Апрель

      Наверное, все лингвисты с четвертого курса ненавидели свое расписание: три дня подряд пары заканчивались на четвертой. И всегда это были лекции, которые ни за что нельзя пропускать, потому что с повышением курса все преподаватели, будто сговорившись, помешались на посещении. За каждым пропуском скрывалось занижение оценки на экзамене или зачете — это самое противное.       — Пойдем в столовую? — не успел звонок прозвенеть, как Рома предложил впервые за день нормально поесть. Во взгляде его читалось: «ты угощаешь, у меня нет денег». Вслух, конечно, Женя этого не услышал, но догадался сразу.       — Пошли, — поэтому и отказываться не стал, просто пожал плечами. Все-таки за три пары он тоже успел проголодаться.       Но весь этот поникший вид Ромы немного настораживал. Обычно Рыжий предпочитал надевать рокерскую одежду, подчеркивая свою истинную натуру, но в этот раз в обычной зеленой кофте, — его любимый цвет оставался неизменным, — выглядел иначе. Даже когда журнал посещаемости подписывал, не стал говорить что-то лишнее преподавателю, касающееся всей группы, посещаемости и предстоящей после новогодних каникул сессии. А это совсем на него не похоже.       Женя ждал его в коридоре напротив открытой двери аудитории и не переставал рассматривать: плечи опущены, обычно огненные яркие кудри потускнели, как и взгляд насыщенных зеленых. Даже та серебристая цепочка на ремне, хорошо сочетавшаяся с его рваными черными джинсами, отсутствовала. Нет, что-то явно не то.       — А когда у тебя зарплата? — стоило только Роме сказать преподу «до свидания», как на него тут же уставились подозрительные карие глаза. — Ты какой-то не такой, — но ходить вокруг да около Женя не стал — Рома научил.       — Обещали вчера, выдадут завтра, — и, как и ожидалось, получил это в качестве ответа. Да, с ним точно что-то не то. Рома всегда отвечал на похожие вопросы какими-то шутками, или отнекивался, а этот раз просто проигнорировал, будто не услышал, но это просто невозможно.       Особенно Жене не понравилось то, что его вечно недовольный какой-либо несправедливостью друг так просто отнесся к тому, что его работодатель открыто над ним издевался. Вертел как хотел бедным студентом, выплачивая честно заработанные по желанию.       — Ну и что ты уставился? Обычный я, — отмахнулся Рома, не в силах больше терпеть лишнего внимания.       — Вот именно. Обычный. Ты не должен быть обычным, — а Женя настаивал. То, что Рома видел его насквозь, совсем не значило, что сам Женя не обладал теми же навыками прорицания.       — У меня вчера был плохой день. И это совершенно нормально, что мне тоже бывает грустно. Потерпи до вечера, я тебе расскажу. Наверное.       Сказать, что Женю это удовлетворило, нельзя. Его очень смущало слово «наверное». То есть, Рыжий без зазрения совести мог позвонить ему рано утром и отвлечь от всяких страданий, залезть в душу, прочитать все его смысли, а делать это с ним не разрешал? Это, как будто, вообще нечестно. Но раз сказал, что расскажет, значит, Женя сделает все, чтобы узнать правду. Он ведь тоже до жути упрямый.       — Кстати, забыл спросить, — следующий разговор начал Рома, запрещая Жене дальше думать и полностью отвлекая его от всяких мыслей. — А ты во вторник после репетиции пошел домой один?       Женя недоуменно моргнул. Раньше Рома никогда не интересовался такими деталями личной жизни своих друзей, не спрашивал лишнего и уж тем более не спрашивал, с кем Женя шел домой. Если в шутку, с подколом, было, но чтобы на полном серьезе, как сейчас — никогда. Это что-то новенькое.       — Да, а что?       — Так и знал, что он сольется, — Рома прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Голос его звучал устало, но в нем прорезалась злость. Причем, ее было чрезмерно много. Конечно, Женя часто видел, как Рома злился на какую-нибудь компьютерную игру, как ругался на чайник, за то, что тот отказывался греть воду, как бурчал под нос, когда учил длинные конструкции слов в немецком языке на первом курсе, но такую злость он видел впервые. Рома потер глаза и переносицу пальцами, будто ужасно устал: — Как меня это бесит.       — Кто? — переспросил Женя, хотя уже догадался. Сердце неприятно кольнуло. — Блондинчик, что ли?       Но Рома смотрел куда-то в сторону, мучил пирсинг на губе языком, и было видно, как он что-то просчитывал в голове. Этот взгляд Женя знал хорошо — в скором времени случится кошмар.       — А неплохое прозвище ты придумал, — улыбнулся Рома как-то кровожадно. Да, это точно конец.       — Ром, — позвал его Женя осторожно, полностью игнорируя своеобразную похвалу. — Что ты задумал?       — Слушай, — Рома резко повернулся к нему. В зеленых глазах снова зажглось что-то опасное — не веселое, как обычно, а твердое, почти злое. — Купи мне что-нибудь съедобное на свой выбор, пожалуйста. А я отойду ненадолго.       — Куда? — Женя не успел схватить его за рукав.       — Я быстро, — Рома уже развернулся и зашагал к выходу из коридора. — Подожди в столовой, — быстро поднялся по лестнице, не оставляя никакой надежды все исправить или возможности крикнуть что-то вслед.       Женя все еще стоял в самом низу лестницы, глядя на первую ступеньку, на которую все еще так и не наступил, и чувствовал себя полным идиотом. Больше, конечно, Рому, но чувство вины давило со всех сторон, не позволяя даже дышать. Хотелось догнать дурного, подергать его за уши, избавить от глупых мыслей, захвативших его рыжую голову, но что-то не позволяло. Может, это была жажда справедливости, а может, Женя просто знал, что если Рома что-то решил, переубедить его невозможно.       «К архитекторам пошел», — понял Женя, и от этой мысли стало тошно. Потому что Рома, конечно же, намеревался привести блондинчика в проклятую столовую и заставить говорить. А еще хуже — извиняться. Под землю захотелось провалиться от осознания всей катастрофы, но оставалось лишь ждать и предвкушать.       Коридоры довольно быстро опустели: вся масса студентов сконцентрировалась в гардеробе на первом этаже. От этого даже лучше: в столовую Женя шел в полном одиночестве, смотря на зимние пейзажи двора университета, картины на стенах, новогоднее оформление аудиторий, но ничего из этого не приносило ему радости или восхищения. Взгляд задерживался на снежных голых деревьях в окне и великих научных деятелей на картинах, но как будто проходил сквозь. Ноги были ватными, дыхание тяжелым, хотелось кричать, но ком в горле не позволял. Женя так ненавидел это чувство. Тревожиться по каждому поводу — вообще не прикольно. Тем более, так этому Саше и надо, он точно заслужил такого отношения к себе, пусть тоже потревожится и почувствует себя в чужой шкуре.       Женя остановился. Нет, зная Рому, методы его наказания будут чересчур жестокими, и не каждому под силу это пережить. Хорошо, если он просто наругается на блондинчика или немного нагрубит, а если захочет врезать? Последнее время он ведь так помешан на благополучии Жени, что готов в каждого ядом плеваться, лишь бы они видели в нем человека, а не просто серую жижу. И для Саши это очень плохо. Просто ужасно. Вдруг это вообще его последний день жизни, а он даже заподозрить что-то не успел.       В столовой, как и следовало ожидать, ничего, кроме пресного риса на одну порцию и неаппетитной курицы в каком-то азиатском соусе не осталось. Недолго думая, Женя решил, что осилит одну пару, перекусив шоколадкой, а у Ромы, возможно, даже дома покушать ничего нет. Поэтому из невеликого выбора обед он купил только Роме, а сам довольствовался батончиком Сникерса и яблочным соком. Оставалось только сидеть за дальним столом в тревоге и ожидании чего-то интересного.       Кстати об этом, Женя только распечатал шоколадку и трубочку для сока, как в столовой появились эти двое: нахохлившийся и раздраженный Саша и злой и кровожадный Рома.       — Я даю вам пять минут, чтобы помириться, — шипел он, насильно усаживая блондинчика напротив Жени. — О, ты даже разогрел? Блин, ты такой внимательный, — благодарным взглядом Рома посмотрел на свой обед и тут же сменился в лице, снова обращаясь к Саше: — Надеюсь, ты меня понял.       И, очень красноречиво оценив их двоих взглядом, вышел из столовой, оставляя их наедине. Повисло неловкое молчание. Саша то и делал, что поглядывал на Женю, скалил зубы, но начать разговор не осмеливался. Женя делал то же самое, только пристыженно и как-то расстроенно.       — Что он тебе сказал? — осторожно спросил Женя, тревожно издеваясь над салфеткой.       — Что ты читал нашу переписку.       Сердце пропустило удар. То есть, Рома настолько безбашеный, что на полном серьезе рассказал об этом небольшом шпионаже, чтобы привести достаточно аргументов, почему нужно извиниться? Хотелось выть волком от безнадеги.       — Он просто забыл скинуть мне, когда я смогу защитить курсач, — «на самом деле, я хотел узнать о тебе побольше», — добавил внутренний голос. — Я случайно, честно.       Саша в непонимании выгнул бровь — он явно слышал другую версию.       — Я думал, он сам тебе показал.       — Нет, он бы не стал, — быстро замотав головой из стороны в сторону, отрицал Женя. — Это я очень любопытный. Не думаю, что это хорошо в нашей-то ситуации.       — Понятно, — выдохнул Саша, но напряжения в его голосе меньше не стало.       — Ну, — покоя от всего этого происходящего не было. Казалось бы, сколько бы раз Женя не видел блондинчика, на лице у него всегда было нечто похожее на безразличие или отвращение, как и сейчас. Но это совсем не круто. — Наверное, это все-таки мне надо извиниться, — глаза Женя опустил, не желая видеть, как на него смотрят в предвкушении и непонимании. — Просто ты мне показался таким... Интересным? А я... Я не умею знакомиться, понимаешь? Я или просто отмалчиваюсь или лезу, как было в понедельник в столовой с этими булочками несчастными, или в метро... Но я ведь не со зла, я просто хотел узнать, что ты там слушаешь... — слова особо не желали подбираться, и говорить правду было сложно, но Женя искренне старался. Да, он запинался после каждой мысли, часто останавливался, чтобы вдохнуть воздуха, но все равно продолжал, боясь поднять глаз. — Эту группу я Роме посоветовал, а он — тебе, вот я и удивился... В общем, можешь ничего не отвечать. Мне стыдно.       Получилось коряво и длинно, Женя не умел красиво, но очень хотел честно. В этот раз он не сказал свое любимое «забудь, все нормально» или «не хочешь — не надо» в контексте дружбы, он сказал то, что чувствовал, и это было странное ощущение. Казалось, сейчас он поднимет глаза, а там Саша с ножом, готовый убивать, или, может, метеорит упадет прям на Женю — хотя, было бы неплохо, главное, чтобы не задержался и успел избавить от последующего разговора.       — Ты не поймешь, — но Саша не злился, наоборот, он стал выглядеть по-другому, так, будто его трактор переехал.       — В смысле? — и Жене это не понравилось. Или понравилось? Конечно, на него не свалился негатив за эту никчемную правду, его не наругали и не побили, почему тогда облегчение не наступило? В чем проблема этого блондинчика? Кто виноват в его вечно недовольном лице, если не Женя, не дававший ему все это время покоя? И кто сможет его понять?       — Не скажу. Это секрет, — Саша тяжело вздохнул, чуть приподнял очки и протер глаза руками.       Он уже хотел было что-то сказать, но не успел открыть рот, как тут появились Лиля и Рома, и если первая собиралась поздороваться, то второй даже рта ей открыть не дал, с наездом обращаясь исключительно к Саше:       — Ну что? Извинился? — не хватало еще дать подзатыльника этой светлой голове. Но его жестоко проигнорировали:       — Я пойду, мне нужно задачу сдать по строймеху, — блондинчик отмахнулся, встал из-за стола и просто ушел. Поэтому теперь Роме ничего не оставалось, кроме как пялиться на раздавленного Женю и требовать ответов уже от него.       — Извинился, не переживай, — который как-то неловко улыбнулся и отвел глаза в сторону.       — Почему я всегда появляюсь в самом конце? — наконец подала возмущенный голос Лиля.       Это было ее даром и проклятьем одновременно. Конечно, Женя не так много с ней общался — между ними всегда была одна парта и разные номера групп, но даже за это небольшое время он понял, что девчонка она не очень удачливая. Любые события, которые происходили между тремя ее друзьями, она всегда пропускала, потому что просто не успевала вовремя. И ее фраза в конце была даже комичной и ироничной. Женя улыбнулся своим мыслям и поднял на нее глаза, вспоминая, что в понедельник она стрельнула у него конспект.       — Что ты так на нее смотришь? — недоумевая, спросил Рома, заметив этот странный взгляд: Женя забыл убрать улыбку с лица.       — Блин, конспект! — а Лиля догадалась почти сразу и ударила себе ладонью по лицу. — Я дома забыла. Завтра принесу, — она оценила взглядом Рому и его непонимающий вид и уселась рядом с Женей, после чего потянулась и устало прикрыла глаза. — У меня еще целая пара, а я так не хочу. Вот у вас переводы эти в понедельник, а у нас сегодня! Да я расслабиться за четыре учебных дня успела, а тут на тебе. Просто ужас! — наверное, ее любимым занятием было жаловаться и плакаться своим друзьям на учебу и бренность бытия. А зная оценки в ее зачетке, это очень веселило, но, к сожалению, только Женю, потому что он сам планировал после выпуска получить красный диплом, а Рома... Он, несмотря на свой пост старосты, учился из рук вон плохо. Пары особо не пропускал, но во многих дисциплинах все равно отставал. Поэтому и глаза закатывал, мол, не Лильке жаловаться.       — Ой, напомни, сколько раз ты на комиссиях была? Я вот почти все собрал, а тут ноешь, что тебе расписание не нравится, — открыто возмущался Рома, считая, что его проблемы куда важнее. Лиля не оценила.       — Ты просто технарь, тебе нужно было физику после одиннадцатого сдавать, а не английский, — отмахнулась она и сложила руки за головой, снова закрывая глаза, будто от головной боли. — Нам с тобой, кстати, нужно завтра в деканат сходить, контрольная неделя все-таки. Пропуски заполнить, туда сюда. Понимаешь меня, коллега-староста?       — Понимаю я все. А еще я понимаю то, что вокруг меня одни отличники... — сказал Рома с какой-то обреченной завистью. — Ты, — он кивнул на Лилю — ты, — на Женю, — да даже у этого с архитектурного тоже, наверное, диплом не синего цвета будет.       — Ты про Сашу? — удивилась Лиля, но быстро сменилась в лице и иронично усмехнулась. — А какого? Зеленого? Я тебя умоляю, он все еще не может закрыть английский за лето.       — Серьезно? — Рома от неожиданности выпучил глаза. — Мне он говорил, что...       — А ты побольше ему верь, — перебила его Лиля, махнув рукой, — Он много что говорит, а на деле на одни тройки учится.       Рома хотел что-то добавить, но его взгляд упал на тарелку, что стояла перед ним уже минут десять, если не больше. Выражение лица изменилось, и он погрустнел: рис слипся в небольшие комки, а курица потеряла прежний блеск — весь вкусный запах ее исчез, так и не подействовав на рецепторы Ромы.       — Блин, все остыло, — не хватало еще расплакаться.       — Так разогрей снова, — Лиля от такой драмы глаза закатила и кивнула в сторону микроволновки, возле которой уже скопилась очередь из четырех человек. Рома взглянул сначала на них, потом на сжавшегося от неловкости Женю, и в конце — на Лилю.       — Тихо, я еще не поблагодарил своего самого хорошего на свете друга, — цокнул он ей и улыбнулся Жене, — спасибо, Тучка, — который повел плечами. От этой благодарности стало как-то некомфортно. Хорошо, что рядом был человек, желающий вставить свои едкие комментарии:       — Ой, ты всем будешь странные прозвища придумывать? Женя — это Женя, а не Тучка, Саша — не принцесса, а я Лиля. Не Малина, не Противная, не дура, просто Лиля. Неужели так сложно запомнить?       — Не ворчи. Если у принцессы фамилия Журавлёв, это не значит, что его можно называть «Журавликом». Ты что, оригамщица? Не позорься.       — Сам не позорься, придурок.       Дальше на возмущения Лили Рома решил не обращать внимания, наконец, беря вилку и приступая к еде. Только пережевать не успел, как ему в голову пришла мысль:       — Кстати, оригамщица, что там с выходными? Можем у меня собраться, или у тебя. Ты же уже уговорила свою принцессу? — от своих коронных прозвищ отказываться он не собирался, отчего Женя хихикнул себе в руку и получил легкий удар в плечо: Лиле не оценила.       — Да сам такой, — буркнула она, но — о чудо — тема выходных, кажется, была единственной, способной растопить ее недовольство. Потому что она вдруг оживилась, выпрямилась и заговорила уже совсем другим тоном, будто и не огрызалась только что. — Давайте в субботу, я приготовлю пиццу, достану карты, и мы круто проведем время! — А потом она перевела взгляд на Женю. Широко так улыбнулась — сейчас начнется. — Ты, кстати, тоже идешь.       И смотрела она так, будто все уже решила. Без вариантов, без права голоса. Даже не спросила — просто поставила перед фактом. Хотелось, конечно, сказать свое любимое «не знаю», вывернуться, оттянуть, сделать вид, что есть выбор. Но на него уставились две пары настойчивых глаз — Рома с вилкой в руке, Лиля с телефоном наготове — и Женя понял: не получится.       — Да, иду, — выдохнул он.       — Вот и славно! — Лиля хлопнула в ладоши и тут же уткнулась в экран, набирая сообщение. — Сейчас еще принцессе напишу. За него не переживайте. Можно считать, он уже с нами.       Рома удовлетворенно кивнул — и, кажется, только этого и ждал, чтобы с чистой совестью вернуться к еде.

***

      Всю дорогу от университета до метро Рома не прекращал жаловаться на противного препода по английскому, валившего его каждый курс, начиная с первого, и дававшего именно ему самые сложные задания. Потому что Скворцов должен поддерживать статус хорошего старосты в группе и самого ответственного на потоке. Таким он был, потому что девочки, занимавшие руководящие должности в других группах, особо ни о чем не переживали и не показывали свои лучшие стороны преподавателям, но это совсем не значило, что лучшие стороны у самого Ромы были в изучении языков. Уж тем более, конкретно этот препод был жутким сексистом и бесконечно повторял, что женщина-лидер — это ошибка общества. Оттого и раздражал не меньше.       И все это Женя слушал каждый четверг, активно кивая и соглашаясь с очередным возмущенным словом своего друга. Он не считал Рому глупым неучем-лингвистом, верил, что он способен на все, стоит только захотеть, но и не отрицал того факта, что какая-нибудь геодезия или инженерия Роме подходила больше и давалась легче. Не зря ведь до своей роковой ссоры Рыжий объяснял ему непонятные формулы из манящей и неизведанной астрономии.       — Вот откуда мне знать, что англичане обожают объединять и сокращать слова? Объясни мне, отличник, — Рома продолжал возмущенно раскидывать руками в стороны, негодующе хмуря брови. Это было даже забавно.       — Ну, нам это объясняли еще на первом курсе, и, если не ошибаюсь, даже в одиннадцатом классе, когда мы к экзаменам готовились, — задумчиво рассуждал Женя, не переставая поглядывать, как ноги его рыжего друга подкашивались, когда наступали на скользкий лед.       — Да я понимаю это! Но что сложного сказать не «dunno», а нормально «i don't know»?! — последнее слово он даже выкрикнул, потому что все же не справился с сезонной стихией в виде замерзшей воды под ногами и упал.       — Вы, немцы, тоже миллион слов совмещаете в одно, ты должен и это понимать, — Женя улыбнулся и протянул руку, чтобы помочь встать.       — Немецкий проще, — буркнул Рома, хватая руку. — Хотя тоже отстой. Зачем я вообще на переводчика поступал?       — Чтобы со мной познакомиться.       — Ага, и сломать тебе жизнь этой... Лерой.       И если меньше минуты назад Женя беззаботно улыбался, сейчас от его хорошего настроения не осталось ничего. Он предпочитал не вспоминать даже то, как зовут этого человека, а Рома без зазрения совести часто об этом начинал говорить, полностью уничтожая позитивный настрой Жени. Это было жестоко и некрасиво, но Рыжий не всегда замечал границ и не всегда понимал, когда нужно вовремя остановиться, за что слезно просил прощения, обещал, что больше не будет о ней говорить. И вот снова начал обвинять во всех бедах Жени себя.       — Ты виноват только в том, что продолжаешь говорить об этом, — расстроенно ответил ему Женя и отвел взгляд. Эти чувства... Они такие мерзкие. Она ушла без предупреждений, с недосказанностями, оставляя за собой только печаль и тоску, которые в разы тяжелее пережить из-за невозможности поговорить и узнать ответы на важные вопросы. И Рома знал о том, что Жене очень тяжело справляться со своими эмоциями, но постоянно совершал эти глупые ошибки, случайно раскидываясь такими фразами. Это не злило и не раздражало, наоборот, вызывало только грусть и сожаления.       — Прости. Я не хотел, честно... — Рома виновато уставился в лед под ногами.       — Все нормально. Не продолжай, — отмахнулся Женя, не желая больше поднимать эту тему. Именно с Ромой.       Чего и следовало ожидать: всю оставшуюся дорогу до метро они не сказали друг другу не слова. Потому что Рома бесконечно обвинял себя в своих невзначай брошенных фразах, а Женя молча обрабатывал все сказанное. Да что уж там, они даже в самом метро не разговаривали. Оба старались отвлечься и не вспоминать этот злополучный диалог, показывать друг другу мемы с котами, но все тщетно. В конце концов, когда пришло время прощаться и Рома собирался выйти на своей станции, чтобы была раньше жениной на две, он неожиданно взял того за руку и вытащил за собой из вагона поезда.       — И зачем? — негодовал Женя, хмуро глядя в зеленые глаза напротив, в которых читалось что-то новое, неизвестное раннее.       — Мы сегодня гулять пойдем. Ты домой только часов в десять вернешься, — даже не спрашивая, озвучил свои планы Рома, в очередной раз решив все за Женю. Это уже начинало раздражать.       — А просто предложить нельзя было? — ворчал Женя, поправляя помятую от чужих касаний куртку. — Вот зачем делать столько лишних движений вместо того, чтобы просто сказать? Для чего тебе язык дали? Чтобы пирсинг на него колоть?       — Ну, во-первых, я рад, что ты заметил, — Рома улыбнулся и показал ему язык, демонстрируя новое украшение. И хотя было сложно не заметить его небольшую шепелявость, приятно ему было все равно. — А во-вторых, ты бы отказался. Я знаю тебя.       Женя грустно посмотрел на свой уезжающий поезд, а потом перевел взгляд снова на Рому, который опять высунул язык, хвастаясь и ожидая оценки. Оставалось только закатить глаза и сделать так, как хотелось рыжему ребенку:       — Действительно классный, — получилось немного грубо, но Женя не врал — такого вида украшения невероятно подходили по стиль и характер Ромы. Однако причиной раздражения было то, что, куда поведет «гулять» горячо любимый и глупый друг, оставалось неизвестно: — И куда мы пойдем? — но Жене все равно пришлось смириться с этим тяжелым характером.       — Не знаю, пошли по торговым центрам погуляем? Давай я тебе шаурму куплю, чтобы ты так не злился за меня?       Женя в непонимании выгнул бровь — у него никогда не получалось это сделать идеально, но все получалось правильно:       — Вроде у тебя денег нет. Тогда мне придется покупать нам шаурму? — но Рома отмахнулся так, будто уже мысленно решил эту проблему.       — У меня брат тут недалеко с кентами шарится, а он как раз мне косарь должен. Так что не переживай, киса.       Несмотря на то, что Женя каждый раз просил не использовать это липкое прозвище, Рома никогда не слушал. И в этот раз это сработало снова. Склеивало их обратно, заставляя забыть недавний разговор и все связанное с ним. Жене не нравилось, но он таял и принимал такого Рому как должное, потому что так оно и было.       Вообще, Женя настолько редко выходил погулять со своим единственным другом, что даже представить себе не мог, как будет выглядеть их сегодняшняя прогулка. Понятно, что торговые центры, но... Это ведь странно. Выглядело так, будто Рома собирался без конца извиняться за свой длинный язык — в этот раз с украшением, — или пытаться развеселить вечно пасмурную Тучку, чтобы в ее плохом настроении хоть на небольшое время выглянуло солнышко. И из-за того, что под конец дня Рыжий стал снова нормальным Рыжим с привычно ярким оттенком волос, все нехарактерные ему грустные эмоции после первой пары, про которые Женя так хотел узнать, отошли на второй план. Но и вспомнились они не вовремя:       — Ты обещал рассказать, что с тобой.       — Я еще не пьяный, — Женя ожидал услышать все, но не это. Нет, конечно, еще год назад они под градусом говорили друг другу новогодние тосты и вытворяли всякий ужас на празднике в кругу когда-то близких друзей. Но после того случая Рома строго настрого запретил Жене употреблять алкоголь и сам пообещал, что больше не притронется к этому горючему в стеклянных бутылках, а сейчас так просто собирался нарушить свое обещание?       — Это в смысле? — естественно, Женя не поверил. Но Рома проигнорировал и потащил его за собой в сторону своему дома, где, как он и сказал, должен быть его брат.       Признаться, дорога была не очень. По большей части потому, что Женя бывал здесь лишь раз, и тот случился поздней весной, когда было тепло и хорошо, а не когда весь асфальт посыпан залой, лишь бы никто не поскользнулся. Возмущаться никто не осмеливался, но каждый второй падал на резких поворотах и спусках — тяжело представить, как выглядел путь в обратную сторону. Бонусом к этой «дороге смерти» была еще и отрицательная температура на улице, не дававшая высунуться из шарфа и сконцентрироваться на проблеме грязного и скользкого льда под ногами. Рома снова упал. И Женя снова подал ему руку, чтобы помочь встать.       — В следующий раз упадешь со мной, — констатировал он как факт, предупреждая о своих коварных и жестоких планах. Женя снова улыбнулся, готовый защищаться и идти подальше от этого скользкого типа на коньках вместо обычной зимней обуви.       — Не упаду. Я умею ходить, — стоило немного подколоть, как зеленые глаза зажглись красным пламенем, жаждущим мести за плохие шутки. Женя сразу замолчал и спрятался в шарфе, чтобы избежать хотя бы словестного наказания.       Он был готов защищаться от колких фразочек, но не был готов к тому, что его друг — совершенно не предатель — толкнет его в сугроб на обочине. Ледяной снег сразу залез под шарф, оттуда к шее и спине, в рукава, в ботинки, проникая в самые нежные и легкодоступные места.       — За что?! — громко прошипел Женя, в панике убирая снег из шарфа сзади. А Рома стоял и надменно улыбался, довольный своими скверными поступками.       — Просто проверил, как ты умеешь ходить, — сдерживая смех, почти спокойно ответил Рома. В этот раз руку, чтобы помочь встать, протянул он. Казалось, за всю зиму эта смена ролей случилась впервые.       Женя взглянул на руку, потом на довольное лицо Ромы. Нет, так дело не пойдет. Естественно, он решил воспользоваться чужой заботой сразу после предательства в корыстных целях тем же предательством: Рыжий гад даже среагировать не успел, как его резко потянули в тот же сугроб, в который он упал, — о да! — лицом. В конце Женя не выдержал и торжествующе засмеялся. Потому что так ему и надо.       Женя еще хотел продолжить баловаться и потихоньку начал засыпать рыжую макушку снегом сверху, но его руку грубо оттолкнули, не давая совершить очередную глупость. И это было до жути смешно, потому что Рыжий получил по заслугам. Потому что он сам виноват.       — Что ты ржешь, крыса? — Рома сел на колени, тоже вытаскивая противный снег из-под шарфа и волос. Взгляд его не был злым или жестоким, наоборот, он не переставал улыбаться.       — Потому что ты тоже крыса, — ответил ему Женя, кидая в него снежок.       Одним из главных плюсов в дружбе с Ромой было то, что становиться ребенком и бесконечно дурачиться было не стыдно. Женя позволял себе показывать инфантильные стороны своего характера, закидывая рыжего друга снегом, смеясь ему в лицо, жестоко подкалывая, и не чувствовал угрызения совести за такую свою настоящность. Да, они ругались, не понимали друг друга, говорили неприятные глупости, но в такие моменты, как сейчас, становилось тепло даже в самую холодную погоду. Это все потому, что Рома не был таким, как люди из той злополучной компании, вообще не понимавшие обычных детских шалостей, не был похож на ту, которая отчитывала за любое проявление ребячества. С ним было просто хорошо.       — Ты стал чаще улыбаться, — как факт сообщил Рома и ответил тем же: бросил нечто похожее на снежок в Женю, попадая в грудь.       Он действительно стал чаще улыбаться, забывал о своих проблемах и даже не думал о своем тяжелом расставании, не дававшем нормально спать по ночам. Он совершенно точно больше не злился на Рому за его жестокие проявления вспыльчивого характера. И, наверное, у того, что Лера так просто ушла, были и плюсы. Такие, как восстановление дружбы с этой рыжей катастрофой.       Жаль, правда, что Рома не понимал самого главного — тревогу Жени обо всем. Например, сейчас, спустя несколько ничтожных секунд на смену радости пришла мысль о том, что ничто не вечно, включая и эту дружбу. Каким бы хорошим ни был Рома, он все равно ужасно ветреный и непостоянный. Для него нет проблемы найти себе хорошего друга и таскаться с ним везде до того момента, пока не найдется новый. Конечно, даже спустя полгода разлада он все же вернулся к Жене и не перестал называть его своим лучшим другом, но это совсем не значило, что это навсегда. Кто знает, может, он просто хотел помочь адаптироваться к реальной жизни после отношений с эмоциональным вампиром, а потом просто бросить на произвол судьбы и оставить Женю снова одного?       — Давай вставай уже. А то промокнешь и заболеешь, — конечно же, смену настроения Жени он не заметил, отряхивая от себя липкий снег и протягивая руку, чтобы помочь встать.       Женя поднял голову и пересекся взглядом с зелеными, успевшими за небольшое время стать одновременно любимыми и чужими.       Вот, и как так вообще случается? Почему Женя сначала размышлял о том, что ему ужасно хорошо, а потом ему резко стало плохо от выдуманных причин? Откуда он вообще такой взялся?       — Мы, кстати, почти пришли, — Рома указал рукой в сторону небольшой компании «крутых парней», в которую входил его брат — спаситель детских вечеринок и прогулок, обладатель пустого кошелька, в котором обязательно должна заваляться одолженная тысяча.       Впрочем, без разницы на эту тревогу и на переживания, вызванные ей. Рыжий ведь обещал вернуть Женю домой только к десяти вечера, значит точно задумал что-то интересное. «Если, конечно, оно не закончится сливом всех денег на игровые автоматы», — продолжил внутренний голос. Значит, и переживать не о чем. Лучше просто наслаждаться моментом и плыть по течению, не задумываясь о плохих вещах. Не зря Эля говорила, что мысли Жени — его главные враги.       Главным предводителем компании был такой же рыжий, только выше и старше, с прекрасно-ужасным именем Максим. Хотя нет, пусть они и братья, отличались они кардинально: если Рома предпочитал носить рокерскую одежду, колоть себе пирсинг в уши, на губы и язык, то его брат, наоборот, увлекался татуировками, полностью презирая увлечения своего меньшего. Музыкой заниматься отказывался категорически, называя всех творческих бездельниками, на скрипку и гитару Ромы смотрел с презрением и каким-то отвращением, вообще не веря в то, что какой-то кусок дерева способен создать искусство.       Но было у них и что-то схожее: характер и роль в компании. Женя лишь раз общался с Максимом, но даже за такое короткое время в его голове появился постулат о том, что старший Рыжий — такой же вспыльчивый и безмерно веселый кретин, помешанный на себе и радостях жизни. Классно то, что Рома — буквально копия этого сумасшедшего, а значит хороших людей в мире на один больше.       — О, Максон, ты воспитателем в детском саду подрабатываешь? — послышалось из той компании от такого-то неизвестного парня, указывающего на стремительно приближающегося Рому и плетущегося за ним Женю. И в каком месте они детсадовцы? Младше ведь всего лишь на года два-три, так что тогда этот тип из себя возомнил?       — Привет, Чебурашка, — Максим потрепал Рому за волосы. М-да, придумывать каждому второму неподходящие прозвища — у них семейное.       — Привет, — но Роме его жест не понравился: он грубо отбросил руку от своих прекрасных волос и злостно посмотрел на это чудовище, которое почему-то было его братом. — Я работал без выходных, уходил с важных событий, чтобы помочь тебе с машиной. Будь любезен заплатить и вернуть мои кровно заработанные деньги.       Наверное, под «важными событиями» он имел в виду репетицию во вторник, которую пришлось закончить раньше из-за старшего рыжего. А, может и скорее всего, это был очередной вечер с Аней, ради которой Рома готов на все. Жене стало сначала до жути приятно, а потом мгновенно грустно от осознания того, что, возможно, он заблуждался.       Из-за своих мыслей он снова не успел проследить за тем, как лицо Максима сменилось с надменного и веселого на растерянное и задумчивое. По его лицу было сразу понятно, что деньги возвращать ему хотелось меньше всего.       — А твой дружок не может тебе дать денег? — он даже попытался перевести тему, указывая рукой на стоявшего в стороне Женю, который даже не собирался никому напоминать, что он здесь.       — Давай поуважительнее. Деньги верни, — но Рома не поддался, продолжил пилить того настойчивым взглядом, не переставая добиваться своего.       И ведь добился. Максим в последний раз посмотрел на своих друзей в надежде, что они спасут его кошелек, но они оказались не такими уж и друзьями, потому что каждый непричастно отводил взгляд — один даже сделал вид, что ему написали и достал телефон. Пришлось все же поискать в карманах такую желанную и чужую тысячу, чтобы сделать все, лишь бы дети не орали.       — На, не плачь, — протянул старший рыжий младшему рыжему купюру. Восторг Ромы было не описать словами — он наконец-то победил.       — Так бы сразу. Теперь я даже рад, что мы братья.       Признаться, отношения у них для восприятия Жени были странными. Рома бесконечно говорил, какой его брат придурок, но всегда вспоминал, как хорошо они проводили совместное время с гаечными ключами и домкратами возле машины, кричали друг на друга, обзывались, но все равно катались вместе по ночным улицам и развлекались. Женя считал их не просто братьями, но и закадычными друзьями, и так оно и было. Они так же грызлись, показывали друг другу зубки, но делали это настолько деликатно и красиво, что даже подумать было сложно, что на самом деле они враги. Максим, в силу того, что он старше, всегда занимал лучшую позицию в спорах, даже если был неправ, а Рому это ужасно бесило. Но, что первый, что второй, никак не могли жить без вечного соперничества, а потому видеть сейчас эмоции огорчения на лице одного из рыжих было удивительно. Как будто, Максим должен радоваться за своего меньшего, что тот наконец испытал эту детскую радость победы, но вместо этого на его лице было написано: «это еще не конец, маленькая пакость».       — Не, ну, ты видел, как я его? — стоило только отойти на пару метров от этой компании городских сумасшедших, как Рома едва не запрыгал от неподдельного счастья. — Да! Я такой молодец! Он проиграл! — он довольно показал язык так, будто перед ним стоял воображаемый Максим, заслуживший это.       Женя наблюдал за всем этим и молча слушал, искренне радуясь маленькой победе Ромы.       — Туда его! — подхватил он.       — Туда! Дебил! Справедливость восторжествовала! Ой, Женька, я так рад!       Рома наконец выдохнул и посмотрел на Женю уже нормальными глазами, без былого бешеного блеска и какой-то усталости от своего противного брата.       — Теперь я куплю тебе хоть две шаурмы, — но улыбаться все равно не переставал. — Я, кстати, обманул вас двоих, — только теперь его ухмылка стала коварной и еще более радостной, — Он так много занимал у меня денег, поэтому даже не подумал, что уже вернул мне тысячу на прошлой неделе.       — Серьезно? — Женя снова не поверил. Нет, он знал, что его рыжий друг на то и рыжий, чтобы делать такие гадости и обманывать своих приблеженных в корыстных целях. Но Женя даже представить не мог, что делал Рома это настолько жестоко. — А почему тогда мне не сказал?       — Хотел увидеть выражение твоего лица, когда ты узнаешь правду.       И ведь не прогадал: Женя реально ужасно удивился, когда понял, что его обманули точно также как и Максима.       — Правильно, что не сказал. Я бы тогда не согласился идти к этой шайке, — немного подумав, согласился Женя, удивленный тем, что не узнал заранее.       Рома бесконечно гордился тем, что ему своим гением удалось посадить в одну лодку своего наивного друга и не далекого ума брата. Шел и улыбался, едва не припрыгивая, как маленький довольный своими шалостями ребенок. Правда, продлилось это не долго — ровно до того момента, пока он не достал телефон, чтобы посмотреть время.       — Половина шестого, и мне написало это чучело, — сообщил он уже спокойно и ровно. А потом, когда разблокировал и посмотрел сообщение, почему-то начал довольно хихикать. — Говорит, что мне конец.       — И что ты будешь делать? — не постеснялся спросить Женя, представляя этот грядущий конфликт, который, наверняка, закончится хорошим совместным времяпровождением в виде бесконечных оскорблений и глупых подколов, но, совершенно точно, в кругу счастливой семьи. Именно «счастливой», потому что у Рома хорошая и дружная семья.       — Не знаю, — пожал плечами Рыжий, — табуреткой буду защищаться от летящих в меня вилок и ножей. Но я даже в предвкушении.       И Женя почему-то ужасно завидовал. Характером он вообще не был похож на Рому: не был шумным, не был вспыльчивым и заносчивым, но все равно мечтал о такой семье. Не то, чтобы последние лет семь он был обделен любовью, наоборот, об этом заботилась Эля, но это все равно другое. У него не было старшего брата, хороших родителей, не было того, с кем можно подурачиться, обманом забрать заветную тысячу и не было таких ярких событий. Эти размышления добавляли грусти и печали. И как на зло, Рома решил спросить об этом:       — А у тебя вообще есть братья или сестры? Ты же мне ничего не рассказывал, — вот надо же было ему прямо сейчас об этом узнать. Женя вздохнул, готовясь к тому, что ему придется обнажать душу и снова думать об этом углубленно.       — Может, есть, а, может, и нет. Мне-то откуда знать? И ты вроде должен знать, что я жил с тетей.       — Как это тебе откуда знать? Это же твоя семья, — но Рома не унимался. Ответ ему не понравился, и он хотел знать куда больше, чем простое «с тринадцати лет я жил с тетей просто потому, что так надо».       — Моя семья переехала полгода назад в Германию. Другой семьи у меня нет, — а Жене не понравилась его настойчивость. Конечно, он хотел поделиться своими чувствами, но вовремя посчитал их неуместными и решил не открывать рот на эту тему, как можно больше стараясь свести диалог на нет.       Наконец до Ромы дошло, что не стоило говорить о таких неприятных вещах. Поэтому он тяжело вздохнул и больше ничего не сказал, следуя примеру Жени и погружаясь в свои мысли. Еще он понял то, что извиняться будет лишним, а это тоже было плюсом — обычные «мне жаль» или «прости, что снова лезу куда не надо» сделали бы свою работу совершенно наоборот. Женя бы бесконечно начал злиться и воспаляться от того, что его едва зажившие раны начали снова ковырять, и спастись от этого куда сложнее, чем просто замолчать. Хорошо, что если Рома рыжий, это не значит, что он глупый.       Не повезло только в том, что после этого неловкого разговора повисла такая же неловкая тишина. Женя уже почти не думал о том, что меньше минуты назад приходило на ум, вместо этого он наблюдал за поникшим лицом своего рыжего кудрявого друга. Ожидал, что тот все-таки осмелится начать другой разговор или поделиться своими планами на этот день, но Рома все равно отмалчивался. Ему было стыдно и грустно, отчего пришлось взять инициативу в свои руки:       — Так куда мы пойдем-то? — Рома с какой-то трагичностью в глазах посмотрел в бесцветные карие. Женя снова вздохнул — на веснушчатом лице красовалось желание обнять. Что ж, если это поможет избавить убитого правдой ребенка, значит, стоит попробовать: Женя выставил руки в стороны, приглашая того в свои дружеские объятия. Обычно, Рома бы посмотрел на него с осуждением, но в этот раз разгорелся радостью и с удовольствием обнял своего брошенного всеми друга.       — Не злись на меня, я просто идиот, — сказал он ему в грудь. Признаться честно, Женя ждал, что он начнет плакать. Но нет.       — Успокойся. Я не хрустальный.       — Еще какой хрустальный. Я вообще не слежу за своим языком и всегда давлю тебе на больные точки. У тебя их так много. Я не справляюсь с твоей сложной психикой.       — Тебе и не надо, мы же друзья. Неидеальные, но все равно друзья, — попытался успокоить его Женя, отпуская объятия и делая шаг назад в безопасную зону. — Ты на вопрос не ответил, — напомнил он.       — Да, точно. Я хочу сначала просто погулять, а потом слить все деньги на автоматы с игрушками, — заметно повеселев, сообщил ему Рома, предупредил о своих странных желаниях на неправильное распоряжение деньгами.       — Ну, мы уже погуляли. А вот насчет игрушек... Давай лучше ты оставишь эту тысячу до завтра? Что кушать-то будешь? — но Рома отмахнулся, мол, ничего страшного с ним не случится. — Хорошо, я понял. Делай, что хочешь. Я сопротивляться не буду, но запомни мои слова.       — Ой, прости, уже забыл, — передразнил его Рома. Кто бы сомневался. — Все, пойдем, я проголодался.       Температура на улице с приближением ночи падала сильнее. Сейчас вот яркий солнечный день сменился темными сумерками, зажглись фонари, и стало ужасно холодно. В интернете предупреждали о грядущем снегопаде и сильном ветре с классической для декабря отметкой термометра в -23 градуса мороза. Просто ужасно. Женя никогда не любил зиму, потому что не всегда получалось одеваться тепло, а когда получалось, слои одежды не справлялись с резко-континентальным климатом. Роме, казалось, вообще было все равно — он все еще не надел шапку, потому что даже не взял ее с собой. Подумалось, что не зря он подружился с таким же бесшапочным Сашей. Это было одновременно и грустно от приближающегося к этим двоим менингита и смешно от наблюдения за тем, как они оба вынуждены мерзнуть от стихийных зимних бедствий.       В конец Женя не выдержал и натянул на рыжие кудри капюшон, потому что видел, как Роме холодно и как ему важна его прическа.       — Что ты делаешь? — завопил Рома, приподнимая капюшон, чтобы видеть дорогу и посмотреть в глаза тому, кто во второй раз за сегодняшний день испортил его идеально лежащие кудряшки.       — Спасаю тебя от менингита, — авторитетно сообщил ему Женя. — Шарф еще повыше натяни, а то горло открыто.       — А мне к тебе по имени обращаться или мамой называть?       — Как хочешь, — пожал плечами Женя, готовый к новому прозвищу. После тучки, астронома, гугл-переводчика и тоски зеленой обычное «мама» уже не казалось чем-то ужасным, наоборот, даже в меру приятным.       — Вон, смотри, — Рома указал рукой на ларек возле остановки с большой светящейся надписью «Здесь вкусная шаурма» и как ярко заулыбался, что даже в отсутствии солнца стало светло. — Туда мы пойдем.       Женя недоверчиво оглядел это сомнительное строение, уже представляя, как у него весь вечер крутит живот и как ему плохо:       — Ты же позовешь меня в гости? — с некой надеждой спросил он, но, поймав на себе непонимающий взгляд, продолжил: — Уголь будем активировать.       — Да ладно тебе, там, правда, вкусно.       — Ага, а потом будешь орать на всю квартиру мне, чтобы я принес тебе туалетку. Может, нормально поедим?       — И что ты предлагаешь? Беляши с вокзала неподалеку?       — А что? Они тоже вкусные.       — Все, молчи. Я так решил, и ты никуда не денешься от этого.       Пришлось послушаться. Раз так хочется Роме, значит, так надо. Неважно то, как сильно будет Женю тошнить от этой божественной, по рыжему мнению, шаурмы, ведь главное сделать все, лишь бы ребенок не плакал.       В этом непонятном и невнушаюшем доверия ларке было ужасно душно — вентиляция парня не славянской внешности особо не тревожила. Видимо, ему было приятно вариться запахе несвежих овощей, мяса, лаваша и немного подгоревшей шаурмы. Женя брезгливо провел взглядом по высокому столу, заляпанному каким-то сладким напитком и высохшим в этих условиях. И, несмотря на то, что за сегодня Женя положил себе в желудок только шоколадку, есть ему все равно перехотелось. Он взглянул Рому, такого счастливого и радостного, разглядывающего большой плакат с меню на стене.       — Ты какую будешь? — спросил он у Жени, не оборачиваясь и продолжая изучать цены. — Я вот сырную ужасно хочу, а ты?       — Что-то я не очень голоден, — Женя присел за высокий стул рядом и последовал примеру своего рыжего друга, вглядываясь в названия и стоимости каждого предложенного блюда.       — Вот не надо ля-ля. Все нормально будет с тобой, — нисколько не поддерживая жениного пессимистичного настроя, Рома обратился к создателю этого божественного блюда и продиктовал свой заказ, состоящий из сырной и классической шаурмы. Как же с ним тяжело.       — Ты же слышал, первого числа прошла жеребьевка финальной стадии чемпионата мира по футболу? — закончив со своими делами и убедившись в том, что заветная шаурма будет готова меньше, чем через пятнадцать минут, Рома вернулся к Жене, вставая рядом и глядя в большое заляпанное окно, в котором видел только свое отражение. Теперь он неожиданно вспомнил о своей огромной любви к футболу, втягивая в это непричастного и далекого от темы спорта Женю.       — И кто еще из нас в информационном вакууме сидит? Я об этой новости сразу узнал, — Рома настолько не ожидал услышать нечто подобное, отчего в неподдельном удивлении выпучил глаза, ошарашено глядя на уставшего и зевающего друга.       — О таком нужно рассказывать!       — Ты должен сам об это знать, не я же футболист, — спокойно ответил ему Женя и продолжил накидывать рыжей голове новых тем: — А еще ты должен знать, что того же первого числа в Москве начался третий национальный чемпионат по профессиональному мастерству «Абилимпикс».       — Так вот что ты читаешь вместо мемов, — не переставал удивляться Рома величине кругозора своего вечно закрытого и тихого друга. — А что такое «Абилимпикс»? — Женя закатил глаза, без злобы, без осуждения, так, будто это постоянный ритуал перед тем, как отвечать незнающему Роме на его вопросы:       — Это международное некоммерческое движение, организующее конкурсы профессионального мастерства для людей с инвалидностью и ограниченными возможностями здоровья.       — Ты прямо ходячая энциклопедия, — зеленые глаза Ромы, казалось, стали еще круглее от научных фактов, озвученных Женей. Однако сам Женя соглашаться с таким прозвищем не собирался.       — Прям. Я вообще ничего особо не знаю. Просто увидел — стало интересно.       — Скромничаешь просто. Если я сейчас загуглю определение этого амбилимипикса, я прочитаю слово в слово то, что ты сказал.       — Абилимпикса правильно, — устало поправил его Женя. Правда, зря, наверное. Потому что потом Роме стало безумно интересно, сколько еще таких глупых фактов известно его начитанному и скромному другу. Спрашивал он вообще все: от Ниагарского водопада до Наполеона, и Жене приходилось по порядку отвечать на каждый вопрос, терпеливо ожидая еды. Роме ужасно нравилось слушать про сверхновые, до которых постепенно дошел его расспрос, но, к сожалению, это только до того момента, пока его не отвлек делальщик шаурмы, оповещая о готовности его заказа. И тогда он вспомнил, что не взял себе ничего попить.       — Так, ты будешь воду, а я буду апельсиновый сок, правильно? — спросил он, разглядывая через стеклянную дверцу холодильника разные напитки — единственное, что вызывало доверие у Жени во всей это какофонии запахов.       — Хочу яблочный сок, — не согласился с ним Женя, напоминая о своих предпочтениях. Рома согласно кивнул и сверху к шаурме купил еще и соки. А потом, к глубокому сожалению, потащил не отогревшегося до конца Женю на улицу.       — Молодец, — сказал он довольный выбором своего друга, — У Санька аллергия на цитрусы. Вы точно будете хорошими друзьями.       Сначала Женя вообще не понял, к чему его назвали молодцом, а потом и вовсе не понял, причем здесь блондинчик. Однако, услышав такую похвалу и невзначай вброшенный в разговор факт о юном архитекторе, сразу начал думать о неуместных вещах.       Женя понимал, что его рыжий друг желал ему только добра, но где-то глубоко сидел червь сомнения и хорошо напоминал о страхах: вдруг Рома просто хотел избавиться от того, кого уже много лет называл лучшим другом? Передать Женю Саше, как какую-то несчастную эстафетную палочку, чтобы, наконец, выдохнуть и забыть как страшный сон. Вариант о том, что он просто хотел сделать из своего лучшего друга чуть больше экстраверта, даже не приходил в голову, поэтому Женя незаметно для зеленых глаз погрустнел. Он не хотел слышать свои страхи и уж тем более, показывать их Роме, но они были громче и то и делали, что вылезали наружу.       — А еще он без ума от яблочного сока, — добавил Рыжий, чуть ли не прыгая от радости с такой божественной шаурмой.       — Круто? Но это просто мимолетное желание, — бесцветно сообщил ему Женя, намекая на то, что это никак не сможет повлиять на их странную дружбу с блондинчиком. Но Рома все равно ничего не понимал, продолжая свою крутую, по его мнению, мысль:       — Нет, ты не догоняешь. Друзьями становятся на основе общих интересов. С тобой у меня это была учеба, с ним — музыка, с Лилей — деканат. Улавливаешь мысль?       — Улавливаю, — немного поразмышляв, ответил ему Женя. — Но тогда у меня два вопроса. Как тебя угораздило закрутить роман с юристом? И причем здесь яблочный сок?       — Роман — это я, а Аня была такой... Загадочной в том парке. Я просто не смог пройти мимо.       — Второй вопрос будешь игнорировать?       — Да. Ты не глупый, догадаешься.       Не стоило ему об этого говорить. Потому что Женя догадается. Не так, как надо Роме, а так, как надо чертям в голове. Со своими страхами и переживаниями, с выкручиванием каждого факта на все сто процентов, но в обратную сторону, с принижением своей значимости и с такой печалью и тоской. Он ничего не ответил, но о том, что от него хотят избавиться, начал думать еще сильнее и выразительнее. Никогда еще его тараканы в голове не давали нормально жить и наслаждаться моментом на полную. Даже если для себя он недавно сделал вывод плыть по течению и ни о чем не волноваться.       Надо признать, шаурма была правда вкусной. Даже лучше, чем возле университета. Пропитанная вкусным соусом, с хрустящей картошкой фри, приятной на языке курицей и, что удивительно, если вспоминать обстановку в самой шаурмичной, со свежими овощами. Волшебства первому укусу добавляла еще и обстановка на улице. Несмотря на то, что температура стремительно падала, а лавочка, на которую уселся Рома, продолжала леденеть, вокруг правда было красиво. Ясное звездное небо, шум поездов от вокзала неподалеку, полное отсутствие машин и людей делали свое дело правильно. Женя не думал о возможности найти мертвую муху у себя в еде, о сроке годности яблочного сока, о последствиях этой трапезы, а просто наслаждался, стараясь не углубляться в свои мысли. Рома тоже молчал, позволяя в тишине прочувствовать вкус этой прекрасной шаурмы. В этот раз он тоже победил.

***

      В такую стужу долго гулять было нисколько не прикольно, поэтому под длинными уговорами и жалобными фразами «я замерз», «я устал» Рома все же сломался и позвал Женю к себе в гости. Место жительства он сменил только этим летом, перебравшись поближе к семье и совсем чуть-чуть к университету: раньше ему приходилось ехать около получаса на маршрутке, а потом еще больше, минут на десять, на метро. Отсюда же не приходилось ждать на морозе автобусов или заказывать такси, еще и в метро стало на две станции меньше.       Самым интересным за всю дорогу до дома Ромы было то, как он умолял кассиршу поверить, что ему уже давно не восемнадцать. Перед этим он, конечно, уверял Женю, что отсутствие паспорта никак не повлияет на характер его покупок, что Тамара Витальевна, — к ней он почему-то всегда относился уважительно, — на самом деле очень понимающая женщина. Его план был идеален ровно до того момента, пока эта «очень понимающая женщина» не начала задавать вопросы. «Почему в этот раз не апельсины?» — ухмыляясь, спрашивала она, готовая уже продать Роме еще один литр безлактозного молока. Женя тогда молча стоял в стороне, тихо хихикая и мучая уши зайца, которого ему достали из игрового автомата в торговом центре. Удивительно, конечно, что Рома потратил всего двадцать рублей, вместо ожидаемых Женей пятиста, и не оказался лудоманом, — хотя, возможно, ему просто повезло.       Квартира Ромы встретила знакомым запахом — смесью дешевого кофе, табака и чего-то сладкого, похожего на ваниль. Наверное, свечка Ани, которую Рома вечно забывал потушить. Не успел хозяин закрыть за гостем дверь, как в коридоре послышался топот кошачьих лап и характерное для них царапанье. Белая пушистая ангорская кошка прибежала прямо к ногам Ромы, начиная об них тереться и довольно мяукая в ожидании, что ее скоро покормят. Рома же, довольный ее появлением, достал из кармана куртки мягкий корм, сел на корточки и помахал им перед кошачьей мордочкой, дразня.       — Смотри, Багира. Хочешь? Конечно, хочешь, гадина, — начал он гладить кошку по голове и спине, с каждым разом все сильнее на нее нажимая и стягивая шерсть, но Багира все равно терпела издевательства, лишь бы получить заветное лакомство. — А что? Анечка уехала, кто теперь тебя кормить-то будет? Ну, конечно, я. Теперь-то ты меня любишь, скотина.       Видеть кошку было немного удивительно. Конечно, раньше, еще до той роковой ссоры, Рома постоянно говорил, как сильно ему хотелось завести питомца — хоть собаку, хоть кошку, хоть попугая, он бы все равно прыгал от счастья. Но Женя и подумать не мог, что Аня, вся такая из себя строгая чистюля, разрешит принести домой котенка, от которого везде будет шерсть.       Ох, а имя-то какое? Назвать белую пушистую кошку именем черной пантеры из мулька подвластно только Роме. Что «гадина», что пантера — для него, конечно же, без разницы, главное, что кошка, и, главное, что любимая. Он ведь самый крутой шутник на районе. И скрипач, и гитарист, и переводчик, и футболист, и даже в в баскетбол не против поиграть — хотя с его ростом это, конечно, забавно.       — Разувайся. Чувствуй себя как дома, — очень гостеприимно сказал Рома Жене, мгновенно исчезая на кухне, чтобы наконец-то накормить голодную кошку, которая побежала за ним следом. Спасибо, что хоть не попугай.       Кухня, наверное, была самым чистым в квартире местом. Сравнить с комнатой Женя не мог, потому что дверь туда была прикрыта, но уже заранее был уверен, что кухня — это что-то сокровенное и невероятно важное для Ани, поэтому наводить там беспорядок своему любимому она запрещала. Оно и правильно. Даже не зная Рому хорошо, от одного только его вида можно сразу сделать вывод, что он тот же любитель бардака, а Аня здесь главная «злодейка», загоняющая творческую личность в рамки чистоты, ограничивая развитие этой самой творческой личности.       Глядя на едва не блестящие чистотой кухонные шкафы, Женя подумал о том, как же Ане приходилось ругаться на Рому, чтобы тот, наконец, начал убираться, и о том, на что опирался Рома при выборе квартиры для совместного проживания с девушкой. Темно-оливковые дверцы мебели и стулья говорили сами за себя — Рома будет не Рома, если в его доме не будет зеленого цвета. Ане, кажется, оставалось только смириться и хоть чуть-чуть поучаствовать в выборе подходящего цвета — так, чтобы Рома сильно не наглел. Но, признаться, вкус у нее присутствовал: цвет, сочетаясь с деревянными столешницами и грязно-золотого оттенка вставками, действительно выглядел дорого.       Единственное, наверное, что смутило Женю — это то, что под красивой обложкой была старая мебель, которую пришлось влюбленным самостоятельно красить и придавать порадный вид. Какой же жестокий у них арендодатель, раз даже кухню не смог привести в порядок, без зазрения совести сдавая квартиру представителям молодежи.       — Что стоишь? Штопор возьми, — заметив, что на изучение кухню гость тратил очень много времени, приказал ему Рома. Женя даже не успел как-то возразить, как ему закрыли рот, указывая пальцем, в какой шкафчик ему нужно залезть, чтобы достать открывашку и в коем-то веке откупорить бутылку портвейна.       — Португальский? — спросил Женя, разглядывая этикетку и процент алкоголя на ней.       — Конечно, я же за триста рублей могу квартиру в наше время купить, а портвейн — это так, мелочь, — съязвил ему Рома, сидя на полу возле кошки и поглаживая ее по спине. В этот раз он издевался над ней меньше, но отлипнуть все равно никак не мог.       — Забавно, — наконец взяв в руки штопор, усмехнулся Женя. На другой ответ он и рассчитывать не мог. — А я, кстати, умею пиво зажигалкой открывать.       — Реально? Меня научишь? — у Ромы от такой новости в удивлении загорелись глаза, и он забыл, как правильно гладить кошку. Да, именно на эту реакцию и рассчитывал Женя, самодовольно улыбаясь, но все равно скромно отводя глаза.       — Зачем? Мы же не пьем, да и ты не куришь, — однако сразу соглашаться он не стал, вместо этого начал кидаться провокационными фразами, надеясь на то, что Рома сломается и выложит всю правду о себе, а потом позовет на балкон покурить.       — И что? Я не могу позволить себе лимонад? — от его возмущения почему-то зашипела Багира. — Вон, Лилька курит, а Санька пьет, — затем поцарапала и убежала. И из всех возможных вариантов, где спрятаться от хозяина-живодера, она выбрала колени его друга, сворачиваясь на них в клубочек и удовлетворенно мурча. Роме оставалось только фыркнуть этим влюбленным и подняться с пола, чтобы отобрать штопор и уже самому открыть заветный портвейн.       — Расстроился, что даже Багира выбрала меня? — подколол его Женя, так ярко и счастливо улыбаясь тому, что даже кошка поняла, кто безопаснее.       Сегодня днем, когда Рома тоже разбрасывался необдуманными фразами, Женя и думать не мог, что наступит на те же грабли. «Даже кошка выбрала меня», — звучало, как отсылка к их общему прошлому, в котором им двоим было не сладко. За всю прошедшую неделю Женя не мог назвать ни дня, где не тратил время для занятий домашними делами на самокопания. Он много думал о расставании, о Лере, старался не плакать, злился, привычно винил себя во всем произошедшем и, главное, анализировал все, что сказал Рома в понедельник. Как ни крути, в голове не укладывалась правда о том, что пока Куколка была в отношениях с Ромой, она умудрялась изменять ему с Женей, учитывая то, что друзьями они стали куда раньше. Но это нисколько не оправдывало его: и Лера, и кошка в итоге выбрали не Рому. А он опять оказался на месте победителя, который не хотел побеждать.       — Помнишь, как вы познакомились? — тихо, почти безжизненно, сказал Рома, ставя бокалы на стол и тут же понимая, что в них нет нужды.       — Прости, я не хотел... — сразу начал оправдываться Женя, но закончить ему не дал злобный взгляд зеленых глаз, отчего он виновато опустил свои и также тихо ответил: — Помню. Летом, после второго курса, в кофейне. Я покупал холодный латте Эле, и ко мне подошла она.       Почему Роме вдруг впервые захотелось узнать, как же его друг встретил свою Куколку, Женя не знал, но спрашивать лишнего не стал. Рома просто так никогда не начинал подобного рода разговоры, поэтому и в этот раз наверняка хотел рассказать что-то важное, неизветное, прям как в понедельник после пар.       Женя поднял глаза на Рому — он смотрел в стену, но как будто не видел ее. Вместо этого он прокручивал события из той кофейни в голове, только на пару минут раньше.       — Я даже не помню, из-за чего мы ссорились... — сделав первый глоток прямо из горла и немного морщась от обманчиво легкого сладкого вкуса алкоголя, сказал Рома. Прикрыл глаза и продолжил: — Она меня так выбесила, а я... Я не выдежрал и сказал ей познакомиться с тобой. Откуда мне было знать, что она пойдет и познакомится?       С каждым сказанным им словом Женя чувствовал как от ужаса его кожа покрывается мурашками. Он искренне верил, что смог понравиться такой красивой девушке, но все оказалось куда хуже. Что Рома, что Лера предпочитали не рассказывать ему настоящую правду, оставляя только возможность гнить в своих мыслях и додумывать все самостоятельно.       — Но... Ты же так обрадовался, когда она привела меня в свою компанию... — отчаянно цепяясь за эту призрачную надежду на то, что Рома в очередной раз предпочел пошутить, дрожащим голосом сказал Женя. Но снова мимо:       — Нет, я просто очень удивился. Мы, кстати, в тот же день и расстались. Но мне было обидно за тебя, за то, что я использовал тебя, поэтому пришлось дальше с ней общаться.       Вот так просто картинка о счастливой случайности разбилась на миллион осколков без возможности восстановления. Пусть они уже расстались, и это не имело значения, поверить в правду оказалось сложнее, но все равно пришлось. Все поступки Ромы не оправдывали его, а лишь объясняли его срывы, гнев, злость и даже то, что произошло этим летом, когда Женя осмелился раскрыть ему душу.       — Почему тогда остальные молчали? — тихо спросил Женя, опасаясь снова услышать что-то, что разобьет ему сердце до конца.       — Не переживай, они просто не знали о нас с тобой и обо мне с Лерой, — махнул рукой Рома, и Женя первые почувствовал облегчение. К сожалению, только на мгновение: — Хотя, возможно, она им все рассказала. Это ведь тот еще гадюшник, забыл? — он постарался улыбнуться, но получилось как-то криво. Вместо этого он толкнул бутылку алкоголя, и она проехалась по столу, попадая прямо в руки к Жене. — Пей.       — Что еще ты мне сегодня расскажешь? — спрашивать о таком было очень рискованно, потому что вообще неизвестно, какая же еще есть недоступная для Жени правда.       — Аню хочу замуж позвать, а она брыкается. Говорит, что в этом нет смысла, что нам и так хорошо вместе, — расстроенно ответил ему Рома, кладя голову на стол и устремляя свой взгляд в темное окно. Женя последовал его примеру и посмотрел в ту же сторону, но ничего, кроме своего отражения там не увидел. — Никогда тебя с ней не познакомлю. Я не переживу, если даже она выберет тебя, — кстати добавил он, бросая еще один нож в сердце Жени. Он никогда не хотел быть победителем, но это было его проклятием.       За это небольшое количество времени Рому начала довольно сильно раздражать кухня, причем не только из-за того, что здесь он мыл ненавистную посуду и разбивал кружки, но и из-за того, что вместе с кружками здесь пострадало и сердце его любимого друга. Поэтому долго задерживаться в этой обстановке он не хотел: молча встал со стола, молча позвал за собой Женю и молча ушел в комнату. И правильно сделал — на кухне всегда происходило все самое плохое, а в комнате другая атмосфера, более спокойная и приятная, отвлекающая от гнетущих мыслей. Да и кошка уже давно убежала отсюда, почувствовав тревогу.       Там, и правда, было лучше. Бежевый большой диван, общий шкаф, стеллаж с всякими штуками, включая книги по юриспруденции, инженерии, истории и так далее — Женя не вглядывался сильно, мягкий ковер, телевизор и два кресла, одно из которых точно находилось в месте обитания Ромы. Особенно Жене понравились украшенные разными плакатами рок-групп стены и картинами художников-импрессионистов. Сразу было понятно, чьей идеей было повесить их рядом — Аня точно не прогадала, совмещая свою любовь к искусству и любимого — к музыке. Но долго взгляд на них он снова не смог удержать — его привлекла гитара в углу, возле того самого кресла Ромы, где лежал разряженный ноутбук, домашние штаны, стопки учебных тетрадок и нот, открытый англо-русский словарь и вишенка на торте — грязные носки. Ну, это же Рома.       — У меня немного грязно, — улыбнулся Рома, вставая между Женей и носками, в надежде, что тот не успел их заметить. Но он, к сожалению, успел, еще и посмеялся, нисколько не осуждая рыжий творческий беспорядок.       — Если для тебя это «немного грязно», боюсь представить, что с тобой случится, когда ты придешь ко мне в гости, — попытался успокоить его Женя, махнув рукой, мол, ничего страшного, но не удержался: — Хотя носки я не раскидываю.       — Ты прям как Аня. Я тебе почти поверил, — прошипел в ответ Рома, но все равно поднял брошенные носки и направился в ванную, чтобы закинуть их в стирку.       Женя огляделся в поисках места, куда можно сесть, но большой плед на диване и ноутбук на кресле намекали, что единственным нормальным вариантом был пол. Тут еще и кошка прибежала и начала тереться об его ноги, соблазняя сесть, чтобы он могла спокойно забраться к нему на колени, а не совершать много лишних движений.       — Я песню новую выучил, — как раз появился Рома, но, увидев небольшие колебания, остановился и красноречиво уставился на Женю. — Что ты стоишь? — без вариантов. Женя вздохнул и все-таки сделал выбор, к которому его вели обстоятельства в виде кошки, беспорядка и самого Ромы. Пол — значит пол, ничего страшного.       — Что за песня? — поднял глаза Женя, в надежде, что не показался идиотом.       — Помнишь, ты просил меня сыграть тебе «Мой рай»? Вот ее, — сказать, что Женя не ожидал — ничего не сказать. Он в удивлении хлопал ресницами и пялился на юного музыканта. Если он правильно понял, то Рома намеревался сыграть на гитаре не что-то любимое Аней, или им самим, или его друзьями на стороне, а именно то, что так хотел услышать в его исполнении Женя. Это было так мило и так приятно. Потому что поверить в то, что его мнение и желания кого-то волнуют, он не мог.       А Рома будто даже не заметил никакого удивления: спокойно поставил бутылку алкоголя рядом с Женей, взял свою излюбленную гитару, навсегда забывая о скрипке, и уселся напротив.       — Голос у меня не очень, но аккорды наизусть знаю, так что слушай, — предупредил он, выставляя пальцы на нужных струнах. — И наслаждайся.       — В этот раз мне подпевать не надо? — вспоминая ту репетицию во вторник, спросил Женя. Рома тогда его даже не спрашивал, но по его лицу было понятно, что следовало бы хоть первую и единственную фразу вместе с ним пропеть, а Женя, как девятиклассница, застеснялся. Он хотел пошутить, но Рома совершенно серьезно ответил:       — Попробуй. Вдруг у тебя талант, — давая один единственный шанс попробовать, но Женя только смущенно отвел взгляд.       — У меня талант к самоуничижению. Даже в самом слове мое имя слышно, — грустно добавил он. Рома, совершенно с этим несогласный, фыркнул.       — Ладно, Уничижение, тогда просто заткнись.       Женя уже открыл рот, чтобы возмутиться своему новому глупому прозвищу, но Рома громко ударил по струнам, жестоко его затыкая. Правильно, наверное, сделал, что не дал и слова лишнего сказать, потому что потом полилась музыка. Вначале гитара играла тихо, словно Рома не хотел кого-то разбудить, или, наоборот, желал, чтобы его слышал только Женя — единственный, для которого он готов был выучить ненавистные аккорды. Сама песня в оригинале игралась на пианино, но Рома был настолько талантливым профессионалом своего дела, что на его излюбленной гитаре звучало даже лучше. Музыка постепенно ускорялась, приблежая к словам — Рома в этот момент наблюдал за своим словно заколдованным другом, стесняясь начать петь, но Жене очень нравилось, и понял он это как раз вовремя. Рома набрал воздуха и запел. Голос у него был куда грубее, чем у Саши, но он научился им управлять. Да, Рома — всего лишь любитель, не вокалист, но сегодня он старался так, что Женя забыл про все сравнения. А вообще Женя очень избирательный в музыке — плохой вокал чувствовал за километр. Но здесь он подметил другое: Рома попадал в каждую ноту так же хорошо, как держал гитару в руках.       Самой любимой частью песни был припев, который певица пропевала на одном дыхании, но Рома так не умел. Между строк он перестал успевать за своей музыкой, часто делая лишние вдохи, но от этого его исполнение не становилось плохим, наоборот, оно показалось Жене таким живым, прекрасным. Он пел про ванильные снежинки и лед, и Женя прямо прочувствовал это, будто сам оказался на месте главной героини — этого он и хотел. Жаль, конечно, что его удовольствие было вынуждено потерпеть крах: Рома резко перестал петь на строке «нужен еще». И Женя в удивлении распахнул глаза:       — Вот это да! — воскликнул он, не переставая восхищаться. Сначала он не поверил в то, что Рома действительно выучил его песню, затем — в то, насколько же хорошо она получилась в его исполнении. Она была неидеальной, сильно отличающейся от оригинала, но Жене настолько сильно понравилось слушать, что он не заметил, как в моменте закрыл глаза, полностью погружаясь в музыку. Рома тоже остался доволен — самовлюбленно улыбался, мол, хвалить его надо еще около часа, а то и всего оставшегося года.       — Давай, скажи, что я крутой, — провоцировал он, желая поскорее услышать как можно больше комплиментов. А Женя и сопротивляться не стал:       — Ты нереально крутой! Прости, что не верил в тебя, — последнее добавлять, наверное, не стоило, потому что почти мгновенно в Женю полетела подушка и попала прямо в лицо.       — В смысле не верил?! — возмущался Рома, беря уже другую подушку поменьше и отправляя ее следом.       — Ну хватит! — завопил Женя, не в силах отбиваться от бесконечного потока летящих в его сторону подушек. Все это дурачество ему, конечно, нравилось, но до того момента, пока это не переходило все границы и уже даже дышать от смеха было тяжело.       Рома довольно быстро успокоился, поставил гитару на ее привычное место в углу и сел рядом с Женей, беря в руки полупустую бутылку и заглядывая в нее.       — Мы еще трезвые, мне не нравится. Пей давай, — приказал он, вручая алкоголь в руки своему собутыльнику.       — Нам же и так хорошо, зачем эта гадость нужна? — Женя в очередной раз решил немного посопротивляться, но все равно почему-то забрал бутылку и сделал глоток — с горла, совсем не стесняясь и не брезгуя. Настроение Ромы в один миг упало быстрее, чем погода на улице: он опустил голову, и его челка упала прямо на глаза, закрывая некую тревогу в них.       — Она важнее, чем ты думаешь, — тихо, почти безжизненно сказал он, но Женя все равно не понял, продолжая улыбаться, как идиот. — Мне надо кое-что тебе рассказать, — и его улыбка также мгновенно исчезла. Женя сделал еще один глоток побольше.       — Не надо, — запаниковал он, не готовый к очередной правде, которую хочется — не хочется, а узнать все равно придется.       Если совсем честно, Женя думал, что если бы он не общался с Ромой, ему было бы проще пережить расставание, и спустя месяц-год его жизнь бы наладилась, но каждый день он узнавал что-то новое, разрушающее его красивую сказку и, наверное, даже жизнь. Услышать что-то такое же снова он хотел меньше всего. И Рома прекрасно это понимал, поэтому ждал, когда Женя сделает третий такой же большой глоток.       — Надо, — он поднял глаза и проверил, насколько сильно опьянен его друг. Сделав вывод, что этого достаточно, он тяжело вздохнул и сказал: — Я после выпуска, скорее всего, уеду в столицу.       Женя замер. Легкий румянец на щеках сменился полным ужасом. Снова. Снова это противное чувство. Его снова хотели бросить. Казалось бы, стоило уже привыкнуть, но каждая такая новость приносила столько неописуемой боли, которую нельзя было ни с чем сравнить. Да что уж там, даже когда Лера написала о своем желании расстаться, не было так больно, как сейчас. Женя едва сдержался, чтобы не расплакаться на месте, и Рома это заметил, поэтому поспешил сказать хоть что-то, лишь бы избежать трагедии:       — Мы доучимся вместе, вместе получим дипломы, я, наверное, даже на выпускной приду.       — А как же мой день рождения? — но Женя не слышал и почти не дышал. Только прокручивал в голове тот самый момент, как уезжала Эля в аэропорт, а ее племянник... Пытался смириться с тем, что он тряпка, а мир — несправедлив.       — У тебя в конце июля... Вряд ли я отмечу его с тобой, — и снова мимо. Это буквально единственное, что мог требовать Женя, но даже здесь ему было отказано.       Женя молчал. В горле застрял ком — тот самый, который не проглотить и не вытолкнуть. Он понимал, что это иррационально, что виноват не Рома, а обстоятельства вокруг него: будь то Аня или мама, недавно уехавшая туда, но его мозг просто отказывался принимать это. Глаза защипало, но Женя не заплакал. Он вообще перестал что-то чувствовать, кроме холода. Не на улице, а внутри, будто кто-то открыл окно в его груди, пуская туда стужу, и забыл закрыть. Женя молча взял бутылку и сделал глоток, в надежде, что это поможет смириться — не помогло. Еще один — снова бесполезно. Он поставил портвейн на пол и уставился в стену — на плакаты Ромы и картины Ани, отражавшие чужую жизнь, которая вскоре станет окончательно чужой. Рома сидел рядом и молча наблюдал, как его убитый горем друг на глазах трезвел, и это было страшнее любых слез. Никогда еще тишина не была такой громкой.       — Жень? Все нормально? — но Рома все же осмелился ее нарушить, осторожно спрашивая об эмоциональном состоянии. А Жене, ему на удивление, эта фраза показалось забавной: он усмехнулся и поднял глаза в потолок, чтобы слезы закатились обратно.       — Лучше некуда, — с сарказмом ответил он на этот абсурдный вопрос. Ничего не нормально, все ужасно плохо. Хуже, чем можно представить. — Я хочу домой.       Рома вздохнул. Он знал Женю очень хорошо: знал о его предпочтениях избегать проблем и молча их переваривать в своей обители, знал о его ненависти к способности чувствовать, знал, что после всего услышанного он точно усомнится в искренности их дружбы, но сделать с этим никогда ничего не мог. Особенно сейчас. Оставалось только позвонить брату и попросить его увезти Женю домой.       Максим, конечно, сначала немного поругался на младшего брата из-за той несчастной тысячи, но все равно сказал, что приедет минут через десять — именно столько времени оставалось Роме, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию. Вопрос только как? Слова подбирать трудно, да и лишними они будут. Наблюдать за подавлением чувств, эмоций и обид Женей? Но Рома не умел молча: он чувствовал огромную вину перед ним, он знал, что кроме него у Жени нет ни друзей, ни семьи, понимал его зависимость от чужого внимания, но совершенно не понимал, как сделать лучше.       — Может, все-таки подружишься с Сашей? — спросил он осторожно, надеясь, что хотя бы так получится привести его в чувства.       — Еще хоть слово про него скажешь, я начну думать, что ты пытаешься от меня избавиться, — но Женя отвечал угрозами, вообще не желая на эту тему говорить. Хотя сам уже в это почти поверил.

***

      Все-таки учеба — это полный отстой. Особенно на инженерном. Каждый день по три-четыре пары, включая субботу с двумя бесполезными лекциями и физ-рой — будь она проклята. Все бы ничего, если бы не эта вонючая теория цвета, которую обязательно нужно догонять дома, потому что времени на парах никогда не хватало, а преподаватели жестоко оставляли задание на самостоятельное изучение. Уж лучше бы на Саша никого не послушал и пошел на гражданское строительство, со слезами на глазах изучая только фундаменты и теорию упругости, без всяких дополнительных художественных дисциплин.       Каждый день у него уходил на домашку, и времени на себя вообще не оставалось даже в воскресенье. Саша от злости пнул какую-то маленькую льдинку под ногами. Он ненавидел учиться, ненавидел зиму, ненавидел каждого, кто говорил ему, как важно получить образование и не быть последним неучем.       Сегодня у него снова не хватило времени на занятия любимыми делами: конкретно, игры на пианино. Он уже мечтал выучить какую-нибудь новую музыку, хоть что-то, но учеба и вечная загруженность не позволяли даже дышать. Хорошо, что желудок вовремя начал просить еды и заставил бедного измученного студента выйти на улицу, вдохнуть свежего морозного воздуха и купить продуктов.       Грустно, конечно, еще то, что вместе с главной проблемой в виде третьего курса архитектурного ему прибавилась еще одна под именем Женя. Сначала эти булочки в столовой, потом метро, затем еще и Рома со своим «ты должен с ним помириться», хотя это на него не похоже. Там было скорее что-то вроде: «если твое лицо не перестанет быть сучьим, я его тебе разобью». Он шел по излюбленному мосту и про себя матерился, прокручивая в голове все сегодняшние события. Вокруг него точно один идиоты. Что Лиля, которая смотрела как на умалишенного, когда Саша озвучил свое нежелание собираться на выходных, ссылаясь на учебу — хоть где-то от нее плюсы, — что Рома со своими угрозами, что Женя с извинениями. Саша даже не знал, что думать о нем: сначала Женя показался таким противным человеком, помешанным на булочках, потом он заговорил, и это почему-то показалось вкусно — голос у него был приятным, таким же, как и внешность. В метро случилось то же самое. От Жени действительно пахло сигаретами, но это не было настолько отталкивающим, как показал это Саша. Да и извиняться было точно лишним. Что вообще с этим делать? Обычные люди слишком скупы на извинения, а этот... Был таким искренним и честным, как будто делал это впервые. Это дорогого стоит, но какого хрена он вообще это сделал? Надеялся, что Саша в мгновение к нему потеплеет и начнет называть лучшим другом? Это же бред какой-то.       Хрустальные снежинки с неба падали на металлические перила моста, оставались на куртке, таяли на ресницах и голове — кстати, шапки Саша тоже ненавидел, они не просто портили прическу, но и смотрелись ужасно нелепо. Но декабрьский мороз всегда брал свое и заставлял надевать капюшон, лишь бы не простудить уши. Тусклый свет фонарей освещал только часть дороги, уводя мост в темноту и создавая иллюзию одиночества. Красиво, не поспорить. И Саша шел по этой красоте, стараясь не думать о своей недоделанной домашке и прочих проблемах, одна из которых проживала в соседнем доме — и зачем вообще Рома ему об этом сказал?       Было бы классно, если бы там она и оставалась, а не находилась именно здесь, именно в это время. Саша так хотел покурить на мосту и хоть немного подумать о чем-то приятном, но вовремя заметил менее приятного Женю. Он смотрел куда-то вдаль: может, звезды разглядывал, может, подъемный кран на месте строительства новой высотки в районе, может, просто в пустоту, но выглядел все равно очень подавлено. Надо было надеть наушники и просто пройти мимо, но любопытство взяло верх и Саша решился подойти. Он встал рядом — спиной к перилам, чуть отклоняясь назад и заглядывая в чужие черные в темноте глаза.       — Прыгнуть хочешь? — улыбнулся он и мысленно похвалил себя за такой крутой подкол. Женя молча посмотрел на него и покачал головой. — А что так? Могу помочь, если надо. Так сказать, подтолкну.       — Высота маленькая, не убьюсь, только покалечусь, — наконец ответил ему Женя, почему-то принимая его слова всерьез. И Саша удивился. Не только услышанному, но и тому, что Женя до ужаса пьян: говорить ровно у него не получалось от слова «совсем». Фразы не складывались, а слоги плясали, так и не найдя нужного ударения.       — Неужто Рома споил? — спросил Саша, делая единственное и правильное предположение.       — Не успел отказаться. Покурить не найдется?       Переборов свою бесконечную неприязнь и раздражение, Саша ожидал услышать что угодно: истерику, крики, вопли, извинения, вопросы, но вместо этого получил это. Он и подумать не мог, что все может быть настолько плохо. Женя пьян, он не мог различить шутку от правды и вместо лишних слов, которые давались ему с трудом, попросил сигарету. Саша, готовый к подколам уже в свою сторону, пошарился по карманам, доставая оттуда новую пачку с зажигалкой, и смирился со своей участью. Женя ожидаемо усмехнулся:       — Так и знал.       — Не мы такие, жизнь такая. Мне не повезло учиться на архитектуре, — закатил глаза Саша, озвучивая честную, одну из многих, причину возникновения этой ужасной привычки. Он протянул одну сигарету Жене, после чего поджег свою и затянулся. Доза никотина, полученная впервые за неделю, на мгновение вскружила голову, оставляя сладкий вкус во рту.       — Вишневые. Мои любимые, — сказал Женя, рассматривая сигарету своим замыленным взглядом, который после опустился на неподвластную рукам зажигалку. — Не поможешь?       — С рук — только шлюхам, — посмеялся Саша, еще больше восхищаясь своей гениальностью, но не заметив нужной реакции и прочувствовав тяжесть чужого взгляда на себе, быстро успокоился, послушно делая то, о чем попросили. — Ну, рассказывай, я готов стать твоей жилеткой для слез.       — Сомневаюсь, — нисколько не оценив эту самоотверженность, убил его своим ответом Женя. Вот еще. Он же пьян, так чего стестняться теперь-то? Другой такой возможности может и не быть, тогда зачем так сопротивляться? От злости Саша чуть не покраснел, негодуя.       — Второй раз предлагать не буду, — попытался он снова, но ничего не получил. Вот же гадость.       Женя просто молчал, курил свою любезно одолженную сигарету, выпуская дым изо рта, а Саша наблюдал. Наблюдал и продолжал злиться. Потому что пьяных всегда тянет на откровения, но Женя никак не поддавался, оставляя только возможность просто стоять рядом и наблюдать за падающими снежинками.       Если себя и свое поведение Саша старался понимать, и у него иногда это даже выходило, то Женя — это совсем другой разговор. Он — не Рома или Лиля, вечно открытые для любых откровений и обсуждений своей прекрасной жизни. Он предпочитал отмалчиваться. Его немного шатало, он не мог сложить слова в предложения, не нарушая их интонации, а потому даже и не пытался. Саша видел, как Женя намеревался закрыться в себе, никому не обнажая свою душу, но почему-то вместо радости испытывал еще большее разочарование. Конечно, еще утром он считал, что эти отношения никогда не смогут перерасти в дружбу или хоть что-то отдаленно на нее похожее, но сейчас все как будто перевернулось с ног на голову. Ему нравилось копаться в чужих проблемах, чтобы убедиться, что у него все не так плохо, но Женю с его раздавленным видом хотелось пожалеть и успокоить. Жаль, конечно, что вместо нормальных слов в голову лезли только эти противные шутки, способные сломать этот хрупкий мостик между ними.       — Мне, кстати, звезды очень нравятся, но я ничего про них не знаю, потому что читать не люблю, — он попытался нарушить эту давящую тишину, вглядываясь в серое небо, но не находя там ничего: даже луна и та не была видна в такую погоду.       — Могу рассказать, когда протрезвею.       — Ого, а ты много знаешь? — в удивлении спросил Саша, вообще не ожидавший услышать такое от пьяного человека.       — Достаточно, чтобы накопить на телескоп.       — И что мешает?       — Это все.       Вот она. Та самая ниточка, с которой должен начаться разговор по душам и Женя, наконец, выложит все правду на тарелочку с золотой каемочкой, но он вовремя замолчал. Саша чуть не взвыл от отчаяния. Любопытство зудело и очень не вовремя напоминало о себе, в очередной раз, разбивая о суровую реальность.       — Расскажи, — тихо сказал Саша, едва не переходя на шепот, и снова заглянул в потухшие глаза.       — Сильно чешется? — он даже не догадывался, настолько просто его прочитать. Настолько просто, что и пьяному человеку это подвластно.       — Нестерпимо, — но Саша не сдавался, надеясь, что хотя бы жалость получится.       — Справишься, — не получится. — Что ты так прицепился? Тебе же не нравится, когда к тебе лезут, тогда зачем лезешь сам? — если до этого Женя предпочитал отмалчиваться, то теперь в его пьяную голову пришла крутая идея начать не просто отмахиваться от чужих прилипчивых просьб узнать что-то, но и перейти в нападение. Он знал, что красиво и правильно у него, скорее всего, не получилось, но время для усмешки он подобрал правильное — Саша чуть не взорвался, но от лишних слов решил воздержаться. Он хотел узнать Женю, не раскрыв себя, но он, в хлам пьяный, смог его обыграть и задать очень неудобный вопрос, ответ на который подобрать оказалось сложнее.       — Хорошо. Я понял. Больше не буду. Пойдем домой, — в конец сдался Саша, расстроенный тем, что правда снова от него ушла.       — Я не могу найти ключи, — но через мгновение у него на голове волосы дыбом встали от этого заявления. Ну, нет! Как вообще можно потерять ключи и так спокойно об этом говорить? Почти двенадцать ночи и, если Женя действительно потерял ключи, попасть домой у него получится только утром. Саша не знал, как к нему относиться, но приглашать его к себе переночевать не хотел, а еще больше не хотел оставлять на улице в такой мороз.       — В смысле? — в панике и надежде, что все-таки Женя не такой рассеянный, спросил Саша, умоляя пошарить по карманам еще раз. Вдруг, он просто их не нашел.       А Женя вообще не понимал масштаб катастрофы. Его тревожило все, начиная с Ромы и заканчивая своей несчастной жизнью, но только не отсутствие возможности попасть в квартиру. Но, так и быть, под давлением он все же поискал потерянную связку ключей в карманах. А когда нашел, весело улыбаясь, помахал ею перед лицом Саши.       — Вот же они! Обманул, получается, — с какой-то неуместной радостью сказал он. Это вообще не клеилось с тем Женей, который был минуту назад. Саша облегченно вздохнул и назвал его идиотом, почти не слышно, будто вообще не к нему обращался.       — Не шути так больше.       — А что, в гости звать не хочешь? — эта мысль почему-то развязала язык до этого полностью абстрагированного от реальности Жени. Он громко засмеялся, и, показалось, зашатало его немного сильнее. Процесс отрезвления направился в другую сторону. Саше оставалось только раздраженно закатить глаза и, взяв алкоголика под руку, потянуть его за собой.