«Двойные звёзды»

      Женщина судорожно сглотнула, отстранившись, но Вера, сама съедаемая диким страхом, не позволила ей отойти и лишь чуть наклонила голову, проводя ладонями по хрупкой спине, касаясь едва ощутимо, но достаточно, чтобы каждая клеточка тела Вероники отзывалась дрожью. Она чувствовала, как рассудок борется с жаром, что поднимался в груди, но, несмотря на это, её пальцы скользнули выше, к плечам Веры, чтобы мягко притянуть её ближе. Их дыхание смешивалось, обостряя каждый момент, каждое едва уловимое движение.       Вероника пыталась найти в происходящем хоть каплю здравого смысла, но он ускользал, растворялся в тепле чужих губ, в горячем дыхании, что обжигало её кожу. Это неправильно — отчётливо понимала она, даже сейчас, даже в тот момент, когда Вера, едва ощутимо дрожа, прижималась ближе.       Руки дрожали, дыхание сбивалось, а сердце с силой билось где-то в горле, не позволяя сказать ни слова. Она не понимала, что именно с ней происходит, но с каждой секундой желание сопротивляться становилось слабее, а потребность утонуть в этом безумии — все сильнее.       Вера не торопила, но и не отступала. Она стояла перед ней — теплая, уверенная, такая реальная. Осторожно, но настойчиво девушка провела кончиками пальцев по Вероникиной щеке, спустилась к подбородку, легонько коснулась губ, будто ожидая малейшего признака отказа.       — Вер, — голос женщины дрогнул, переходя в хрипловатое сипение,— я не знаю… это неправильно…       — А терпеть такое отношение к себе — правильно?       Простые и точные слова, сказанные тихо, почти неслышно, будто по секрету. От них все внутри скрутилось в плотный ком, но отрицать было невозможно — она права.       Вероника резко закрыла глаза, словно так могла скрыться от самой себя, и снова почувствовала, как ладони Веры осторожно легли ей на талию. От этого прикосновения внутри все сжалось, а на губах застыл глухой вздох.       — Позвольте мне… — Шепнула девушка, кончиками пальцев скользнув вверх по спине, заставляя женщину выгнуться навстречу.       И нет, не страх был причиной дрожи в теле Вероники. То, что происходило сейчас, не могло быть ни правильным, ни разумным, но, черт побери, это было единственное, чего она по-настоящему хотела в этот момент.       И женщина позволила Вере провести ее вглубь квартиры, к темному силуэту широкой кровати, почувствовала, как холодная простынь приняла ее, когда она опустилась на нее, а затем — горячее дыхание девушки у самого уголка губ.       Ткань футболки зацепилась за пальцы Веры, и девушка остановилась, ощущая, как дрожат собственные руки, хотя она старалась этого не показывать. Откуда-то изнутри поднималась странная, мучительная тревога. Верно ли она поступает? Стоит ли продолжать? Она не осмеливалась даже вообразить себе что-то подобное, и теперь, когда Вероника была так близко, когда ее дыхание щекотало кожу, а губы дрожали от сдержанных эмоций, Вера отчётливо ощутила что-то похожее на страх.       Она просто хотела помочь, хотела разделить с этой женщиной все плохое, хотела освободить ее от душевных терзаний. Хотя бы немного, хотя бы на ничтожную их часть, и именно поэтому оказалась здесь. Она просто хотела быть рядом. Поддержать, утешить, убедить, что та достойна большего, что в мире есть кто-то, кто никогда бы не причинил ей боли. Но вдруг она ошиблась? Вдруг все это было просто минутной слабостью, а завтра Вероника отвернется от нее? Пожалеет? Упрекнет?       — Вероника Игоревна… — Тихо позвала она, затаив дыхание.       Женщина не ответила и не двинулась. Она лежала перед ней в этом приглушенном свете, совершенно растерянная, уязвимая и до невозможности прекрасная. И Вера вдруг осознала, что боится не только сделать что-то не так, но и разрушить хрупкий баланс между ними.       «А если она потом будет ненавидеть меня за это?»       Но было уже поздно.       Вероника посмотрела на нее так, что Вера почувствовала: сопротивляться бессмысленно. В этом взгляде было все — сомнения, страх, страсть, отчаяние. Нельзя было ошибиться. Она хочет этого так же сильно.       — Скажите мне, если я должна остановиться, — шепнула Вера, обхватив ладонями горячие плечи женщины.       Вероника медлила, но потом, сдавшись, просто потянулась к ней, уткнулась лицом в шею, сжав пальцы на ткани ее одежды.       — Не останавливайся, — едва слышно.       Словно приговор.       И Вера больше не могла думать, не могла останавливаться, даже если бы захотела.       Вероника же не помнила, кто из них сделал первый шаг, но спустя мгновение уже ощущала чужие ладони на своей спине, горячие, настойчивые, способные стереть последние крупицы сопротивления.       Вера осторожно провела губами по линии чужой ключицы, а потом чуть ниже. Почувствовала, как Вероника выгибается навстречу, прижимается крепче, без слов прося большего. Вера глубоко вздохнула, отдаваясь этому моменту, позволяя рукам изучать каждую линию тела, каждый изгиб, пока их дыхание становилось все тяжелее, пока разум окончательно тонул в этом вихре ощущений.       Вера чувствовала, как ее собственное дыхание сбивается, в такт с тяжелыми, рваными вдохами Вероники. Все вокруг сузилось до ощущений — теплой кожи под ладонями, мягких губ, едва слышных стонов, которые будоражили сильнее любого слова.       Когда она медленно повела пальцы к низу чужого живота, почувствовала, как Вероника дернулась, будто от легкого разряда тока. Она зарылась пальцами в ее волосы, притянула ближе, позволив себе стать жаднее, требовательнее.       — Вер… — голос Вероники дрогнул, но не остановил.       Не мог остановить. Вера чувствовала, как женщина сжимает ее плечи, цепляется за нее, будто боится потерять равновесие.       Губы Веры вновь заскользили по горячей коже, оставляя после себя влажные, обжигающие следы. Она ощущала, как Вероника тяжело дышит, как ее грудь судорожно поднимается и опускается, как пальцы впиваются в ее спину, цепляются, словно в последней попытке удержаться на грани.       — Боже… — тихий, сорвавшийся шепот.       Она не знала, кто из них произнес эти слова, но это совершенно не имело значения.       Тела двигались в едином ритме, жадные руки скользили по разгоряченной коже, исследуя, притягивая, требуя большего. Кожа касалась кожи без преград. Девушка закрыла глаза, позволив ощущениям взять верх. Каждое движение, каждый поцелуй, каждый стон — все превращалось в ритм, который диктовали их тела.       Вероника сначала сопротивлялась этой страсти, будто боялась потерять в ней саму себя, но потом сдалась, отдаваясь полностью. Она выгибалась навстречу, царапала кожу Веры кончиками пальцев, находила мягкие губы в темноте и впивалась в них с отчаянной страстью, сжимала чужие бедра ногами, не оставляя ни малейшего шанса на отход назад.       Вера ощущала это отчаяние, эту безумную потребность в тепле, в близости. Она отвечала тем же — сильнее сжимая талию, оставляя горячие поцелуи на чувствительной коже, доводя их обеих до точки, где слова больше не нужны.       Вера чувствовала, как кружится ее голова, как тепло нарастает, охватывает каждую клеточку тела, подталкивает за грань. Она тяжело дышала, касаясь губами шеи женщины, лаская, доводя ее до дрожи, до сладкой безысходности. Она знала, чего хочет Вероника. Она чувствовала это каждой клеточкой.       Ткань простыней скомкалась в пальцах, дыхание стало прерывистым, а тела сплелись еще теснее. Страсть накрыла их с головой, сметая все сомнения, оставляя только пылающее желание и безграничное наслаждение.       Руки судорожно сжимались на чужой коже, губы искали друг друга в последнем порыве, пока напряжение не достигло предела и не разлилось по телам волной захватывающего, всепоглощающего наслаждения. Вера прижала Веронику к себе, зарылась лицом в ее волосы, все еще ощущая, как жар дрожит в их переплетенных телах.       Вероника тяжело дышала, пряча лицо в изгибе шеи Веры. Та обняла ее крепче, поглаживая по спине, не желая отпускать.       В тишине слышалось лишь их дыхание и бешеный стук сердец.       Ни одна из них не осмелилась заговорить первой.       

***

      Вера проснулась первой. Сначала она не осознавала, где находится — тепло, мягкость чужого тела рядом, утренний свет, пробивающийся сквозь шторы — все казалось каким-то нереальным. Но потом она почувствовала чужое дыхание совсем рядом, тихое, размеренное, почувствовала, как ее рука невольно сжимает уголок чужой простыни.       И все вспомнила. До детали.       Её окатило горячей волной, а тело мгновенно отозвалось на воспоминания о прошедшей ночи.       Она повернула голову, всматриваясь в лицо Вероники. Та все еще спала, но что-то в ее чертах уже было настороженным — будто даже во сне она не позволяла себе расслабиться до конца.       Вера не сумела сдержать улыбку. Это было странно — видеть ее вот такой. Настоящей. Без маски холодности, без отстраненности. Просто женщину, которая позволила себе быть слабой. Которая позволила быть рядом. Позволила Вере.       Девушка подняла руку, едва касаясь чужой щеки. Она не хотела будить ее, но Вероника вдруг резко распахнула глаза.       И почти сразу Вера увидела в них нечто, чего боялась больше всего.       Испуг. Осознание. И, кажется, беспросветный ужас.       Вероника проснулась не от чужого легкого касания, а от ощущения прохлады. Простыня сбилась, плечи оголились, но тело было расслаблено, дышалось легко, будто за прошедшую ночь из нее вытянули всю тяжесть, накопившуюся за долгие годы. Она не сразу сообразила, что к чему, но стоило ей шевельнуться, как в сознание ворвалась реальность. Ее тело напряглось, разом вспоминая каждое прикосновение, каждое движение, каждый стон, который вырывался из ее собственных губ.       Глаза открылись резко. Она сделала это. С ней.       Сожаление накрыло женщину с головой, горячей волной накатывая на грудь.       — Господи… — Едва слышно выдохнула она, вскакивая с кровати и торопливо натягивая на себя простыню, будто ей срочно нужно было отгородиться от Веры, от самой себя, от всего, что произошло.       «Блять! Какого чёрта?!»       — Вероника…       Женщина резко обернулась, перебивая:       — Вера… — Голос сорвался. — Это… Мы…       Она не закончила — воздуха в груди не хватило.       Вера приподнялась, простыня соскользнула с ее плеч, и Вероника в ужасе отвернулась, сжимая пальцы в кулаки. Она хотела ее. Снова. Хотела вновь утонуть в этом тепле.       — Вам плохо?       — Нет, мне… мне нужно подумать… — Выдохнула Вероника, устремляя взгляд в окно, будто там был спасительный ответ.       Только из окна виднелась лишь серая городская улица, обычное утро, каких было уже сотни, и люди, которые даже не подозревали, что внутри одной из квартир кто-то борется с собственной совестью.       Вера медленно встала с кровати, не осмеливаясь сделать к женщине шаг.       — Вы жалеете?       Вероника зажмурилась.       — Я… я не знаю.       Вера осторожно подошла ближе, будто боясь, что любое ее действие поспособствует атомному взрыву, и добавила тихо:       — Это не то, что я планировала.       — Я тоже. — Горько усмехнулась Вероника.       Она обернулась и взглянула на девушку. Та стояла прямо перед ней, накидывая на себя кофту и не отводя взволнованного взгляда от чужих глаз.       — Только вот оно случилось.       — Но не должно было.       Вера нахмурилась.       — Почему?       Вероника устало провела руками по лицу.       — Потому что это неправильно, Вера! Я твой преподаватель. — Ее голос снова дрогнул, — Потому что я взрослая женщина, в конце концов, а ты — студентка, которая какого-то чёрта заявилась ко мне едва не посреди ночи…       — Почему же Вы не остановили меня, взрослая женщина? — Перебила Вера не без дикой горечи в едва различимой улыбке.       — Потому что…       Женщина резко осеклась. Вера же, видя, что ответа у нее нет, продолжила:       — Потому что что? — И ответила сама: — Потому что хотели этого.       Воздух словно сгустился. Тягучий и противный, он не давал вдохнуть, и Вероника лишь сдавленно произнесла:       — Вера, прекрати, ради бога. Мы… нам нужно забыть об этом.       — Ты серьезно? — В голосе Веры скользнула сталь.       — Вера…       — Нет, я хочу понять! — Взвилась Фигуровская, — Ты серьезно, блять, сейчас?       Она хотела было метнуться к женщине, заглянуть в глаза в попытке понять, что творится в ее голове, хотела кричать, швырнуть что-нибудь об пол, разбить, разнести все к чертовой матери, лишь бы это гнетущее, ужасающее чувство, сдавливающее грудь, хоть немного отпустило.       Но вместо этого она просто смотрела на Веронику. На ее лицо — слишком спокойное, слишком отстраненное, на ее губы — те самые, которые еще несколько часов назад отвечали на поцелуи с той же жадностью, с которой Вера их дарила, на ее руки — сжатые в кулаки так, будто только это и удерживало ее от падения.       И Вере хотелось встряхнуть ее.       — Это была ошибка, Вера. И ты понимаешь, почему. — Произнесла Вероника едва слышно, даже не взглянув на нее.       — Посмотри на меня. — Потребовала девушка. Женщина не шелохнулась. Лишь поджала губы, глядя куда-то за чужую спину. — Посмотри мне в глаза и скажи, что ничего не почувствовала, скажи, что все это не имело значения.       Тишина, слишком громкая, слишком острая.       Вероника чувствовала, как внутри все сжимается от боли. Вера стояла перед ней, яростная, сломленная, живая. В глазах — обида, в голосе — горечь, в каждом жесте — требование услышать ее, увидеть, признать.       Но женщина не могла. Не осмеливалась позволить себе это.       Вера шумно выдохнула, словно исчерпала все свои силы. Взглянула в чужие глаза, помотала головой и направилась к выходу.       — Вер, прости… — Донеслось до нее чуть слышно.       — Да иди ты к чёрту, — отмахнулась та, наспех натягивая куртку.       — Просто это неправильно…       Фигуровская обернулась. Женщина стояла у двери в спальню и, в попытках оправдаться, выглядела почти что жалкой.       — Что, блять, неправильно? — Устало поинтересовалась девушка, — То, что ты, наконец, позволила себе почувствовать что-то, кроме неуважения и боли?       Веронику оглушили эти слова. Будто ударили чем-то тяжелым в грудь, оставляя после себя пустоту и звенящую боль.       Она резко подняла глаза на Веру — та смотрела прямо на нее, взгляд горел яростью, но под этой злостью скрывалось нечто большее.       Боль. Разочарование. Жалость.       Вероника почувствовала, как ее всего затопило — волной гнева, стыда, страха.       — Не смей, — сорвалось с губ прежде, чем она успела осознать.       — Да? — Вера горько усмехнулась, — Почему ты не уйдешь от него?       — Это не твое дело, — голос женщины в очередной раз дрогнул, предательски сорвался, но Вера не отступала.       — Может быть, — пожала плечами девушка, — но надолго ли тебя одной на это хватит?       Сердце ухнуло вниз.       — Замолчи! — Голос Вероники резко взлетел вверх, разрезая воздух, но Вера даже не вздрогнула.       Она смотрела на нее так пристально, так пронизывающе, что Веронике казалось, что та видит все насквозь. Каждую рану. Каждый страх. Каждое желание.       — Почему ты позволяешь ему так с собой обращаться? — Не унималась девушка.       Глаза защипало, но Вероника сглотнула подступивший ком, отвернулась, сжимая кулаки. Она не знала, что сказать. Не знала, что ответить. Потому что где-то глубоко внутри, за всей этой болью, за всей этой ложью, за всей этой чертовой борьбой она знала, что Вера права.       Взглянув на нее, заметила, что ее лицо, еще несколько минут назад пылавшее яростью, теперь застыло в какой-то жесткой обреченности, как ее пальцы сжимают ткань куртки слишком сильно, как губы дрожат — не от холода, нет. От боли. От разочарования. От нее.       Глаза Веры метнулись к ней на секунду — и в них полыхнуло что-то такое, от чего Веронике стало физически больно. И тут же она почувствовала, как внутри все разрывается на части. Она должна просто стоять здесь, смотреть, как Вера уходит. Должна. Но все тело кричало о другом. Хотелось сорваться с места, схватить ее за плечи, развернуть, прижать к себе, утонуть в этом упрямом взгляде, в этих руках, которые еще вчера ласкали ее так бережно. Хотелось поцеловать ее, без слов, без объяснений, просто потому, что Вера сейчас выглядела так, будто она никогда не простит ей этого.       Вероника едва слышно вдохнула, пальцы судорожно сжались. Но она не двинулась с места. Просто смотрела. С болью. С жалостью. С яростью на саму себя и с любовью, которую не могла позволить себе принять.       Дверь с глухим стуком захлопнулась. Вера застыла в подъезде, чувствуя, как внутри все будто бы осыпается. Она не знала, что сказать. Не знала, что чувствовать. Гнев? Боль? Разочарование? Все разом? Ее трясло. Где-то в груди пульсировала пустота, растекаясь по телу, заполняя собой каждую клетку. Какого черта? Какого черта она вообще надеялась? Думала, что все сложится иначе? Что Вероника признает это, примет их ночь, примет ее? Идиотка.       Ее дыхание сбилось, руки сжались в кулаки. Это не должно было так кончиться. Не так. Не вот так. Перед глазами снова вспыхнуло лицо Вероники — ее жалость, ее страх, ее желание, которое та пыталась скрыть. Но если оно было, то почему она отказывается? Почему делает вид, что это ничего не значит? Почему ей проще назвать это ошибкой, чем признать, что она этого хотела?       Вера с силой провела ладонями по лицу, пытаясь прогнать этот ужасный, давящий ком в горле. Не помогло. Грудь сдавливало все сильнее. Она опустилась на ступеньки, закрывая лицо руками, и глубоко вдохнула. Но даже это не спасло от яркой, разрывающей изнутри мысли: Она ее любит. Черт возьми. Она любит ее.       И от этого было хуже всего.