«Двойные звёзды»

      Ночь. Темнота. Густая, давящая, будто бы живая. Вера лежала на кровати, не двигаясь, и пустым взглядом смотрела в белоснежный потолок, словно могла увидеть в нем ответы на свои нескончаемые вопросы. Но на нем не было ничего, кроме слабого света от фонаря за окном, мелькающего пятнами на побелке. Только глухая тишина, прерываемая шумом машин из приоткрытого окна. Только боль внутри, сжимающая грудь ледяным обручем. Она не могла заснуть.       Каждый раз, когда веки опускались, сознание тут же выбрасывало перед ней лицо Вероники. Ее губы, сжатые в тонкую линию, ее дрожащие пальцы, ее глаза, в которых смешались жалость, боль и безграничное желание. Какого черта? Вера резко выдохнула, закусив губу до прорывной боли. На что она вообще надеялась? Неужели действительно подумала, что это может что-то значить для неё?       Её пальцы дрогнули, сжались в кулак, ногти с острой болью впились в горячие ладони. Ну почему? Какого черта с ней случилось? Она ненавидела себя за это, за эту слабость, за то, что позволила себе нечто подобное и за то, что внутри всё сжалось в предвкушении, когда взгляд Вероники на долю секунды задержался на её губах.       Глупо. Всё это было до ужаса глупо. И в самом деле неправильно. Вероника была права. Но почему тогда в груди так неистово клокочет? Почему так отчаянно шевелится? Почему?       Вера резко перевернулась на бок, отрезая себя от света фонаря. Только вот от мыслей не спрятаться, не убежать. В голове снова всплыли эти секунды — совершенно нереальные, прекрасные, но выжигающие изнутри. Как Вероника не сразу смогла прогнать её. Как тонкие пальцы дрожали, когда она прятала лицо в ладонях. Как она пыталась сохранить контроль, но голос из раза в раз предательски срывался. А потом её взгляд. Бога ради, зачем она так на неё смотрела? Зачем? Почему там было столько боли? Почему в этих глазах было что-то такое, что заставляло Веру — пусть злую, пусть готовую рвать и метать — дышать чаще, сильнее, глубже, будто ей отчаянно не хватало воздуха?       Она в момент присела на кровати, стиснув зубы. Рука машинально потянулась к телефону. Ей хотелось сделать хоть что-нибудь, что поможет выпутаться из этих липких, затягивающих в себя по самую макушку мыслей, хотелось поделиться с кем-нибудь своими переживаниями. В голове всплыл лишь один образ — Мироновой. Только она могла сказать что-то, что придавало всему хоть какую-то логику. Вера быстро нашла её контакт, смотрела на экран, не решаясь нажать кнопку вызова.       Ну вот что она скажет?       «Привет, хочешь прикол? Я переспала со Змеевой, а она послала меня куда подальше!» — так, что ли? Ну в самом-то деле!       Фигуровская сжала телефон в руке, крепко, почти до боли. Нет. Не нужно. Бессмысленно.       Алина бы, конечно, всё поняла, хоть и посчитала бы дикостью. Алина бы сказала, что она глупая, что это просто игра её разума, что она цепляется за недостижимое, потому что так интереснее. Но Алина не видела её глаз. Не видела, как судорожно поднималась и опускалась ее грудь. Не видела ее дрожащих рук. Она не видела её.       Экран погас. Вера закрыла глаза, бросила телефон рядом с собой и рухнула обратно на подушку.       Бессонная ночь тянулась бесконечно долго.       С утра девушка чувствовала себя разбитой. Тело ныло, словно она провела ночь не на кровати, а на голом бетоне. Мышцы тянуло, пальцы будто онемели, голова гудела тяжестью недосказанных слов и огромным ворохом мыслей. Глаза жгло. Сухость век резала, как лезвие, но стоило бы их сомкнуть — и всё повторилось бы снова: хлопок двери, полный жалости взгляд, приглушённый, но всё ещё слишком явный — почти слышимый — звук её дыхания. Вероника.       Вера дёрнулась, выныривая из этих воспоминаний. Тело, измученное бессонной ночью, протестовало, но она с горем пополам накинула на себя первые попавшиеся вещи и подошла к зеркалу. Каждое движение было автоматическим, словно она не жила, а просто выполняла прописанный кем-то алгоритм. Она расчесала волосы, но пальцы застряли в прядях — запутались, зацепились. Как она. Как её мысли. Вера раздражённо дёрнула расчёску вниз, но боль в коже головы отрезвила. Не поможет.       В момент она замерла перед зеркалом. В отражении — лицо. Её лицо. Или нет? Кто эта девушка, что смотрит на неё пустым, выцветшим взглядом? Вчера она была другой. Вчера в ней ещё теплилась надежда, что всё может быть иначе. Но теперь? Теперь она видела перед собой только тень. Смятые мысли и неизбежность, которую нельзя отменить.       Вера глубоко вдохнула. Неважно.       Университет встретил её привычной суетой. В курилке, как обычно, кучковались студенты. Что-то весело обсуждая, некоторые из них приветливо помахали Вере руками, но та полностью проигнорировала.       Гул голосов разливался по коридорам, сливаясь в один сплошной шум, из которого невозможно было вычленить ни одного слова. Кто-то смеялся, кто-то что-то объяснял, кто-то, торопясь, перебирал в руках какие-то бумаги. Звонкие шаги отбивали ритм по холодной плитке, двери хлопали, вдалеке вдруг зазвенел звонок на пару, но Вера почти ничего этого не слышала. Всё казалось приглушённым, далёким. Будто она смотрела на это сквозь мутное стекло, будто её самой здесь не было.       Тело двигалось вперёд, ноги несли по привычному для пятницы маршруту — в двадцать третью аудиторию, — но сознание блуждало где-то на грани реальности, как в полусне, когда ты вроде бы существуешь, но не до конца. Всё вокруг размывалось, теряло форму. Люди — тени. Голоса — просто шум.       — Стой! — Фигуровская машинально остановилась, и почему-то подумала, что голос Алины ей просто послышался. Но нет. Со спины к ней действительно приближалась Миронова. — Ты чего, оглохла, что ли? Я тебя с улицы ору!       — Да? — Вяло отреагировала Вера, — Не слышала.       Теперь Алина шагала рядом с ней, внимательно изучая ее профиль и хмуря аккуратные брови.       — С тобой все нормально? — Поинтересовалась тихо и осторожно, подхватывая подругу под локоть.       Но Фигуровская не услышала, лишь ощутила легкое прикосновение к руке. До нее просто-напросто не доходило.       — Вер!       — М?       — Ты в себе вообще? — Алина мягко остановила девушку за плечи, — Что случилось? Ты слышишь меня?       — Слышу, — коротко кивнула та.       — Не слышишь, — мотнула головой Миронова, — обычно ты хотя бы пытаешься делать вид, что слушаешь, а сейчас…. Да ты на себя не похожа! Что стряслось, Вер?       — Ничего, все в порядке. — Фигуровская вяло пожала плечами и, освободившись от руки подруги, продолжила идти, — С чего ты вообще взяла, что что-то случилось?       — Ты куда идешь? В двадцать третью? — С прищуром спросила Алина. Вера кивнула. — Сегодня у нас там только третья пара. Ты сама же мне вчера с утра все уши об этом прожужжала от радости, что аудита первой парой не будет.       Фигуровская вдруг вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.       — Я просто задумалась, Алин.       — Ага, конечно! — Скептически хмыкнула Миронова, — Давай, заливай мне, блин.       — Чего ты хочешь? — Вера поджала губы в попытке унять нервозность в голосе. Ее раздражала такая настойчивость со стороны подруги. Ей было не до этого.       — Я? Да ничего… — Девушка пожала плечами, — А ты вообще спала? Выглядишь не очень.       Теперь Вера поневоле остановилась, метнув злобный взгляд в ее сторону.       — Да ты гонишь, что ли? Хватит, Алин!       — А что не так? — Глаза Мироновой на секунду опустились куда-то в область Вериной груди, — А еще у тебя рубашка застегнута на одну пуговицу выше, чем нужно.       Вера резко опустила голову, и правда — пуговица не на своём месте. Она даже не помнила, как надевала эту чёртову рубашку, но быстро исправила это недоразумение, однако Алина уже удовлетворенно скрестила руки на груди.       Вера собралась было что-то сказать, но не сумела.       Она увидела её.       И всё, что казалось приглушённым, вдруг обрело резкость, невыносимую, острую, почти осязаемую.       Вероника.       Она шла по коридору, прямая, уверенная, с идеальной осанкой и отстранённым выражением лица. Чёрный пиджак сидел безупречно, словно был продолжением её самой — строгой, собранной, непоколебимой. Волосы, собранные заколкой, подчёркивали чёткие линии скул, губы были сжаты в тонкую линию, взгляд сосредоточен. Вера не могла отвести глаз. Каждое её движение — чёткое, размеренное — будто выверенное до секунды. Она не просто шла, она контролировала себя. Но Вера знала правду. Знала, что за этой безупречностью что-то скрывается. Потому что когда их взгляды встретились — на долю секунды, на мгновение, почти незаметно — в глазах Вероники мелькнуло что-то. Что-то, что нельзя было объяснить словами.       Мгновенная дрожь в ресницах. Почти неуловимое расширение зрачков. Какое-то неосторожное движение плеча, будто она хотела шагнуть не вперёд, а назад. Вере показалось, что внутри неё что-то оборвалось. Она вцепилась пальцами в лямку рюкзака, как в спасательный круг, не замечая на себе заинтересованного взгляда Алины.       Вероника видела её. Помнила. Чувствовала. Но потом отвела взгляд. Просто прошла мимо. Как будто не видит. Как будто не замечает. Как будто не помнит. И это буквально крошило девушку изнутри. Хуже, чем злость. Хуже, чем отторжение, чем если бы она позволила себе проявить хоть что-то — раздражение, неприязнь, даже презрение — только пустота, только осознанное, жестокое ничего.       Фигуровская стояла, как вкопанная, претерпевая назойливое биение пульса в висках. Холодно. Так холодно, будто она находится не в коридоре университета, а в ледяной пустоте, где нечем дышать.       

***

      Вера чувствовала себя потерянной в этом дне. В нём не было опоры, он словно скользил мимо неё, оставляя только ощущение тяжести. Она была в университете, ходила из аудитории в аудиторию, механически делала записи, кивала на вопросы преподавателей, но ощущение отстранённости не проходило. Слова теряли смысл ещё на подступах к сознанию. Какой сейчас предмет? О чём идёт речь? Она пыталась сосредоточиться, но мысли неизменно скатывались к одному. К ней.       Вероника прошла мимо, будто ничего не произошло. Как будто их вообще ничего не связывало. Как будто ей было всё равно.       В какой-то момент Фигуровская отбросила ручку, сложила перед собой руки и уронила на них отяжелевшую до отказа голову. Ей хотелось раствориться в воздухе, хотелось исчезнуть, и, наверное, хотелось бы так же, как и Вероника, суметь обесценить произошедшее. Но у нее не получалось. Никак. Девушка снова выпрямилась и пустым взглядом уставилась на Ирину Викторовну у доски.       Миронова, покосившись на нее подозрительно, тихо произнесла:       — Вера, я не верю, что всё нормально. У тебя лицо такое, будто тебе хочется выть.       Фигуровская перевела глаза с преподавателя на нее:       — Алин, мне еще пять раз сказать, что все нормально?       В этот момент Ирина Викторовна резко замолчала, как бы намекая, что некоторым стоит закрыть рот. Алина выдержала эту паузу, и когда диктовка лекции возобновилась, настойчиво повторила:       — Вера, ты даже не слышишь, что я говорю. Скажешь, не так?       Вера отвела взгляд и раздраженно выдохнула:       — Прости. Просто не выспалась.       Алина хотела ещё что-то сказать, но промолчала. И Фигуровская была ей за это благодарна.       Она снова перевела взгляд на доску, но мыслями уже была далеко не здесь. Ей едва удавалось следить за лекцией. В голове было пусто, все слова, звучавшие словно где-то на задворках ее сознания, сливались в невнятный шум. Слова Ирины Викторовны всё больше становились не более, чем фоном, как блеклый звук дождя за окном — неважный, несущественный.       Скука сдавливала её грудь, превращая каждый момент в затяжной, безжалостно тянущийся час. Вера ощущала, как мир вокруг неё отдаляется, как она растворяется в этом сером потоке времени, в котором её нет, и это было тяжело, больно, но в то же время странно успокаивающе. Если бы только этот день можно было перенести в будущее, если бы только можно было проснуться, как в кошмаре, и понять, что всё это не более чем нелепое предчувствие.       Голоса девочек за спинами раздражали её, хотя она почти не слышала их. Легкие шепоты, смех, обрывки фраз, которые совсем не касались её, не имели значения. Но почему-то, чем дольше они звучали, тем более острым становился каждый их оттенок. Отголоски их слов больно отзывались в её голове, как щекотка в ушах, которую не можешь остановить. “Что, блять, происходит?” — подумала она, сжимая ручку и пытаясь не дать своему разуму сбиться с курса. Ее раздражало все подчистую. но хуже всего было то, что ей не оставалось ничего, кроме как смириться и ждать конца пары.       Ирина Викторовна продолжала говорить, как обычно. Её голос — такой же ровный, такой же спокойный, как всегда, сейчас казался Вере резким, обострённым. Каждое её слово ударяло по голове, оставляя после себя только раздражение. Вера видела и слышала, как некоторые девочки в группе тихо переговариваются между собой, но все эти разговоры казались ей абсолютно пустыми. Все эти вопросы, обсуждения того, что кто с кем будет делать на выходных, как делать практику по аудиту или закрывать долги по несчастным финансам — всё это было ей чуждо. Как будто кто-то лил воду на песок, и эта болтовня, эти незначительные разговоры о примитивных вещах лишь подчеркивали странность происходящего.       «Да какого чёрта со мной творится?» — возмутилась Вера внутренне, сжимая кулаки.       Будто в поиске ответа на свой вопрос, она снова взглянула на Ирину Викторовну. Та продолжала диктовать лекцию, но ее слова звучали так отстранённо, так незначительно, что Вера даже не попыталась вникнуть. Она чувствовала, как её нервы натягиваются, как постепенно растёт раздражение, которое она едва сдерживает.       — Пять минут осталось, — весело сообщила Алина вдруг, будто прочитав ее мысли, и Вера выдохнула.       Звонок. Группа зашевелилась. Вера тоже поднялась на ноги, запихнула в рюкзак тетрадь и ручку, но не сумела уйти сразу.       — Вера, останься на минутку.       Фигуровская послушно остановилась, судорожно соображая, для чего она могла понадобиться Ирине Викторовне.       Женщина сидела за столом, перебирая какие-то бумаги, но на самом деле просто давала группе время покинуть аудиторию. Алина остановилась у двери, дожидаясь подругу, но кивком кивком головы ее незамедлительно попросили выйти.       Когда дверь за ней закрылась, Ирина Викторовна подняла на Веру взгляд.       — Что случилось? — тихо спросила она.       Голос был мягким, почти ласковым. Не строгим, не требовательным — просто доброжелательным.       Вера устало улыбнулась:       — Всё в порядке.       Ирина Викторовна быстро пробежалась по ней взглядом.       — Вера, я вижу, что нет. Ты не обязана ничего рассказывать, но если тебе нужна помощь — ты всегда можешь обратиться ко мне. Ты ведь помнишь об этом?       Грудь свело от этого ласкового тона. Повезло же их группе с ней!       Но чёрт, как же все глупо. Как же бесполезно.       Она могла бы сейчас сказать: «Спасибо, Ирина Викторовна, но мне не просто плохо, мне, блять, хуже некуда!». Могла бы признать, что ей больно, что её разрывает, что в голове звучит только одно имя. Но разве можно? Нет конечно.       Вера лишь коротко кивнула:       — Помню, спасибо. Правда, всё в порядке.       Она не знала, насколько убедительно прозвучали ее слова, но Ирина Викторовна с улыбкой кивнула, позволяя ей уйти.       Вера совершенно не помнила, как оказалась в тридцать второй аудитории. Её шаги были механическими, как будто кто-то другой вел её, а она просто следовала за этим чуждым телом. Когда она вошла, её взгляд сразу остановился на Веронике. Она сидела за преподавательским столом и что-то писала, её движения были спокойными, чёткими, но — Вера почти физически почувствовала — с какой-то неуловимой напряжённостью, как если бы внутри Вероники что-то ломалось, но она старалась это скрыть.       Вера хотела развернуться и уйти. Она даже дернулась, но все же остановилась. Всё внутри неё кричало: «Уходи, не стой здесь, не смотри на неё!». Но ноги сами повели её дальше, и вот она уже сидит буквально напротив. Близко. Неосознанно, как будто её подсознание пыталось приблизиться к тому, что так болезненно манило. Она попыталась снова поймать взгляд Вероники, поймать ту искорку, что когда-то была между ними, но Вероника не посмотрела на неё. Она просто продолжала писать, сдержанная, холодная, отстраненная. Другая.       Но Вера знала. Видела, что что-то не так. В её глазах не было той уверенности, того ледяного спокойствия, которое всегда до полусмерти пугало всю ее группу и все остальные группы, наверняка, тоже. Женщина была собранной, да. По крайней мере у нее изумительно получалось изображать эту хлипкую собранность.       Чего не скажешь о Вере. Она чувствовала, как её сердце сжимается, как боль проникает в каждую клеточку тела. Девушка всматривалась в темные глаза, пытаясь понять, что скрывается за этой холодной маской. Нет, она не верила, не могла и не хотела верить в то, что для нее это ничего не значило. Так не бывает.       Вероника внезапно замерла, будто почувствовав на себе чужой взгляд. Время на мгновение остановилось. Женщина обвела языком губы и нахмурилась, словно не могла в чем-то разобраться, но глаз не подняла, и её пальцы в момент сжали ручку так сильно, что Вера подумала: «Она сейчас её сломает».       Вдруг Вероника резко поднялась с места и вышла из аудитории, а Вера заметила, что в чужих глазах мелькнула паника, и какое-то время сидела, пытаясь осмыслить происходящее, но тело уже двигалось, ноги сами понесли её за Вероникой, будто она не могла оставаться без нее в этом пустом, полуприсутствующем мире.       Вера выбежала в коридор и увидела её, стоящую у стены.       — Вер, уйди. — Едва слышно.       Вокруг не было ни души, потому что звонок уже прозвенел, и Фигуровская сделала несколько мелких шагов к женщине, игнорируя прозвучавшие слова. Заглянула в чужие глаза и увидела в них чистейший, неподдельный страх.       — Отойди от меня! — Буквально взмолилась Вероника, метнувшись в сторону.       Вера заметила, как сильно вздымается ее грудь, как бегают глаза, как дрожат руки, сжимающие телефон, но не отошла ни на шаг.       — Что ты делаешь? — Спросила тихо, вроде бы спокойно, но голос вдруг дрогнул.       Сердце сжалось от боли. Вера сделала еще шаг вперёд, не думая, не осознавая своих действий. Она не могла остановиться.       — Зачем ты вышла? Ты можешь просто оставить меня в покое? Я все тебе сказала. Абсолютно все.       Женщина задрожала. Слова вылетали, подобно выстрелам — резко, но не попадая в цель. Она врала. Врала осознанно и жалко.       — Нет, я не могу оставить тебя в покое! Хватит бегать от очевидного!       Вероника снова отшатнулась, её лицо побледнело, становясь неестественно белым, и отвернулась от Веры, сжимая зубы. Это было как последняя попытка, последняя оборона, чтобы не быть разрушенной окончательно.       — Вероника…       — Замолчи! Хватит! — Женщина перебила резко, почти закричала. — Уходи!       Фигуровская даже оглянулась, чтобы убедиться, что в коридоре они по-прежнему одни.       От всех этих слов ей было больно почти физически.       — Давай поговорим нормально, пожалуйста!       — Я не буду это обсуждать! Просто… просто перестань, ладно?       Вера поймала ее взгляд и увидела в нем нечто такое, что не нуждалось в словах. Страх. Печаль. И, самое главное, отчаяние, которое пряталось за этим железным барьером. Все, что Вероника говорила, было ложью. Она пыталась убедить не только Веру, но и себя, в том, что между ними ничего нет, и в том, что это — всего лишь профессиональные границы, которые нужно сохранить. Но в её глазах Вера видела, как эти границы рушатся. Они рушились до основания с каждым словом, с каждым взглядом.       Её рука, инстинктивно протянутая к Веронике, слегка коснулась её плеча. Вероника немедленно стряхнула с себя чужую руку, но так резко, что Вера едва успела среагировать. Женщина не выдержала, дернулась, не глядя на Веру, и побежала в сторону лестницы. Этот жест был полон не просто усталости или стремления уйти — это было бегство от себя, от своих собственных чувств, скрывать которые больше не получалось.       Вера осталась стоять в пустом коридоре, её сердце сжалось, словно кто-то вырвал из неё последний кусочек надежды. Всё казалось чёрным, пустым, холодным. В груди было так тяжело, что она не могла дышать, не могла даже двинуться. Всё вокруг замерло.       Мир продолжал своё существование, но внутри неё было пусто.