой-то серой массой, по ошибке оказавшейся лучшим другом самого прекрасного и яркого скрипача на свете.       — Ты такой дальновидный, — похвалил его Женя, проглатывая гнев и доставая ключи. Только открывать подъезд не спешил — все еще надеялся, что Саша уйдет, но он не уходил. Довольно улыбаясь, кивнул и посмотрел на ключи в чужих руках.       — Открой. Холодно на улице, — подтолкнул он его, делая шаг вперед к Жене, а Женя — назад, только уперся спиной в дверь, и дальше отходить было уже некуда.       — У меня дома тоже холодно.       — Явно теплее, чем здесь. Хватит ломаться, пускай уже меня в гости, друг.       Женя моргнул и в удивлении уставился. Для чего вообще он это сказал? Это еще одна манипуляция, чтобы отобрать ключи и пройти самому? Звучало как насмешка и попытка присвоить себе, а от самого Жени требовалось лишь смириться и принять это. Он не хотел, сопротивлялся, бесился, но все равно пережевывал и проглатывал, лишь бы не услышать еще чего похуже. А Саша в ожидании на него смотрел и подталкивал взглядом, однако его лицо быстро поменялось и в голосе начало слышаться что-то теплое и заботливое:       — У тебя, наверное, руки замерзли. Давай я, — если бы оно не было наигранным. У Жени, правда, замерзли руки, потому что перчатки он не носил из принципа, а пакет с продуктами сам себя не донесет. Однако это совсем не значило, что он вообще не в состоянии даже открыть подъезд.       — Н-нет... — стоило только Саше протянуть свои руки, чтобы забрать заветные ключи, как Женя прижал их к груди и запнулся на единственном слове, до ужаса испугавшись. Не хватало еще зажмуриться, как девочка, для большего позора. Саша в непонимании выгнул бровь и спрятал руки в карманы, ожидая объяснений такой реакции. — В смысле... Я сам. Только не лезь ко мне.       — Боишься меня, что ли? — он мог бы промолчать и не обратить внимания, но все равно спросил этот до жути глупый вопрос. Бояться этих ста семидесяти пяти сантиметров, и правда, глупо, но в тот момент перед глазами у Жени пролетела вся жизнь почему-то. Может, потому что представил, что Саша мог сделать с ним или его жизнью, а, может, то, что он уже с ней сделал.       — Просто не люблю, когда меня трогают.       — Иронично, не находишь? — усмехнулся Саша, припоминая все, что было между ними за все время, и, как на зло, оказался прав. Он помнил все, и это оказалось хуже, чем, если бы он забыл.       Женя вздохнул и снова взглянул в холодные голубые, едва не моля прекратить эти издевательства. Но их обладатель оставался непреклонен: смотрел также, как и до этого, ждал, когда же Женя, наконец, пустит его к себе. И он сдался: привел дыхание в порядок и открыл дверь, тихо буркнув нечто похожее на «проходи», после чего лицо Саши изменилось на радостное, и он, чуть не прыгая, победно вошел в подъезд. По лестнице он поднимался также уверенно, будто уже заранее знал месторасположение чужой квартиры, где ему не рады, но на что ему совершенно все равно.       — Тридцать седьмая, — погромче сказал ему номер Женя, отставая на целый пролет и медленно поднимаясь по маленьким, характерным советским хрущевкам, ступенькам. Торопиться он не хотел, догонять — уж тем более, так он мог бы лишиться единственного времени, когда можно не пересекаться с этим сумасшедшим и остаться наедине с собой. Только, к сожалению, до третьего этажа идти недалеко.       — У тебя дверь классная, — ответил Саша, облокотившись на перила и смотря на Женю сверху. Улыбка с его лица все никак не исчезала. — Давно ремонт делали?       — Весной этого года.       — Если у тебя какой-нибудь евроремонт в стиле начала нулевых, я застрелюсь, — предупредил он, искренне надеясь на то, что окажется неправ. Тогда Женя подумал, что нужно было прислушаться к старомодной подруге Эли Полине, часто захаживающей в гости еще до начала ремонта и бесконечно повторявшей, что многоуровневые глянцевые потолки разных цветов и яркие фотообои — хорошая идея, а не упираться в минимализм. Так можно было бы все списать на несчастный случай, однако пистолета у него не было и, к сожалению, Саша просто пошутил.       — Будешь жить, — тяжело вздохнул Женя, вставляя ключ в замочную скважину и поворачивая его.       Стоило ему только открыть дверь, как его наглый гость, едва не столкнув вниз по лестнице, чересчур уверенно вошел и сразу же огляделся. Женя еще не успел прийти в себя, как начал выслушивать какие-то непонятные претензии от стоящего в его коридоре Саши и поставившего обе руки на бедра, усердно оценивая интерьер:       — А почему коврика нет? — сказал он свое первое замечание.       — Потому что его надо постирать, — Женя не оправдывался — отвечал спокойно, почти равнодушно, потому что теперь недостатки его квартиры стали не его проблемой. Саша сам сюда пришел, сам напросился в гости, поэтому теперь пусть сам мирится с неудобствами и своими придуманными бытовыми претензиями.       — А где выключатели? Тут темно, — второе.       — За стеной справа, на уровне глаз.       — Далеко, — третье.       — Нормально.       Женя на все старался отвечать спокойно, принимать критику и не говорить ничего лишнего. Он даже не обращал внимания на то, как сильно Саша перегибал, находя все больше и больше таких глупых ошибок в ремонте чужой квартиры. Впрочем, Женя подумал, что раз у него все плохо с учебой, пусть хотя бы так позволит себе показать весь профессионализм, каким бы неуместным он сейчас ни был.       Однако юному архитектору не понравилось, что больше зацепиться в коридоре не к чему, поэтому он быстро снял ботинки и прошел в зал, чтобы изучить и его и снова указать на что-то неправильно сделанное или запроектированное.       — Ну и бардак, — но цепляться за цвет стен или неудачно подобранный ковер под ногами не стал — вместо этого указал на единственное, что мог исправить хозяин, но все равно не исправил.       — Потому что я не жду гостей. Когда хочу, тогда и убираюсь, — пожал плечами Женя и, сняв верхнюю одежду, забрал пакет с продуктами, чтобы уйти с ними на кухню и прекратить этот бесполезный разговор. Саша в зале еще немного повозмущался, но почти сразу успокоился и направился следом, чтобы оценить кухню и предъявить еще и за нее. Только его туда не пустили:       — Разденься хотя бы, — не дал пройти дальше ему Женя, прикрывая дверь и указывая пальцем на вешалку в том же коридоре.       — И ты не дашь мне вещи, чтобы я переоделся? — не понял Саша, расстегивая замок на куртке и охватывая своим заявлением в ужас. Он искренне не понимал, начиная требовать чего-то запредельного. Так не хотелось, чтобы этот нахал чувствовал себя как дома, но он стирал любые поставленные Женей границы и всячески показывал, кто здесь хозяин.       — Нет. Зачем? — для него это было абсурдом. Вчера они друг друга ненавидели, а сегодня этот идиот пришел и начал строить из себя не пойми кого. Откуда в нем столько уверенности в своей безнаказанности, Женя не знал, однако прекрасно понимал, что сам виноват в том, что выставил себя полной тряпкой, не способной на отказ.       — Я после пар вообще-то. Я же должен чувствовать себя как дома. Будь гостеприимнее.       Но в этот раз Женя решил начинать что-то менять в своей жизни, и ни при каких обстоятельствах не делать так, как от него хотели всякие выскочки. Осознав, что добиваться нечего, Саша ушел в коридор, чтобы повесить куртку, а затем в зал, чтобы бросить на диван свитер. И когда он вернулся, рукава белой рубашки оказались закатаны до локтей и ее верхняя пуговица расстегнута.       — Скажи же, я до ужаса красивый, — самодовольно хмыкнул он и уселся на стул напротив, поправляя прическу.       — Ага, замолчи, — Женя даже глаз не поднял, чтобы лишний раз не смотреть и не тешить чужое эго. Однако если бы он сказал, что сидящий перед ним человек не красивый, он бы соврал.       Саша действительно выглядел как тот самый мальчик, о котором мечтала каждая девочка в школе и делала все, лишь бы он, такой недоступный и до жути красивый, обратил на нее внимание, но никогда не получала этого, оставаясь до конца своих дней фанаткой. Жене подумалось, что хоть немного бисексуальности в нем все же есть и в чем-то Лиля права, однако быстро отогнал от себя эти мысли и сделал вывод, что имеет полное право оценивать внешность человека, оценивавшего минуту назад интерьер его квартиры. Как бы ни выглядел Саша — просто красиво, вызывающе или даже, не дай бог, сексуально, — он оставался Сашей, обычным двоечником с архитектуры на грани отчисления за английский. А Женя... Даже если он и бисексуален, то что с того? Он все еще любил бывшую и почему-то верил в то, что рано или поздно она вернется, попросит прощения и скажет, что все, что случилось на прошлой неделе, — неправда, а между ней и Ваней ничего больше дружбы не было.       Однако на кухне он находился не с ней. И готовить болоньезе с тирамису собирался не для нее. Тяжело было принять то, что с ним был Саша, невольно занявший место, которое всегда занимала Лера, прочно засевшая в голове. Женя даже не успел осознать, как начал их сравнивать. Она была мягкой и милой, никогда не обзывала и не давила на больные точки открыто, предпочитая делать это незаметно и красиво, через жалость. Женя начал это понимать только сейчас, оглядываясь назад. Саша же не скрывал своей натуры: он был грубым, жестоким, но честным. И в этой честности было что-то, чего не хватало в отношениях с Лерой. Ему, безусловно, не нравилось быть марионеткой в изящных руках пианиста из группы Ромы и плясать под чужую дудочку, однако лучше уж плыть по течению и поддаваться, вместо самостоятельных принятий решений. Строить границы и говорить что-то против все равно бессмысленно, значит, и незачем сопротивляться. Причем его выбор «плыть по течению», как он сам себе объяснял, был основан не на слабости, а на усталости от притворства.       И раз уж блондинчик оказался здесь, без дела его Женя оставлять не намеревался. Вытащив все продукты из пакета и бросив последний на подоконник, обернулся к едва успокоившемуся Саше и оглядел его с ног до головы. Ладно, в чем-то он прав — сменную одежду все же придется одолжить.       — Пойдем со мной, — позвал его Женя за собой и направился в комнату. Его гость еще немного повтыкал, не понимая, откуда взялась такая резкая смена настроения, однако послушался и пошел следом.       По пути Женя заметил брошенный на диване комком голубой свитер, закатил глаза, но ничего не сказал, пуская блондинчика в свою комнату и разрешая сесть на незаправленную кровать, чтобы подождать, пока он сам шарится в шкафу в поисках нужных вещей подходящего размера.       — Единственная твоя граница, которую ты смог за сегодня отстоять, распалась от моей красоты? — самодовольно улыбнулся Саша, находя еще одно место, где можно подколоть, но ожидаемой реакции не получил: Женя сделал это осознанно.       — Будешь помогать мне готовить и испачкаешь рубашку. Она мне нравится, — хмыкнув, ответил Женя, находя подходящие шорты и кидая их на кровать. Они тут же оказались в чужих руках.       — Не люблю синтетику. Отдай мне свои штаны с мишками, они классные.       — Нет. Это мои любимые, ты не заслужил.       Что-что, а снимать с себя одежду и отдавать ее какому-то непонятному человеку с улицы Женя не собирался, каким бы мямлей без своего мнения он ни был. Только Саша не унимался: довольно быстро забыл о синтетических неприятных шортах и потянулся к Жене, чтобы потрогать низ его черной футболки с принтом котика-гитариста на спине и надписью «little rock star» и оценить качество ткани:       — Тогда футболку отдай, — сказал он, находясь в полулежачем положении, где от падения на кровать его отделял лишь локоть. Но Женя ни в какую поддаваться не хотел, слегка ударив его по руке и нахмурив брови.       — Бери что дают, — буркнул он, возвращая внимание к шкафу с перевернутой внутри одеждой.       — Да ладно тебе, — хихикнул Саша, убирая единственную опору и переворачиваясь на спину, чтобы полностью расслабиться на чужой кровати. Смотрел на Женю из-под лобья и улыбался как дурак: — Мы же теперь друзья, так чего стесняться-то?       — Мы не друзья. И ты в гостях. Веди себя прилично.       — Какой ты злой стал резко. Как будто даже не шугался меня возле подъезда.       — Хватит мне все припоминать, — сказал Женя, наконец находя нужный предмет одежды и бросая его прямо на самовлюбленное лицо с призывом замолчать. Ему вот вообще не нравилось то, что Саша запоминал все, что когда-то говорил или делал Женя; еще хуже было то, в какой манере он об этом говорил. Однако настырный блондинчик слушаться не собирался, убрал футболку с лица и посмотрел в чужие глаза:       — Тебе нужна помощь, — и это, наверное, было самое мягкое и в какой-то степени нежное, на что за все время повернулся его язык. Женя замер, не ожидавший этого услышать, и его сердце пропустило удар. Неужели он настолько очевиден?       — Бред, — однако, хотя бы здесь раскрывать свои истинные чувства не хотел, поэтому только отмахнулся и закрыл шкаф. Он уже думал уйти и сделал бы это без преград, если бы чересчур проницательный Саша не продолжил:       — Ни разу не бред. У тебя случайно нет депрессии? — после чего Женя тяжело вздохнул и обернулся, осматривая этого недопсихолога с ног до головы и то, как он перевернулся на живот поближе к стене, подпирая подбородок двумя руками, и уступил место, чтобы сесть и начать этот тяжелый разговор. Женя не хотел. До ужаса не хотел. Он знал, что у него проблемы, знал, что Саша все равно прав, но обсуждать это с малознакомым человеком точно нельзя.       — Тебя это сильно тревожит? — спросил он с какой-то грустно-злой усмешкой, однако вернулся обратно и сел на предложенное место, наклоняясь вперед и закрывая лицо руками.       — Мы же друзья. А друзья иногда задают неудобные вопросы и интересуются состояниями друг друга, — сказал Саша, качая ногами, точно японская кошкодевочка, только подмечать этого Женя не стал, полностью погружаясь в свои мысли. — Расскажи мне, чтобы мы узнали друг друга поближе и стали друзьями, — что же, как располагать к себе измученных жизнью депрессивных людей, он точно знал, будто реально когда-то подрабатывал психологом и сейчас активно пользовался своими навыками. Возможно, он делал это для того, чтобы потом эту информацию передать всем общим друзьям или использовать ее против самого Жени, как он делал это до.       — Почему я должен тебе доверять свои секреты? — и Женя сопротивлялся. Не понимал, зачем ему все это, и категорически не хотел ничего рассказывать, однако почти сломался и едва не выдал все, что мешало ему нормально жить последние полгода.       — Потому что ты хотел быть моим другом. Так зачем отказываться от такой возможности, если я сам это позволяю?       Этот Саша так сильно контрастировал с Сашей, который намеревался испортить весь сегодняшний день окончательно, распоряжаясь чужим свободным временем как вздумается. Это ужасно настораживало, но его сладкие и наверняка фальшивые речи подействовали правильно: Женя сдался и сломался. У него появилась возможность рассказать все, что творится у него в голове и на душе, человеку, так усердно строившему из себя еще одного, которому не все равно. Умом он прекрасно понимал, что это глупо, но ничего поделать с собой не мог — набрал побольше воздуха и сказал единственное:       — Хорошо, я расскажу. Если ты психиатр, как мне к тебе обращаться?       — Как хочешь, — пожал плечами Саша. — Можешь по имени-отчеству. Если что, я Владиславович.       Женя кивнул, собираясь с мыслями, будто готовясь сделать шаг в бездну, но раз начал, то пути назад нет.       — Я начинаю сомневаться в том, что моя жизнь вообще имеет хоть какое значение. Наверное, я бы даже хотел все это прекратить и поискать подходящую крышу, но я понимаю, что я такой ничтожный, что даже на это мне не хватит сил.       Какое-то время оба молчали: один думал, зачем это сказал, а второй — над тем, что бы такого ответить. А когда придумал, стало как-то не по себе.       — Так умирай скорее, — его слова прямо вернули в реальность и снова показали всю сучью натуру Саши, мгновенно превращая его из героя обратно в гниду. Женя расстроенно посмотрел на него, ошибочно понимая, что заслужил такой реакции, но потом по комнате раздался смех, какой-то истерический, почти срывающийся: — Я знаю одну подходящую крышу. Могу показать как-нибудь. Как надумаешь, зови меня с собой, я думаю точно так же.       — Что?       — Я тоже не вижу смысла в своей жизни. Да я вообще ни в чьей жизни не вижу смысла. Существовать только для того, чтобы в конце все равно умереть, при этом за всю жизнь так и не почувствовав себя счастливым — отстойно.       — И что же, в твоем понимании, счастье? — осмелился уточнить Женя, все еще не веря в услышанное. Он не хотел, чтобы его жалели, не хотел, чтобы слушали его сопли, однако и ответу Саши не очень-то обрадовался — это было жестоко, бесчеловечно, но почему-то сработало. У них было что-то общее, заменившее взаимную неприязнь; однако что из этого лучше — Женя сказать не мог. Теперь он знал, что их связывает одинаковое отношение к смерти и ее желание, но звучало это все настолько плохо, что так просто и не догадаться, кому из них больше нужна помощь — человеку с порезами под татуировкой и подозрениями на депрессию или тому, кто притворялся счастливым и начал этот разговор.       — Не знаю. Любовь? — небрежно бросил Саша, вновь переворачиваясь на спину и глядя в потолок.       — И что, ты никогда не испытывал любви? Родители, девушка?       — Если честно, я иногда даже не верю, что я им родной. Уж лучше оказаться приемным, чем жить с вечными обязанностями.       — А второе?       — Не спрашивай.       И Женя не стал спрашивать. Для него это тоже было больной темой, только понять, насколько она такая и для его нового друга — если его уже можно таким называть, — не мог. Поэтому он посчитал этот разговор оконченным: встал с кровати и направился к двери.       — Ты куда? — только в голосе Саши слышалась какая-то паника или, наверное, тревога, будто в моменте он начал бояться, что Женя серьезно мог уйти не на кухню, а искать подходящую крышу самостоятельно.       — На кухню. Ко мне вечером Рома придет, хочу приготовить ему болоньезе и тирамису.       — А я?       — Если хочешь, можешь помочь. Будем плакать от лука вместе, — и улыбнулся он как-то устало, но в этой улыбке не было больше той неприязни и нежелания подпускать к себе. После этого разговора они точно стали ближе. — Только переоденься, а то мне жаль твои вещи.       И Женя ушел, оставив своего гостя наедине со своими мыслями и любезно одолженными вещами. Он не знал, что после этого о нем подумают и придет ли вообще Саша на кухню, чтобы вместе восстановить навыки приготовления итальянских блюд, но про себя знал точно — его отношение к колючке поменялось снова. Эмоциональные качели выматывали и укачивали, но Женя настолько сильно привык на них качаться, что даже не заметил подвоха и всерьез поверил в наличие сердца у одного блондинчика.       Нельзя ведь просто так в определенный момент спросить про психологическое состояние, не имея ни капли заинтересованности. А это значило только одно — свое мнение об еще одном знакомом лингвисте Саша поменял тоже. Вопрос только, для чего? Однако даже если у него и были какие-то корыстные цели и эту информацию он собирался как-то использовать по-своему, Женя уже об этом не думал, убеждая себя в том, что не все так плохо, как показалось на первый взгляд.       Вообще, Женя и раньше задумывался над тем, есть ли у него депрессия или хотя бы что-то отдаленно на нее похожее, но всегда боялся самостоятельно ставить себе диагноз, бесконечно откладывая поход к психиатру. Эля, конечно, говорила ему, что с таким отношением лучше его племяннику никогда не станет, однако тоже ничего не делала — боялась надавить или сказать лишнего, что могло бы привести к очередному нанесению себе вреда. Это стало поводом для получения еще одной травмы, потому что Эля была единственной, кто любила его, заботилась, покупала книги с рецептами и всячески помогала прийти в себя. Однако когда нужно было спросить «что с тобой?», она промолчала, чтобы ненароком не сделать хуже. Она видела, как Женя, весь бледный и измученный, прислонял лезвия к запястьям в ванной, и замечала оставшуюся на раковине кровь, но помощи не предложила, только спряталась в комнате, словно напуганная девочка. Пусть она и была врачом и, возможно, понимала, что у ее племянника депрессия, что делать в таких ситуациях не знала, оставаясь лишь наблюдателем.       Женя не винил ее, он знал, что ее слова бы ничего не поменяли и в голове ничего бы не щелкнуло, но где-то глубоко все-таки думал, почему же даже Эля, которая всегда его любила, так холодно относилась к его самоуничижению. Тогда-то Женя и перестал сомневаться в своей безнадежности. К психиатру не собирался из-за нее же — как можно помочь тому, кто никогда не поверит в то, что это возможно?       Его размышления могли бы длиться настолько долго, что даже процесс приготовления болоньезе не остался бы в памяти, потому что когда пришел Саша, в микроволновке уже крутился, размораживаясь, фарш, а на разделочной дощечке уже лежали очищенные морковь и лук. Но тогда это было бы хорошим поводом проверить свои навыки и насколько Женя профессионал. Правда, этому не суждено было случиться.       — У тебя есть резинка? — спросил Саша, оглядываясь по сторонам, будто то, что ему нужно, обязательно попадется на глаза или материализуется в руках самостоятельно.       — Откуда бы она у меня? — Женя коснулся своих волос и показал одну прядь, чтобы можно было оценить длину и сделать выводы. Но Саше было все равно, и понимание к нему так и не пришло:       — И что? Резинка-то должна быть.       Впрочем, спорить с дураком сильно-то не хотелось, поэтому Женя сделал минимум, чтобы от него отстали: обернулся к подоконнику и посмотрел на него, невольно вспоминая, что именно здесь Алиса оставляла свои резиночки для волос, как только возвращалась с садика. В этот раз Саше повезло, и одна розовая там оказалась, а затем еще одна такая же и две фиолетовых. Долго выбирать Женя не стал: забрал все четыре и вручил их в руки еще одному капризному ребенку в его доме.       — Зачем мне столько? — не зря же он ребенок, раз ничего не понимает. Женя вздохнул, положил руки ему на плечи и надавил, вынуждая сесть на стул сзади. Саша в удивлении хлопал ресницами и старался хоть немного разобраться в том, что вообще здесь происходит, но ничего лишнего говорить не стал, молча ожидая продолжения. А когда чужие пальцы коснулись его волос и начали выделять пряди, чтобы заплести косички, и вовсе растерялся.       Готовка сразу же отошла на второй план, потому что обнаружить в своей еде светлые кудряшки — это катастрофа, которую нельзя не предотвратить. Хотя, признаться, если бы у Жени не попросили резинку, он бы даже не подумал об этом: совершенно спокойно бы позволил своему гостю нарезать лук и морковь, даже внимания не обращал бы на нытье о том, что волосы лезут в глаза и щекочут нос.       — Ай! — Саша сидел молча и почти не дышал, пока одну его маленькую прядь не потянули и не сделали этим больно. Но Женя быстро придумал, что ответить и как оправдаться:       — Нечего шариться в моем шкафу, — улыбнулся он почти нежно, только издеваться не перестал и потянул следующую прядь, вплетая ее в косичку.       Собирать чужие волосы приносило какой-то новый вид удовольствия, потому что это послужило хорошим поводом отомстить в первую очередь за то, что Саша вытащил из шкафа Жени флисовые пижамные штаны и теплую рубашку, ни в какую не принимая предложенные синтетические шорты. Он был уверен в своей безнаказанности, и что с этим делать, Женя не знал, пока не появилась возможность легально поиздеваться, пусть странно, почти нежно, но поиздеваться.       — Ты же сам сказал, что у тебя холодно, — шипел Саша, терпя боль, но старался не шевелиться. — Вот я и замерз.       Заплетание второй такой же косички, выходящей из хвостика возле челки, много времени не заняло. Женя завязал последнюю фиолетовую резинку и сделал шаг назад, оценивая свою работу и усмехаясь.       — Симпатично, — сказал он, явно довольный собой, а когда Саша развернулся к нему лицом и стрельнул гневным взглядом, и вовсе расплылся в улыбке, до ужаса умиляясь. — Спереди еще лучше.       И ведь не соврал: светлая челка едва падала на глаза, рассыпаясь в стороны, а розовые по краям резиночки, держащие косички сверху, светились, словно заколочки. Все-таки повторять прическу, которую Женя делал Алисе в детский сад, было очень хорошей идеей, и на светлых волосах она выглядела еще красивее. Жаль только, что его эмоций не разделял Саша: все еще гневно хмурил брови из-за недавно причиненной ему боли.       — Ну что? — взвыл Женя, в очередной раз понимая, что в чем-то виноват. Не стоило, наверное, специально тянуть чужие волосы лишь для того, чтобы немного отомстить и позлорадствовать.       — Извиняйся теперь, — не меняя выражения своего лица, сказал Саша. Выглядел он точно ребенок, у которого только что отобрали конфеты, только в их случае это были не они.       Женя уж хотел мягко, если такое возможно, сказать, что извиняться нужно уже не ему, однако это мерзкое чувство того, что снова что-то не так, прилипло настолько сильно, что справиться с ним оказалось сложнее. Еще хуже: он даже не до конца понимал, за что следовало бы этому придурку попросить у него прощения, вообще не сомневаясь в своей неправоте. Поэтому он пристыженно опустил глаза и сказал единственное:       — Извини, — после чего опустил голову так, будто его собирались ругать.       Только вместо того, чтобы ругать, Саша удивился. Он, наверное, вообще не ожидал услышать то, что сам секунду назад потребовал, вместо привычных ему возмущений и негодований, а когда получил желанное, вовсе растерялся. Поэтому и не придумал, что сказать в ответ, лишь молча встал со своего места, прошел мимо прямо к раковине и включил воду, чтобы помыть руки. Все это происходило вокруг Жени, нервно стоящего на одном месте и уничтожающего себя мыслями «почему я такой?».       — Во сколько Рома придет? — между делом спросил Саша, даже не смотря в чужую сторону.       — Не знаю, это же Рома. Во сколько захочет, во столько и придет.       — Понятно.       Как бы сильно ни хотелось отвлечься, у Жени этого просто не получалось: он кое-как заставил себя выдохнуть и вернуться к болоньезе, только находящийся в его кухне посторонний своим присутствием мешал вспомнить рецепт. Саша с мокрыми руками стоял ровно и молчал, ожидая или полотенца, или дальнейших указаний, но что ему говорить, придумать было сложно. Заставлять его резать лук или налить воды в кастрюлю для макарон Женя все никак не осмеливался, бесконечно сомневаясь в его хорошем уровне в этой сфере. Представлял он это все примерно так: в случае с луком — Саша с ножом и без пальцев, с кастрюлей — осколки керамики на полу, а сам пол в крови от порезов. Но настойчивый взгляд заставлял думать быстрее, поэтому из всех предложенных вариантов пришлось выбрать самый экологичный: немного помедлив, Женя достал из верхнего шкафчика терку и тарелку, поставил их на стол, вручил в чужие руки морковь:       — Разберешься, — и, унимая в себе мелкую дрожь, отвернулся к микроволновке за фаршем.       — Я умею готовить вообще-то, — но Саше такой расклад событий не понравился. Этот жест в какой-то мере его даже оскорбил, поэтому он упорно не хотел прикасаться к тарелке и просто стоял на месте, в надежде, что так у него получится сломать Женю и получить хоть какую-то работу посложнее.       Но Женя не ответил, полностью абстрагируясь от всего мира и погружаясь в любимое занятие с головой. Что уж там еще скажет блондинчик, его больше не волновало. Он, конечно, мог бы сказать, что предпочитает не добавлять в пищу человечину, но воздержался, а потом и вовсе забыл.       Саше же оставалось еще немного повозмущаться и сделать так, как от него просили, не говоря ни слова. Признаться, он думал, что на кухне, когда руки заняты, появится возможность о чем-то поговорить, обсудить что-то интересное, например, Рому, но ничего такого не случилось. И когда Саша закончил с морковью, а его коллега — с луком, он снова хотел что-то сказать, но Женя молча забрал тарелку и пересыпал ее содержимое в сковороду, навсегда отворачиваясь к плите.       Вообще, болоньезе — довольно простое блюдо, для приготовления которого особых навыков не нужно. А чтобы паста получилась неотличима от ресторанной, рождаться в Италии так вовсе не обязательно. Однако никто, кроме Снежаны, в семье Саши готовить ее толком-то и не умел: младшего Егора к плите не подпускали категорически, мама — всегда пересаливала, отец — был занят другим, а сам Саша... Только то и делал, что запирался в комнате и напрочь игнорировал присутствие остальных членов семьи, лишь бы не слышать каких-либо упреков в свою сторону из-за противной учебы. Оставалась только старшая сестра, изредка забирающая инициативу у матери, но даже ее пасту Саше удалось попробовать лишь раз: поздним летним вечером после десятого класса, когда родители уехали на дачу, предварительно забрав с собой младшего брата и оставив их двоих дома, подарив этот мимолетный момент свободы. Дочь — из-за сессии, сына — из-за подготовки к экзаменам через год. Это, кстати, был первый раз, когда появилась возможность легально попробовать алкоголь и не получить за это по шее — то было красное сухое вино, которое Снежана использовала для болоньезе, чтобы добавить его в соус и смягчить сладость моркови и томатов. Только купила она целый литр, а в блюдо добавила лишь две-три столовые ложки, и куда деть оставшееся, чтобы родители ничего не заподозрили, долго думать было не нужно — перед ней сидел младший брат, завороженно смотрящий на кипение соуса для пасты.       Сейчас перед Сашей на столе стояла такая же бутылка вина — казалось, даже этикетка та же. И Женя делал то же самое, что и Снежана когда-то: блестящей серебряной ложкой помешивал кипящий в сковородке соус и убирал назад челку, так и норовившую упасть на глаза. Что уж врать, сам Саша никогда бы не доверил себе приготовление такого блюда, не переставая сомневаться в своих способностях кулинарии, вместо этого он предпочитал наблюдать за приготовлением со стороны. Только не рассчитывал на то, что воспоминания могут нахлынуть в любой момент и погрузить в прошлое с головой. В Жене он не видел лингвиста, который его раздражал, — он видел старшую сестру. Единственную, кто его любил и понимал. От этого становилось больно. Потому что Снежаны больше нет, хороших отношений с семьей — тоже. Есть только душная кухня с новым ремонтом в старой пятиэтажной хрущевке, запах жареных томатов, бутылка вина перед носом и Женя, невольно занявший чужое место.       — Можешь забрать, если так хочешь, — однако его задумчивый взгляд мимо не прошел — не так часто оборачиваясь к холодильнику за маслом, Женя замечал, как его гость не переставал заинтересованно смотреть на алкоголь на столе. Саша едва не вспыхнул краской, переживая, что все происходящее в его голове настолько очевидно, но оказался не прав: — Только давай не здесь. Лучше выпей дома, — усмехнулся Женя, снова разворачиваясь к холодильнику за молоком.       Напуганный взгляд Саши пересекся с его уставшим и немного расслабленным. И это почему-то жуть как смутило.       — А молоко зачем? — спросил Саша, опустив глаза. Обсуждать вино не хотелось — так небольшое предложение забрать себе могло перетечь в предложение напиться прям на этой же кухне, а тогда этот вечер стал бы до ужаса неловким и напоминающим о многом, чего хотелось меньше всего. Пусть Саша знал, что похмелье до конца его нового друга не покинуло, но опасался такого поворота событий все равно. Не здесь. Не с этим человеком.       — Чтобы убрать кислинку и сделать соус бархатным, — отстраненно пожал плечами Женя, открывая коробку молока и отворачиваясь к плите снова. — Удивительно, что ты не знаешь. Выглядишь так, будто каждый день в ресторанах питаешься и уже знаешь рецепт наизусть.       Желание огрызнуться возрастало в геометрической прогрессии. А все потому, что Женя как никогда прав — Саша действительно выглядел так, будто у него куча денег: одевался всегда красиво, ходил с дорогим телефоном, да даже жил в квартире отдельно от родителей в другом районе. От этого и кипело все внутри, потому что родители богатые, у них много денег, но этих денег Саша особо-то в руках никогда и не держал. И даже той части, которой они с ним делились, на нормальное проживание особо не хватало — баловать теперь уже старшего ребенка в планах у них не было. Потому что не заслужил. Или заслужил, но не так хорошо, как излюбленный младший брат, успешный в химии и биологии, стремящийся поступить в медицинский. А болоньезе... ресторанная болоньезе никогда не будет такой, как эта. Потому что Саша знал. Снежана готовила лучше. А Женя как она. Только полностью другой.       — Твое какое дело? — но вместо всего, что кипело внутри, он сказал это. Злостно и с агрессией.       И Женя не понял. Вообще ничего. Вопрос ему казался до жути легким, не имеющим никакого другого скрытого смысла, однако все равно оказался триггером для еще одного травмированного ребенка на этой кухне. Он не знал, что такого сказал, но и лезть не стал, потому что это не его дело, потому что реакция Саши сказала все сама за себя.       — Не хочешь с тирамису помочь? — навсегда забывая случившийся разговор или делая вид, спросил Женя, выключая плиту и разворачиваясь к своему гостю лицом. Сделал он это для того, чтобы позволить и себе, и ему отвлечься и перевести тему на что-то более отстраненное.       — Змея у тебя красивая, — но Саша не услышал. Вместо этого встал со своего места и подошел поближе, жадно глядя в чужие глаза. Женя, конечно, сразу понял, что спровоцировал какой-то флешбек, причиняющий ему боль, но вот за что ему мстить, понять не получалось. Саша выглядел именно так, будто это и намеревался сделать. — Почему на руке?       Издеваться над людьми у него выходило очень уж хорошо, особенно когда его жертвой становился Женя, не имеющий ничего плохого в виду. Ситуация возле подъезда повторилась, и ему стало так же страшно, как и тогда, но в этот раз делать шаги назад было некуда — сзади была горячая плита с болоньезе и кипящие спагетти. Только если там Саша трогать его не стал, благосклонно оставляя в покое, то сейчас перехватил запястье с татуировкой и, не обращая внимания на панику, охватившую с головой ее обладателя, упорно начал вглядываться в порезы под ней.       Женя чувствовал, как его прошлое выворачивали наизнанку, всматривались в каждый период, след от которого остался уродливыми шрамами на руках. И это больше не было похоже на месть за пару лишних слов — это было что-то в разы хуже. Возможно, одержимость узнать, насколько же Женя сломан и насколько он похож этим с Сашей. От таких его действий Женю едва не накрыла паническая атака: дыхание участилось, а все тело накрыло мелкой дрожью. Он бы никогда не подумал, что ему настолько страшно подпускать к себе малознакомых людей.       — Зачем ты сделал это с собой? — с прежней агрессией и, возможно, даже алой ненавистью спросил Саша. Он говорил тихо, почти шипел, но для Жени это звучало совсем по-другому — ему начало казаться, что причина его кончины стояла прямо перед ним и собиралась убить обычными словами.       Дышать нормально от страха получалось плохо, а отвечать — еще сложнее. Говорить что-то лишнее Женя не хотел, но сейчас в принципе не мог так же, как и пошевелиться.       — Не нравится? Вот и мне не нравится, когда лезут в душу.       Руку отпустили с такой же злостью, цвет глаз приобрел холодный оттенок, только посмотреть в них Женя не успел — Саша отвернулся, намереваясь уйти.       — Что я опять сделал не так? — но не дал ему это сделать застывший в спертом воздухе вопрос. — Почему ты так ко мне относишься? — и в нем было все: отчаяние, крик, непонимание, тошнота от укачавших качель. Женя искренне старался быть хорошим человеком, верил в сказки, но с этим эмоциональным вампиром только то и делал, что разочаровывался в своем разбивающемся на сотни осколков идеальном мире.       Ответа он не получил — Саша ушел, оставив после себя только боль, холод и тишину. Однако куда его гость направился, было уже все равно. Конечно, Жене не хотелось бы, чтобы он уходил насовсем и больше никогда не возвращался, ведь за такое короткое время он уже успел почувствовать, как отношение к этому блондинчику переворачивается с ног на голову, что было связано с мимолетной нежностью и добротой возле подъезда с ключами и в спальне с разговорами о смерти. Но сейчас, стоя здесь и прижимая запястье к груди в испуге, он начинал сомневаться все сильнее в своем выборе людей. И представить дружбу с этим мудаком после отъезда Ромы в столицу становилось все сложнее и сложнее — помнится, рыжий идиот говорил, что для Жени Саша идеален, именно тот, кто способен принять все его «слишком» и в нужный момент оказаться рядом, но отсюда и появлялся вопрос: «А общался ли сам Рома со своим расхваленным Сашей?» Потому что в здравом уме не заметить ненормальность этого безобидного пианиста невозможно. У парня или посттравматическое, или психопатическое расстройство, это уж точно, потому что по-другому объяснить эти качели и жестокость было сложно. Женя, конечно, ни разу не врач, и уж тем более не психиатр, но про понятие эмоциональной дисрегуляции как-то читал, стремясь разобраться в себе, и случайно запомнил его значение: «неспособность эффективно управлять интенсивностью и проявлением своих эмоциональных реакций» — у Саши это проявлялось, когда он злился, когда ему было больно — а Женя уверен, что больно ему было, потому что заметил, как он погрузился в мысли, когда обернулся и предложил забрать вино домой, — когда неумело просил помощи с этим проклятым английским и когда все равно лез к Жене вопреки всему.       Эля как-то предлагала поступить ему в медицинский из-за такого невообразимого желания погрузиться во многие разнообразные темы из интернета, но не учла того, что с химией Женя не дружил от слова совсем, а работать с людьми и вовсе ненавидел, за что был назван социопатом, но это уж мелочи. Поэтому, узнав пару фактов о разных расстройствах личности, он бросил занятие бесконечно листать паблики с историями врачей, лишь бы не обнаружить один такой у себя и не расстроиться от своей жизни еще сильнее. По этой же причине делать поспешных выводов не стал — молча стоял на месте и дрожал от испытанного шока, слушая, как выкипает вода из кастрюли.       Благо момент достижения драгоценного аль-денте не проспал, вовремя снимая макароны с плиты. Для себя он решил забыть, точнее — постараться. Если Саша сам по себе такой и в его поведении не виновата никакая травма из прошлого, значит, рано или поздно он будет вынужден отправиться далеко и надолго, а если Женя не прав, то он сделает все, чтобы с этим разобраться и постараться помочь. Конечно, если ему хватит на это сил.       Время шло мучительно медленно, особенно когда это происходило в тишине, изредка нарушающейся миксером, без которого белки от яиц никак не взбить и не сделать вкуснейшее тирамису, от которого у Ромы отпадет челюсть точно так же, как когда-то отпадала у Эли. В моменте Жене почему-то стало грустно, потому что он хотел показать процесс приготовления этого десерта богов своему гостю, невольно ставшему помощником главного повара, и по возможности научить и его, однако был вынужден гнить на кухне в одиночестве и справляться с желанием все бросить и оставить так самостоятельно. Не позволяло это сделать, пожалуй, лишь ожидание рыжего гостя, способного хоть как-то исправить сегодняшний вечер.       В конце концов, собрав в небольшой прямоугольной форме тирамису послойно, Женя посыпал его какао и оценил свое творение. Выглядело невероятно — прям как на картинке из той самой книги рецептов итальянской кухни. Старания не ушли напрасно, поэтому пришло время наконец отдохнуть — часы как раз показывали шесть вечера, а это было идеальным моментом, чтобы ответить Роме и сказать, что в гости все-таки можно, перед этим, куда же без этого, сходив на балкон покурить. Еще раз запечатлев все взглядом и убедившись, что лучше уж некуда, Женя забрал телефон и оставил кухню.       Плохо то, что между ней и балконом был зал, в котором, как ни странно, обнаружился мирно спящий Саша. В этот раз тоже надо было пройти мимо, полностью игнорируя присутствие этого человека в своей квартире, но жизнь Женю, видимо, ничему не научила, поэтому вместо всех предложенных вариантов он остановился прямо перед этой выскочкой. Он выглядел безобидно, потому что молчал, и пусть одолеть злобного дракона у Жени никак не получалось, сейчас он решил, что дракон — на самом деле маленький, измученный этим миром котенок. Его брови дергались, что свидетельствовало о возможных кошмарах, а это, кстати, еще один симптом ПТСР, но Женя же не врач, поэтому вместо диагнозов он только укрыл спящего пледом, что упал на пол, и прошел мимо. О том, что в таком состоянии Саша весьма уязвим, он подумал только когда поджигал сигарету и улыбнулся своим мыслям. Интересно, что бы такого можно было бы с ним сделать, чтобы он понял свое место? Наверное, ничего. Потому что Женя — к сожалению, не Рома — и издевательства ему не приносили никакого удовольствия.       Кстати о рыжем недоучке. Первыми его сообщениями вместо приветствия были: «Помоги с курсовой, а я помогу съесть твою еду» — Рома даже не знал, что Женя готовил для него, но уже с девяти утра написал это, будто открыл в себе способность не только к легилименции, но и к видению будущего. Второе: «А если будешь себя хорошо вести, скину ответы на контрольную». Удивительный человек, конечно. Кто еще из них двоих должен хорошо себя вести, чтобы получить желанное? Голодный Рома, который ничего не смыслил в переводоведении и намеревался списать экзамен, или Женя, способный без подготовки сдать французский на отлично? Но раз рыжему так лучше, то ладно, Женя всегда подыграет.       Все-таки идея покурить с похмелья — очень плохая идея. От сигарет начинало тошнить, и все, казалось бы, исчезнувшие симптомы возвращались с новой силой. Женя был умным, возможно, даже лучшим на потоке, но в плане бытовых деталей, таких как «не курите, дети — будете здоровы», вообще ни разу. Как запустить стиралку, конечно, знал, но это никак не помогало в его-то состоянии. Поэтому и докурить любимую вишневую сил не хватило — тошнота нагрянула так же внезапно, как и когда-то ушла. И чтобы избежать катастрофы, пришлось покинуть балкон, оставляя дверь в него открытой и устраивая сквозняк, в центре которого находился Саша. Ну, через пару минут Женя все равно планировал его разбудить, так что не простынет. А если простынет, то на больничном у него появится время подумать и начать становиться добрее.       Правда, главной проблемой была отнюдь не тошнота и не простывающий в зале блондинчик, а настойчивый стук в дверь. Конечно, стоило только открыть переписку, как Рыжий тут как тут. Все-таки плохо жить возле места работы лучшего друга, норовившего в любой момент заглянуть в гости. Но делать нечего: пришлось проглотить новую порцию таблеток и пойти открывать. Только такого яркого приветствия Женя не ожидал вообще — Рома со своими слишком дружескими объятиями едва не уронил его, и таблетки не вернулись обратно, но спасибо, что этого не произошло:       — Привет, мой самый лучший Женя! — радовался Рома так, будто от желания целоваться его отделяли лишь совесть и отношения с Аней. — Я так рад тебя видеть!       — Да-да, я тоже, — Женя пытался отлипить приставучку от себя, но получалось плохо. А когда наконец получилось, добавил: — Рад тебя видеть. Рома, каким бы интересным и классным он ни был, считался всеми его знакомыми, включая самого Женю, ужасно громким. Все потому, что держать свои эмоции под контролем, когда твои волосы рыжего цвета, к тому же еще и кудрявые, достаточно тяжело. Откуда в нем столько радости, сказать было сложно, но для себя Женя решил, что его рады видеть, просто за то, что он есть. Однако он быстро себя одернул от этих мыслей, вспоминая, что даже Роме, лучшему другу, от него нужна помощь с курсовой. Впрочем, расстраиваться-то и не из-за чего — Женя вообще всегда сомневался в своей значимости и никакие Ромины «я правда люблю тебя» ничего не могли с этим сделать. Потому что на самом деле Рома не любил Женю. Наверное, никогда.       Только о чем думал сам Рома, известно не было, но это не помешало расстроиться и немного загрустить, чего довольный взгляд зеленых глаз в этот раз не заметил. Все-таки до легилимеции ему далеко.       — Я шел с работы и мне страшно захотелось клубники. Я знаю, что ты от нее без ума, как и, собственно, от меня самого, — протягивая прозрачную пластиковую коробочку с ягодами, ярко улыбнулся Рома. Он, конечно, был прав, и Женя действительно обожал клубнику так же, как и его, но улыбнуться в ответ мешал весь ужас, творящийся в голове. А что вообще можно ожидать от того, кто недавно доверился и раскрыл душу, а потом пережил паническую атаку? Или от того, кто только что обрадовался своей нужности, а потом снова засомневался и расстроился? Это, кстати, один человек и, как ни странно, Женя.       Впрочем, громкие рыжие звуки провоцировали головную боль и жестоко ударяли по ушам, поэтому вместо благодарности Женя сказал это:       — Тихо, — и ведь не просто так — недалеко, в зале, находилась спящая красавица. Или не красавица, но это неважно, потому что если она проснется, будет плохо. Очень плохо. Сказочный образ разрушится, и красавица превратится в чудовище, которое от злости начнет все метать и ломать — по большей части психику Жени.       Не привыкший слышать подобное, Рома вообще не понял, почему вдруг его начали ограничивать в проявлении положительных эмоций. Своего друга он знал хорошо, и даже нелюбовь к громким звукам никогда не мешала им нормально общаться — Женя всегда говорил тише в надежде на то, что его примеру последует и Рома, но этого не происходило, поэтому он мирился и ничего больше не предпринимал. Недолго думая над своими рыжими мыслями, Рома сделал вывод, что его друг, не успевший отпустить бывшую, привел кого-то домой — будь то хоть девушка, хоть кошка. Поэтому, немного оттолкнув его в сторону, прямо в ботинках сделал шаг и заглянул в зал. О чистоте пола он не переживал — куда больше его удивила светлая макушка одного очень очевидного человека.       — Бомжей собираешь или вы уже переспали? — спросил он в шутку, но в душе ужасно радовался своей проделанной работе. Наверняка уже нафантазировал себе, какие пошлости его с виду тихий и спокойный друг вытворял с этим пианистом. Жене стало не по себе от осознания этого: он покраснел и поспешил оправдаться:       — Ничего между нами не было и никогда не будет. Он просто прилип ко мне, а потом уснул.       Подробностей Женя рассказывать не решился, чтобы лишний раз не портить сказку, в которую Рома сам себя заключил. Уж лучше пусть Рыжий верит в то, что они стали друзьями по случайности, а не говорили недавно о смерти и не издевались друг над другом — специально или нет.       В ответ Рома лишь в отвращении хмыкнул и вернулся обратно — к коврику, чтобы развязать шнурки и наконец сбросить с себя зимнюю одежду. Женя подумал, что уж лучше так, чем слушать непонятные, но очень интересные вопросы, поэтому молча забрал куртку, чтобы ее повесить на крючок, а когда обернулся, в коридоре Ромы уже не оказалось — ускакал на кухню, не скрывая своего желания съесть все содержимое холодильника или, возможно, даже морозилки. Женя вздохнул и впервые за день улыбнулся, без вины или сожаления, а просто тому, что в его жизни есть такой потрясающий человек. Но стоять здесь и витать в облаках, пока Рыжий хозяйничает на чужой кухне, нельзя.       — Я уволился, кстати. Забрал зарплату и сдал бейджик, — и стоило только вернуться туда, как Рома начал горячо рассказывать весь сегодняшний день. — Захочешь устроиться куда-нибудь после праздников — ни за что не иди барменом.       — Предугадываю ответ, но все же спрошу. Почему?       Чтобы хоть как-то снизить гиперактивность гостя, Женя кое-как поймал его за плечи и усадил на стул, а потом потянулся к шкафчику с посудой, чтобы достать оттуда тарелку и вилку. В том, что Рома до ужаса голоден, он знал прекрасно, а потому и задавать лишних вопросов не стал — слушая его истории с работы, накладывал ему свою ресторанную болоньезе и улыбнулся.       — Да это такая неблагодарная работа, у меня просто слов нет, — начал свой рассказ Рома, сильно жестикулируя и иногда повышая голос настолько, что чудовище в соседней комнате могло случайно проснуться и прервать этот поток мыслей, так важный для душевного равновесия Жени. Поэтому во избежание катастрофы он отвлекся от наливания чая и поспешил закрыть дверь, чего не заметил увлеченный своим голосом Рома.       Говорил он, кстати, о своей последней отработанной смене в этом проклятом баре. Проклятом, потому что слишком много неприятных людей заказывали у него маргариту, а потом приставали. Женя, пусть и сильно смазливым друга не считал, однако верил в каждое слово и понимал, как же прогнил этот мир. Сегодня вот, например, у Ромы был гость — завсегдатай, который часто выпивал сначала на улице, а потом приходил за догоном в ближайший бар, где всегда заказывал женские напитки, такие как малиновый джин-тоник или смородиновый апероль. Приставать не приставал, но когда алкоголь ударил в голову, разрыдался как маленький ребенок, с которым не поделились ведерком в песочнице. Только, судя по описанию, на ребенка он похож не был: высокий, бородатый, с седой прядью среди черных волос, но при всей его брутальности и мужественности глаза оставались стеклянными и грустными от бренности бытия. Женя смеялся с метафор, которыми выражался Рома, ему почему-то до ужаса нравилось слушать, и отвлекать от монолога он не собирался, даже когда поставил перед ним тарелку с пастой и вручил вилку.       Мужик из рассказа дальше настолько проникся поддержкой бармена, привыкшего поддерживать каждого такого бедолагу во благо чаевых, что едва не перелез через барную стойку, чтобы обнять единственного, кто его понимает.       — И я ему говорю: «как перестанешь бухать, так и появится хорошая женщина», — кладя вилку с намотанными на нее спагетти, сказал Рома, а потом все-таки отвлекся: — Ты где так вкусно научился готовить?       — Прям на этой кухне. Что дальше? — но сильно углубляться в свою карьеру повара Жене не хотелось — рассказ Ромы был в разы интереснее.       — Да особо ничего. Я облил его водой, и он убежал. Потом пришлось еще стойку мыть.       — А чаевые? — в надежде спросил Женя, давая этой истории последний шанс на счастливый финал.       — Ну, кстати, косарь оставил. Он, вообще, только мне и оставляет чай. Еще и расстраивается, когда у меня выходной. Мне вот коллега сказала, что он однажды с цветами пришел, а меня не было. Так ты знаешь что? Он вручил их менеджеру и ушел, будто только за этим и приходил.       — Ой-ой-ой, так ты популярен у мужчин, оказывается, — парировал в ответ Женя, едва не смеясь с судьбы своего самого красивого и привлекательного абсолютно для любого пола друга.       Потому что Рома был до ужаса красив и харизматичен, потому что пройти мимо и не засмотреться у многих представительниц прекрасного пола просто не получалось. Конечно, он и скрипач, и рокер — буквально сочетание жаркого огня и спокойной воды. И Женя знал, что в их дуэте роль некрасивой подруги досталась отнюдь не Рыжему, но расстраиваться сильно с этого не собирался — куда больше ему нравилось слушать, как Рома возмущался, когда к нему уже открыто начинали подкатывать, несмотря на то, что он заранее предупреждал о том, что его сердце занято. А когда он работал официантом на втором курсе, истории были одна лучше другой: в ноябре у него появилась пятнадцатилетняя фанатка, которая караулила его после смен и следовала по пятам до самого метро, лишь бы хоть чуть-чуть узнать того, в кого без памяти влюбилась. У бедной это была первая влюбленность, и что с этим делать, она не знала, а Рома делал только хуже для ее хрупкого подросткового сердца — просил Женю встречать его с работы, причем не с метро, а прямо возле дверей ресторана. Девочку было жалко, но то, как это все рассказывал сам Рома, звучало до ужаса смешно и забавно.       А сейчас у рыжего мерзавца появился еще один фанат, приносящий ему цветы только для того, чтобы получить драгоценное внимание. Женя уже не понимал, кому нужно сочувствовать, но сказать, что его это не веселило, нельзя. Потому что это Рома.       — Если есть на свете мужчина, который будет меня привлекать, то это только ты, — который вместо того, чтобы повышать свою самооценку чужими влюбленностями и вниманием, выбирал скромного, тихого, спокойного друга. Женя понимал, что это такой прикол, потому что Рома бы ни за что не стал говорить такое всерьез, будучи до ужаса преданным и справедливым, поэтому только улыбался и отводил взгляд, а потом переводил тему, лишь бы не краснеть и не вспоминать свои моменты слабости касаемо этого рыжего. — И твоя вкуснейшая паста. А все остальные мерзкие и не умеют готовить, — добавил Рома, прикрывая глаза от наслаждения — болоньезе получилась, и это было понятно даже без дегустации. Просто по лицу первого, кто ее попробовал.       — Так ты вроде тоже мужчина.       — И это отстойно! Будь я девушкой, я бы сделал все, чтобы быть с тобой.       — Все, не неси чепухи. Кушай, золотце, — мягко улыбнулся Женя, понимая, что дальше этот разговор может перетечь в менее приятное русло, связанное с обсуждением его собственной ориентации. Он знал, что так будет, потому что Рома уже не раз спрашивал, а не латентный ли его друг, который просто прикрывается своей девушкой, а сам вместе с ней заглядывается на других парней. Но вот зачем ему это, сказать точно было сложно. Возможно, он просто провоцировал и заставлял понять и принять себя, а возможно, уже нашел для Жени красивого мальчика, с которым попробует его свести. И Женя все больше начинал думать, что этот красивый мальчик прямо сейчас спит в другой комнате, в его одежде и под его пледом.       Рома уже хотел что-то сказать, но Женя сделал вид, что не слышит его, и слушать не собирается — взял коробочку с клубникой со стола и включил воду, чтобы ее помыть. Правда, Роме это не помешало сказать свое:       — Слушай, а тебе вообще могут нравиться парни? — его вопрос был настолько предсказуем, что Женя на автомате закатил глаза, будто ничего другого и не ожидал. Что творилось в голове у этого рыжего идиота, до конца понятно не было, но то, что именно эта тема интересовала его больше всего на свете, было очевидно.       — Если хочешь предложить встречаться, то предлагай этому блондинчику. Я еще от прошлых отношений не отошел, — посмеялся Женя и сделал максимально непричастный вид, лишь бы от него отстали. Хотя на самом деле точного ответа он не знал, поэтому просто его избегал, лишь бы не слушать список подходящих себе кандидатур, где на первом месте, естественно, сам Рома.       — Он больше тебе подходит, — вдруг сказал Рома, и в его голосе не было обычной игривости.       Женя выгнул бровь, отвлекаясь от клубники.       — Странно, я думал, ты ревнуешь меня к нему.       — Ну, может, чуть-чуть. Если вы сойдетесь, ты будешь готовить ему, а не мне. И я расстроюсь, — в ответ Рома лишь пожал плечами и отодвинул пустую тарелку на край стола.       — Ревнуешь к еде, — усмехнулся Женя, возвращаясь к ягодам в руках. — Это самый странный комплимент, который я слышал.       — Зато правдивый, — Рома откинулся на спинку стула и довольно улыбнулся. — Ты готовишь лучше, чем моя мама.       — Скажи ей, она обрадуется.       — Я ей говорил. Она обиделась.       Женя поднял глаза на, казалось бы, невинного Рому и, не выдержав, рассмеялся. Роме тоже показалось это до ужаса забавным, и он присоединился. На кухне стало шумно и тепло, и на мгновение показалось, что все в порядке. Что ни одно спящее в зале чудовище не могло нарушить этот момент счастья.       Впрочем, вопрос ориентации остался открытым, но пока что все предпочли его игнорировать — Женя, продолжая улыбаться, забрал тарелку с клубникой и сел на подоконник, пока Рома пил чай и смотрел в стену, как будто сквозь нее, задумываясь о своих домыслах насчет бисексуального друга. И стоило только Жене взять одну ягоду, чтобы наконец положить ее себе в рот и впервые за день почувствовать на языке что-то съедобное, как ему не дали этого сделать своим выкриком:       — Стой, не ешь! — завопил Рома, тут же отвлекаясь от созерцания стены и почему-то начиная паниковать. Женя этого прикола вообще не понял, но и слушаться не стал: в непонимании выпучил глаза и медленно положил одну ягоду в рот. Рыжий от такой наглости едва не расплакался: — Ну я же просил!       — Да что не так?       Но Рома не ответил: молча встал из-за стола, навсегда забывая переложить грязную тарелку в мойку, и подошел поближе, забирая из рук Жени уже следующую ягоду. Оставалось только в непонимании пялиться и ожидать чего-то недоступного ранее.       Этим недоступным оказался глупый флирт — Рома именно поэтому и просил не есть, потому что в его светлой голове появилась показавшаяся ему гениальной идея, как проверить, насколько его друг гей. Это уже переходило все границы, но Женя возмущаться не хотел — куда больше ему было интересно, как все это будет выглядеть.       Оказалось, довольно забавно, но больше все-таки глупо. Потому что Рома глупый: сначала опустил взгляд на клубнику в тарелке, потом поднял голову и убрал челку пальцами назад — типа крутой, типа это такая провокация. Женя так держался, чтобы не засмеяться, но наблюдать за происходящим было важнее. Улыбка на лице Ромы превратилась в игривую, а свободную руку он поставил между ног и немного наклонился, чтобы их лица оказались друг напротив друга непристойно близко. Дурак думал, что таким образом вызовет панику или нечто похожее на возбуждение, однако выглядело это больше забавно, чем смущающе, потому что Женя за все время дружбы уже привык. Поэтому он сделал то же самое — немного наклонился вперед, едва не соприкасаясь лбами, и «случайно» положил свою руку поверх чужой, чуть-чуть сжимая пальцами и создавая таким образом своеобразный «замочек».       Подыгрывать у него получалось настолько хорошо, что в зеленых глазах напротив промелькнула та самая паника, которую Рома ожидал вызвать отнюдь не у себя. Но отступать он не собирался: приблизил ягоду в руках к чужому рту, намекая откусить. Женя хмыкнул и сделал, как от него требовалось.       — Вкусно? — спросил Рома, не переставая улыбаться, и потянулся за новой ягодой.       — С твоих рук она еще слаще.       Женя вообще не понимал, зачем настолько сильно влился в роль, но ему это до ужаса нравилось, потому что краснел здесь вообще-то не он. Веснушки, конечно, старались скрыть слой краски на щеках, но с такого расстояния у них получалось это из рук вон плохо.       — Целоваться-то будем? — и это нисколько не смущало — отступать Женя не собирался, подливал масло в огонь и внимательно наблюдал за чужой реакцией. Так далеко его друг еще не заходил, потому и не был готов к такой жестоко-издевающейся ответке.       — А ты хочешь? — Рома смущенно усмехнулся и попытался сделать шаг назад, но Женя сжал его руку сильнее, а другой взял за воротник кофты и притянул поближе, после чего поднял опущенный подбородок, вынуждая смотреть в глаза.       — Безумно, — прошептал он прямо в губы, обжигая кожу горячим воздухом.       Невовремя он, конечно, поднял глаза — именно в момент, когда они находились чересчур пошло близко, эту грязную картину наблюдало только что проснувшееся чудовище, до этого мирно спящее в зале и не имеющее возможности отвлечь. Поэтому Женя и не любил дверь в кухню — закрывалась она плохо и не до конца, а открывалась бесшумно и незаметно. Как такое вообще возможно, понятно не было, магия — не иначе, только эта магия вообще не играла на руку, и именно из-за нее всякие нежеланные свидетели оставались незамеченными для стоящего спиной к двери Ромы.       Лицо Жени в мгновение потеряло прежнюю игривость, а улыбка и вовсе исчезла, как и убежавший обратно Саша. Что он там себе успел придумать, просто так не догадаться, поэтому все пошлости закончились, когда Женя оттолкнул от себя липучку и спрыгнул с подоконника.       — Что случилось? — в удивлении захлопал ресницами Рома, но скрыть свое облегчение не смог — его эмпатичный друг замечал каждую эмоцию, за которую всегда находил время подколоть:       — А что, расстроен, что мы так и не поцеловались? — многозначно улыбнулся Женя, уже оказываясь возле двери и глядя через плечо.       — Ну... — отвел смущенный взгляд Рома, боясь смириться с поражением.       — Не переживай, продолжим ночью.       Забавный он: сначала лезет в самых благих, по его мнению, целях — проверить ориентацию друга, а когда получает именно то, к чему так стремился, пугается и прячет глаза. Женю это веселило до ужаса, потому что так Рома становился уязвимым и в мгновение невинным, будто ни при чем и вообще во всем виноват его почти гетеросексуальный друг. Если бы кое-какой блондинчик не испортил всю малину и не спалил их до окончания этих игрищ, было бы еще веселее, и, кто знает, может, Женя бы не остановился, поцелуй бы состоялся, а Рома на панике врезал бы ему. Мазохистом себя Женя, конечно, не считал, но даже обычные фантазии об этом заставляли улыбаться.       Только улыбка исчезла довольно быстро, потому что до зала недалеко, а в нем на диване как кстати сидел главный виноватый. И рядом с ним эта небольшая шутка переворачивалась с ног на голову, потому что вокруг него все поступки ощущались как самые ужасные грехи, за которые точно придётся расплачиваться в ближайшее время, как только блондинчик придумает, что сказать. А то, что это будет что-то колкое и неприятное, Женя не сомневался, поэтому начал первый задавать вопросы, пусть они и не выделялись жестокостью, характерной для Саши:       — Все нормально? — спросил он, тяжело вздыхая и садясь рядом на диван. Конечно, ему стало стыдно за свое поведение, однако отнюдь не перед Ромой, который сам его и спровоцировал, а перед невольным свидетелем этого идиотизма. Но сразу оправдываться он не собирался — хотел сначала прощупать почву и понять, состоится ли такого рода диалог между ними.       — Да, все нормально, — пожал плечами Саша, улыбаясь с какой-то неизвестной дикостью — видимо, поговорить не получится. Однако стоило только ему встать с дивана, как Женя на панике перехватил его руку, чтобы попытаться хоть как-то оправдаться и не показаться в чужих глазах извращенцем:       — Я не гей. И Рома не гей. Мы просто друзья, — правда, всю глупость ситуации он познал только сейчас — казалось бы, куда уж еще глупее, но Женя плотно сцепил пальцы на чужом запястье и в таком же, как и у Саши, шоке посмотрел на этот нелепый жест, который мог расцениться абсолютно как угодно. Его «я не гей» было настолько ничтожным способом не выставить себя дураком, но получилось все с точностью наоборот.       Может, от столь резкого жеста, может, от глупого оправдания Саша на мгновение завис — остановился на месте и еще какое-то время смотрел в карие глаза, ставшие чернее в темноте комнаты. Однако сейчас они не были такими, как вчера: не были пустыми и стеклянными, наоборот, они горели невероятным желанием что-то доказать, и, показалось, даже прежняя усталость исчезла. Потом он перевел взгляд на пальцы на своей руке и почему-то усмехнулся — такого сумбурного контакта он точно не ожидал. Еще больше не ожидал того, что Женя, оказывается, не просто тряпка, но и полный идиот, раз, будучи ужасным интровертом, которым он себя пытался выставить все это время, начал это первым.       О неудачной любви Саша ничего не знал, а потому от осознания того, что он вполне мог расценить это как «влюбленность», становилось тошно. Женя быстро отпустил руку и отвел смущенный взгляд. Он уж думал, что его оставят в этом зале в одиночестве переваривать все сказанное и сделанное, но Саша стоял на месте, молчал и наблюдал за тем, как его странный знакомый прятал глаза и тяжело дышал, будто ждал еще чего-то.       — Ничего не скажешь? — не выдержав на себе изучающего взгляда, спросил Женя так, словно собирался расплакаться на месте. С одной стороны, его вообще не заботило, что могли подумать об этой передружбе с одним Рыжим, как он выглядел со стороны и уйдет ли после всего этого Саша, но с другой стороны, его мнение почему-то в один миг стало так важно, что даже сам себе Женя не мог это объяснить.       — Что мне сказать? — но в ответ ему лишь пожали плечами и так же улыбнулись, будто эта ситуация до ужаса забавляла, и в Жене перестали видеть просто жертву и агрессора — теперь в чужих глазах он просто забавный человек с долей несуразности, отчаяния и, конечно же, дебильности.       Впрочем, Женя действительно не знал, что после всего этого должен был сказать Саша. Он невольно спалил, как два его знакомых едва не раздевали друг друга на кухне, а потом, когда захотел оставить их наедине, к нему прибежали и начали говорить это. Ох, как же Женя себя проклянал за весь этот позор. Лучше было бы ничего не говорить и сделать вид, что ничего не было. А вот этот его жест... Меньше всего на свете хотелось, чтобы о нем подумали неправильно, но, судя по всему, произошло именно так, потому что судьба решила по-другому.       Что сказать, Женя не придумал — расстроенно хмурнул и снова отвел взгляд, лишь бы не краснеть за действия другого человека дальше. Да и Саша, видимо, быстро смирился и, забрав свою кофту, все еще лежавшую на диване и служившую недавно ему подушкой, направился в комнату, чтобы переодеться и, возможно, уйти. Не так Женя хотел, чтобы закончился сегодняшний вечер, но останавливать не стал — он вообще думал, что немного они все же стали ближе и даже в таких условиях могли бы подружиться, однако забыл, что перед ним Саша — та самая колючка, избегающая разговоров и норовившая всегда сделать больно, хоть и таким странным способом.       — Ключи в двери, — напоследок сказал ему Женя, стараясь сделать максимально непринужденный вид. У него, наверное, даже получилось, потому что Саша обернулся и взглянул на него в последний раз. Что это значило, Женя не знал, но то, что он уйдет, больше не сомневался, поэтому и дальше здесь сидеть уже не хотел — вернул свое отрешенное от всего мира лицо и ушел на кухню.       Рома, как и ожидалось, сидел весь красный за столом и втыкал в одну точку, о чем-то думая. Наверное, он догадался, о чем эти двое говорили и как же унижался за него его друг, и от этого ему стало настолько не по себе, что он даже забывал, как дышать. Это было забавно, но Женя смеяться не стал — он только молча переваривал все, что с ним произошло за последние пять минут: сел напротив и последовал примеру своего рыжего друга — уставился в одну точку, размышляя о своем.       Конечно, нельзя сказать наверняка, но улыбка, на мгновение промелькнувшая на лице блондинчика, могла значить что угодно — будь то отвращение или зависть. Если первое, то Саша — ужаснейший гомофоб, и хорошо, что он без лишних слов просто ушел, не начав рассказ о том, как плохо в нашем мире быть геем или просто флиртовать с лучшим другом — хотя Женя был уверен, что флирта разглядеть Саша не смог, — потому что это неправильно, потому что это против природы, потому что это мерзко. А если второе, то тут куда сложнее. Рома не просто одногруппник Жени, который видится с ним каждый день и просит помочь с домашкой, он его друг, который после любого кривого слова в сторону друга готов сделать что угодно с тем, кто это слово сказал. И если Саша завидовал именно этому, то Женя вообще не понимал, зачем он это делал, ведь Рома — хороший человек, имеющий невероятное желание общаться со всеми подряд и каждому уделять внимание. Теорию о том, что Саша мог просто влюбиться в эти рыжие кудри, Женя не допускал вообще, потому что сам недавно думал, что в блондинчике гомофобии больше, чем любви.       Они оба молчали, и от этого впервые с прихода Ромы на кухне стало тихо. Только это длилось до того момента, пока ключ в двери с характерным звяканьем не повернулся — Рома в удивлении поднял брови и уставился с очевидным вопросом, но Женя заранее на него ответил:       — Я не знаю.       — Думаю, он просто гомофоб. Хорошо, что он ушел, нам вдвоем лучше.       — Ты так думаешь?       — Да какая разница? Он все равно особо не вписывается в нашу компанию, пусть идет к своей Лильке, раз она его так любит.       Казалось, Рома вообще ничего не понимал, а поэтому позволил себе сказать настолько жестокие слова, которыми прямо показал свое отношение к блондинчику и дал понять, что это не его человек, что для него он чужой. Только Женя, сам того не осознавая, спроецировал это на себя и беззвучно одними губами спросил: «А я тогда вписываюсь?»       Когда они помирились и снова начали хорошо общаться, Женя смотрел на него влюбленными глазами и радовался, что дуэт снова восстановился, но сейчас та радость сменилась настороженностью. Теперь Рома был не ярким цветочком, который летал по сцене с гитарой и светился хорошим настроением, а человеком, который мог позволить себе жестокость, вызванную непониманием и отсутствием эмпатии. И это страшнее, чем если бы он это понимал.       И пока Женя копался в рыжей голове, разбираясь в чувствах в ней, Роме резко наскучило сидеть на одном месте и говорить о всяких, по его мнению, посторонних, поэтому он довольно быстро оказался возле холодильника, с интересом изучая его содержимое на наличие чего-нибудь сладкого.       — Я, кстати, у тебя останусь. Аня уехала, дома скучно, — попутно говорил он, будто уже заранее все решил и отказов не принимал. Его беззаботность показалась почти циничной, и Женя смотрел на него, впервые за все время видя не своего человека, а кого-то чужого.       — Оставайся, — на автомате ответил ему Женя, потому что отказывать не умел, даже когда внутри все дрожало.