Сборник незадач

В моменте кажется, что время течет медленно, а когда оглядываешься назад, понимаешь: уже несколько лет прошло. Меняешься, не думая об этом, растешь, не думая об этом. Можешь не заметить, как что-то уже станет не тем, чем было раньше, но разницу в конце концов почувствуешь. Так произошло и в жизнях Асахи, Йошинори, Джихуна и Джункю. Отработав два обязательных года после университета, Джихун и Джункю поменяли места работы, но не деятельность. На счастье, четыре года учебы насмарку не пошли, диплом пригодился, а работали молодые люди не только ради денег, но и в собственное удовольствие. Уезжать дальше от родного города они не стали, потому остались там же, где и получали высшее образование. Отношения развивались стремительно, потому не сказать о них друзьям было невозможно. Узнав про это, Йошинори и Асахи даже воплей не сдержали — настолько были поражены, настолько рады за друзей, доля каждого из которых не была легкой и которые теперь более чем заслуживали простого тихого счастья. Сперва Джихуну еще требовалось время, чтобы до конца принять себя, до конца все осознать, обмозговать, но в конечном счете решимость взяла над ним верх. Но в один день Джихун ушел в армию. Джункю же не мобилизовался по состоянию здоровья, которое время от времени действительно подводило его. Однако ждать своего парня ему пришлось всего год, ведь у того имелся диплом, а с ним служба составляла всего год, и все же Джункю на своем опыте познал, каково было однажды Асахи. Асахи лишь на четвертом курсе понял, что журналистика совсем не по его части. Взять ребят из его группы — они все активные, в некоторой степени наглые, что идет на руку репортерам, и у каждого есть то или иное качество, присущее настоящему журналисту. У Асахи не было ничего. Замкнутый, немногословный, все еще стеснительный, он был белой вороной. Но бросать учебу отказался, ибо учиться ему тяжко не было — просто интерес иссяк. Диплом он, конечно, написал, да и весьма недурно к тому же, но самым неприятным этапом было распределение. Два года Асахи проработал в подметках у главного редактора, в издательстве, которое по обхватам брало меньше газетного ларька на углу в родном городе. День ото дня становилось тоскливее, все вокруг виделось бессмысленным. Парня догоняли мысли: «И на что я тратил свое время тогда и трачу сейчас? Неужели я сделал неправильный выбор?», а потом он вспоминал свои же слова, которые когда-то оказались поддержкой для Йошинори, — слова о том, что неправильных выборов не бывает. Плюс в нелюбимой работе нашелся лишь в том, что проявлять инициативы не нужно было, и в целом кроме того, чтобы ходить хвостиком за репортерами да фотографировать места событий, ничего от Асахи больше не требовалось. В том же году, как вернулся из армии Джихун, в армию ушел Асахи. Тогда Йошинори был уже на третьем курсе, и, поскольку сам жил в общежитии, квартира пустовала и ее пришлось сдать арендодателю обратно. Разлука уже не была такой болезненной. Бояться было нечего, Асахи знал, что дома его ждали, что год в армии — и они с Йошинори снова будут рядом. Вспоминая, какой они прошли путь, парень лишь улыбался и не печалился. По возвращении Асахи немного пожил у себя дома, тщательно думая над тем, чем дальше хочет заниматься. Журналистику отмел сразу. И вдруг вспомнил: гитара. Она не была в его руках уже пару лет подряд, наверняка расстроена, запылена, потому как все это время висела в темном углу комнаты. Но, проведя пальцами по струнам, Асахи понял, что и сейчас безумно любит этот мелодичный музыкальный инструмент, любит чувство, которое просыпается в нем, когда пальцы при сложном переборе не путаются, любит энергию, захлестывающую его, когда композиция живая, бодрая, что хочется подпевать ей во весь голос. Взяв гитару впервые за несколько лет, Асахи перехотелось выпускать ее из рук. Однажды вдохновленный влюбленностью в Йошинори, он много сочинял на ней мелодий, много тренировался, совершенствуясь, и иногда играл их старшему, не упоминая, что является автором этих самых мелодий или что втайне посвятил их ему. Прошло столько времени, а гитару Асахи все еще считал неотделимой частью своей жизни. Созрела идея. Идея, которая показалась Асахи наилучшим и самым подходящим для него выходом, — пойти на профессиональные курсы гитары, чтобы повысить свои навыки и вспомнить то, что подзабыл, а потом — давать уроки игры на ней. Он хотел работать в музыкальной школе, куда нога не ступала ни одного раза за всю его жизнь, хотел жить музыкой, чтобы она отовсюду его окружала, хотел делиться своими знаниями и обучать всех, у кого тоже есть к ней тяга. Но был риск, что с одним только сертификатом с курсов его туда не возьмут. Тогда Асахи был готов поднажать и поступить в академию музыки. Курсы заняли полгода. Параллельно этому парень работал, получая вдобавок материальную помощь от Йошинори, которому высокая стипендия была особо не нужна, ведь ему и вправду некуда было тратить все те деньги, сидя в общежитии. Асахи всегда был тем человеком, о чьих талантах в больших кругах не знали. О том, что он владел гитарой, в школе были осведомлены только Йошинори, Джихун, Джункю, да и, пожалуй, тот самый давний друг, связь с коим они потеряли, когда тот ушел в колледж после девятого класса. Никогда Асахи не участвовал в творческих конкурсах, не пытался придать огласке свой талант и играл исключительно для себя (прежде чем жизнь свела с тремя одиннадцатиклассниками). Оттого, когда он пробовал устроиться работать в музыкальную школу, на него смотрели недоверчиво, малость предвзято, однако директор очень легко согласился послушать и оценить молодого человека. Этот день вызывает в душе Асахи только теплые чувства. Он беспокоился сильнее, чем когда-либо, но неугасимое стремление, незаурядные способности, одаренность, увлеченность, блеск в глазах при звуке любого музыкального инструмента сказали чуткому директору школы все и сразу. И пусть преподавателей игры на гитаре у них хватало, мужчина не пожелал упустить такого талантливого человека и предложил Асахи работать сначала неполный рабочий день, по вечерам, во время, когда хоть какой-то кабинет будет свободен, на что Асахи с огромной благодарностью согласился. С тех самых пор Хамада Асахи обрел еще больший потенциал, а его успехи не остались незамеченными. Когда он поближе познакомился с коллективом, его пригласили, причем достаточно настойчиво, будто огорчились бы, откажи им Асахи, в ансамбль. А этот ансамбль мало того, что выступал в крупных городах и столице, но и путешествовал по Европе. Таким образом Асахи не только отыскал хорошее окружение, которое всегда готово было протянуть руку помощи, но и самореализовался так, как и не мог мечтать. Йошинори, окончив военную академию, где встретил людей с похожими, как у него, целями, лишь больше убедился в том, что ни за что не отступится от поставленных целей. Учеба была для него не столько бесконечным трудом, сколько удовольствием и даже отдушиной. И да, он сталкивался с преградами, но протаранил их своим упорством и выносливостью. По распределению стал работать заместителем командира роты. Должность считалась приличной, она досталась ему за заслуги в учебе. И с этого момента начался путь Канемото Йошинори. Все, что было до, то есть неудачи и подножки от судьбы, отошло на второй план, перед молодым лейтенантом теперь встала иная задача. И Йошинори вкладывал душу, вкладывал силы в то, что делал, добивался уважения, добивался понимания, доверия и взаимности от коллег. С ним вместе служили несколько ребят из академии, поэтому идти к целям вместе было даже легче. Помаленьку жизнь стала стабильной. Йошинори и Асахи теперь работают, но и друг о друге не забывают: романтика и страсть все еще в избытке присутствуют в их отношениях. У них есть достаток, есть место жительства, друзья, знакомые, а связь с Джихуном и Джункю тем более не ослабилась. Однако это еще не предел. Как-то раз Йошинори вернулся с работы около девяти часов вечера; Асахи еле успел приготовить ужин, поскольку сам пришел около часа назад. Сняв фуражку и бушлат и войдя на кухню, Йошинори умилился тому, как он хлопотал и извинялся за то, что, быть может, картофель покажется не до конца прожаренным, а мясо — пересоленным. Но ужин, на самом деле, вышел славным. — Спасибо большое, Сахи, — улыбнулся старший. — Правда, мог бы и доставку заказать, сам же устал, наверное. Кстати, как там дела на работе? — Ты знаешь, да лучше и быть не может. Раньше меня так вымораживали дети, а теперь-то приходится их обучать, контактировать с ними. На первый взгляд кажется, что друг от друга они не отличаются, дети как дети, но это не так. Мои ученики все уникальные. У всех разная причина, почему они решили взяться за гитару, у всех получается по-разному, кто-то быстро схватывает, а у кого-то процесс стоит, потому что боятся ошибиться. Ну, такое не только у детей, конечно, но с ними хотя бы легче общий язык найти. У меня ученик есть, ему пятнадцать, так мы с ним на «ты» уже. Он и совета моего иногда спросит, и расскажет что-нибудь со школы. Я стараюсь делать так, чтобы им было комфортно. В общем, ты понял, мне очень нравится моя работа. Застенчивая улыбка озарила лицо Асахи, образуя ямочки на щеках, и Йошинори быстро одну из них поцеловал. — А у тебя что нового? — поинтересовался Хамада. — Да сержанты опять никак не уймутся, — махнул тот рукой. — Поприходили неучи с колледжей, на вышку не хотят, работу им подавай, а сами думают, что отсидятся на посту и домой пойдут. Как бы не так, мы с командирами за такими глаз да глаз. Много еще работать, неидеально пока выходит, но улучшения есть. Делиться новостями, сидя на кухне в хорошей светлой квартире, пока в воздухе витает аппетитный аромат свежего ужина, — это что-то невообразимое. Квартиру выдали Йошинори за счет академии, которая обеспечивала ими своих выпускников для проживания на время выслуги, а дальше, если человек будет продолжать работать военным, квартира и вовсе переходит ему в полное владение. Выслуга составляет пять лет, два года из которых уже позади. Чего таить, оба молодых человека были бы только за, если бы у них появилась собственная квартира, ведь уже хотелось иметь что-то свое, совместное. Но у Йошинори была еще одна мысль, воплощение которой могло бы сделать их с Асахи уже не просто возлюбленными. — Сахи, — окликнул Канемото, когда они лежали на софе в спальне, Асахи переключал телеканалы, а сам он пил пиво с положенной на его плечо головой. — Мы же как будто в гражданском браке, согласись? Живем вместе, как семья. — Допустим, — усмешкой ответил тот. — Но вот что я хотел спросить, — Йошинори отставил банку пива, сел прямо и посмотрел на Асахи, — что, если бы у нас действительно была семья? — То есть… ты усыновить ребенка хочешь? — с большими от все того же удивления глазами спросил Асахи. — Да. — Йошинори попытался понять по выражению его лица, одобряет он это решение или нет, но оно застыло. — И ты не боишься нести за него полную ответственность? Это же так трудно, Йоши. — У нас все наконец нормализовалось, так почему бы не начать потихоньку исполнять свои желания? — Я все равно не понимаю тебя, — насупился Хамада. — Какие еще желания? Ты, что ли, тот самый человек, который говорит: «Дети — цветы жизни»? В школе нянькой работал, помог тому пацану бедному, которому мячом в лицо зарядил, хотя любой другой поржал бы и убежал, терпеливый всегда по отношению к детям, потом вызывался крестным ребенка Джихуна быть, говорил, что дети — это прекрасно и тому подобное, а сейчас еще и родителем стать хочешь? Почему? Ты хорошо ладишь с детьми, но как, если в семье ты единственный ребенок? Откуда такие навыки? И вот к чему пришел разговор — к теме, которую Йошинори не поднимал при Асахи ни единого раза, даже не намекал. За все двенадцать лет отношений об этом не было сказано ни слова, и совсем не по какой-то пустяковой причине. Раньше-то и надобности ее поднимать не было, но сейчас Йошинори все-таки грызла совесть за то, что он не рассказал это еще в самом начале. Ведь это было важно для него. Тяжело вздохнув, что уже явилось для Асахи намеком на что-то не особо приятное и хорошее, Йошинори собрался с мыслями и в конце концов сказал: — У меня был младший брат. — Б-брат?.. — молниеносно сорвалось с губ Асахи. — Лешкой звали. Когда мы дурачились, просил меня называть его Алексеем, — усмехнулся Йошинори. — Он был светлым парнишкой, умел настроение поднять, понимал, когда лучше не лезть ко мне и не надоедать. Родители к нему помягче относились, отец так вообще хвалил часто, многое дозволял. Большинство говорило, что мы с Лешкой на одно лицо, у него тоже рыжеватые волосы были и веснушки. У меня столько теплых воспоминаний осталось… Но он умер. Было лето, он в том году должен был уже в первый класс идти. Только головы у него на плечах как будто не было, совсем рассеянный и легкомысленный. Мама пустила его во двор погулять с друзьями. Ехал мотоциклист, Лешка с поворота выбежал, нет, чтобы остановиться сначала, по сторонам посмотреть, а он опрометью кинулся прям под колеса. Мотоциклист, правда, тоже виноват был, скорость не сбросил, как полагается… Голос дрогнул, Йошинори прочистил горло и возобновил рассказ: — Мы с братом неразлучны были, я его очень любил, он же просто как солнышко ходячее был. Это было единственное, за что я цеплялся, когда отец меня колошматил. Лешка этого не знал, он любил родителей, думал, что все люди добрые и счастливые. А еще он не знал, что какое-то время отец сильно бухал… Но это ладно, потом он бросил, причем навсегда. После смерти Лешки я и открыл селфхарм, это помогало. Джихун и Джункю знают об этом, они тебе не рассказывали? Асахи толком от шока оправиться не успел и не вполне связно ответил: — Они… Джункю что-то… Были какие-то моменты, но он затыкал Джихуна… Так чтобы прямо — нет, не рассказывали… — Ну вот, такая вот история, — пожал плечами Канемото. — Когда Лешка родился, я уже знал, что буду заботиться о нем не хуже мамки. Поэтому и научился общаться с детьми, ибо к нему друзья в гости еще приходили, я за ними всеми следил, развлекал их там и все такое. И теперь я снова хочу точно так же заботиться о ком-то, хочу постараться вырастить добросердечного и разумного человека, а не алкаша или быдло с подворотни — таких уже по горло хватает. Но ты, я вижу, не рад? Асахи помолчал, беспомощно метая взгляд по полу, стараясь рассортировать все, что только что услышал. Да у него даже догадок о таком не было, о чем это вы! — Йошинори, — серьезно произнес он, — почему ты не рассказывал? Это такая значимая деталь твоей жизни! Я думал, что между нами не было никаких тайн. — Это не тайна. Я бы рассказал тебе, если б мог, но это была больная тема для меня. Я не хотел к ней возвращаться, да и до сих пор слезы наворачиваются, как о Лешке вспомню. Дома из нашей комнаты я все его фотографии убрал, вот ты ничего и не видел. Но я покажу их, обязательно. И еще я подумал, может, нам на кладбище съездить? И может, Джункю тоже согласится, дедушку навестит. — Конечно, — растерянно сказал Хамада, — конечно, съездим. Поверить не могу, у тебя был младший брат… И все двенадцать лет я не был в курсе. С ума ты сошел, Йоши, скоро так седым стану. — Так об усыновлении… — Ты правда хочешь, чтобы мы стали родителями? — перебил Асахи. — То есть опекунами. — Если не хочешь ты, тогда вопрос сразу отпадает, — в оборонительном жесте поднял руки Канемото. — Я подумаю, ладно? Я не боюсь этого, даже наоборот, я бы… Да, я бы хотел, чтобы у нас была семья. — Опеку возьму я, так что по документам только я буду отцом считаться, но на самом деле им будешь и ты, — с улыбкой сказал Йошинори. — А что, если ребенка невзлюбят из-за того, что у него два отца? По-моему, ему в первую очередь нужна мама. — Тут я не согласен. Ему нужна не мама, а забота, поддержка, участие и все в том же духе. И как они узнают, что у него два отца? Назовешься родственником, и все. — Ты точно не шутишь? — после недолгой паузы спросил Асахи. — Думаешь, у нас получится быть родителями? — К этому надо подготовиться. Но у нас есть все, сам посмотри: жилье, стабильный доход, работа. Все хорошо и мы наконец нашли свое место. Лично я действительно готов к отцовству. Но ты подумай, хочешь того же ты или нет, потому что шаг, очевидное дело, очень серьезный. Колебаться нельзя, надо знать точно: да или нет. Асахи понимающе кивнул, ничего не ответив. Они снова легли в обнимку, только теперь уже с чувством, словно между ними есть что-то, что накрепко, прочно их связывает, соединяет, объединяет. Через пару минут Йошинори вновь заговорил: — Если у нас появится семья, я обязан буду рассказать о нас родителям. — Да, может быть, уже настало время. *** Когда перевалило за пять часов вечера, Джихун уже ехал на такси домой. Погода была пасмурной, Джункю такая нравится. Пробки лишь оттягивали момент возвращения домой, и это было жуть как неудобно, потому что большую часть дня Джихун и без того проводил в офисе, где терял всякие силы. Работа была ему по душе, но даже если и так, она все равно отнимала энергию. Уже виднелся подъезд. Джихун расплатился с таксистом и под дождем побежал домой. По лифту добрался до одиннадцатого этажа, а оттуда наконец переступил порог квартиры. Пальто успело промокнуть, и Джихун сбросил его с себя, желая поскорее оказаться в тепле. — Ужин на столе, Хун! — донеслось из рабочего кабинета. — Правда, я доставку заказал. Надеюсь, не обидишься, я сегодня весь в работе. Пак просиял и поспешил в ванную, чтобы вымыть руки. Джункю частенько говорит фразу: «Я сегодня весь в работе». Он работает из дому, но тем не менее весь его день состоит из этой самой работы. После ужина Джихун переоделся из черного костюма в домашнюю одежду и пришел в кабинет Джункю. Их квартира и так кажется темной из-за графитового интерьера, а в его кабинете и того темнее: шторы задернуты, а лампа горит лишь над столом. Ким отвлекся от монитора и, поправив очки, взглянул на вошедшего. — Ты уже ел? — спросил Джихун и начал массировать плечи Джункю. — Аппетита нет, — сознался тот, устало вздохнув. — Это из-за таблеток, вечно желание похавать отбивают. — Они хоть помогают? — На следующей неделе пойду проверюсь — тогда и узнаем. Чувствую себя неплохо, так что не переживай. — Он улыбнулся. — Смотри мне, — усмехнулся Джихун, чмокнув парня в щеку. — Над чем работаешь? — Часы электронные. Сижу исправляю ошибочку небольшую. На мониторе были сплошные цифры и знаки, которые образовывали команду или что-то вроде, в чем Джихун абсолютно не шарил. — А у тебя все по-старому на работе? — поинтересовался Ким. Пак уселся в кресло рядом с рабочим столом, откинулся на спинку и сложил руки в замок. — Не угадал. Меня почему-то хотят руководителем отдела назначить. — Тебя? — приподнял брови Джункю. — Подумать только. — В смысле? — презрительно сощурился Джихун. Джункю хихикнул: — Шучу-шучу. — И сразу посерьезнел: — Это не должно тебя удивлять. Ты пахал все эти семь лет, не забыл? Да на тебя надежно было бы весь офис свалить. Конечно, в тебе разглядели все лучшее, что может в руководителе быть, вот и думают отдать эту должность. Не недооценивай себя. — Но все-таки это в два раза больше работы, я буду приходить домой с одним желанием — поскорей лечь спать, и у нас с тобой очень мало времени будет. Джункю всегда приятно было слышать, что для Джихуна он стоит выше работы, и Джихун стремился чаще и чаще напоминать ему об этом. — Да ну, — отмахнулся Ким. — Думаешь, сидеть не будешь в отдельном кабинете с кондиционером и посматривать через панорамное окно вниз на городские улицы, пока всю работу другие сотрудники выполнять будут? Я тебя умоляю, тоже ведь в офисе работал. Там все начальники такие. — Я не хочу именно таким руководителем быть, — возразил Пак. — Мерзко же это — сбрасывать работу на кого-то другого. Я буду добросовестно выполнять свои обязанности, они — свои, и все на этом. — Человечно, — с улыбкой одобрил Джункю. Джихун обрадовался; с поддержкой Джункю, особенно когда она не была наполнена насмешками и иронией, пусть и добрыми, у него появлялось чувство полноценности и значимости. Они еще поговорили о событиях истекающего дня, до того как Джункю вспомнил об утреннем разговоре с другом: — Йошинори хочет на кладбище съездить. Наверное, он рассказал Асахи о брате. — О… Даже не представляю, как Асахи выхуел с новостей таких. Значит, нас тоже зовут? — Да, — отрывисто произнес Ким, бросив понурый взгляд на дождь за окном. Джихун подошел к нему, присел, чтобы быть на одном уровне, и повернул парня к себе за подлокотники кресла. — Он будет рад, если навестишь его, — проникновенно сказал он. — Я о дедушке твоем. — Я уже столько времени там не был… Разревусь. — Ну и что? — хмыкнул Пак. — Все ж таки давай поедем. Ты не знаешь наверняка, может, после этого станет, наоборот, легче. — Может, — кивнул Джункю и тяжело вздохнул, упав в объятия парня. *** В выбранный день друзья собрались и отправились на кладбище близ родного города. Осенний день оказался солнечным, на возвышении церковь с белой колокольней стояла умиротворенно. Совсем небольшая могила младшего брата Йошинори обнесена серебристой оградой, внутри есть скамейка на двух человек. На надгробии нет фотографии мальчика, но со слов Йошинори о том, что они с ним были точь-в-точь похожи, Асахи составил себе вполне четкий его портрет. Старший рассказывал много забавных историй, со всех сторон раскрывая легкий, непосредственный характер брата. Асахи чувствовал вину перед Лешей за то, что раньше о нем не знал, но не злился на Йошинори, ведь и сам, вообще-то, вначале не спрашивал, есть ли у него братья или сестры. Джункю и Джихун сидели далеко от них, на другом конце кладбища, где и находится могила дедушки Кима. Сидели молча, чтя память усопшего. Надгробие большое, с позолотой, на платформе перед ним могила усыпана белыми камешками, а по бокам стоят лампадки. Впоследствии там появился яркий букет пластиковых цветов. Джункю не чувствовал опустошения. Напротив, со временем, повзрослев, он перестал думать о потере дедушки как о чем-то, что навсегда их разделило. И к смерти в целом Джункю стал относиться спокойнее, понимая, что это естественно, что никто от этого не застрахован и что много чего надолго в нашей жизни не задерживается. На выходе с кладбище он с удовлетворением осознал: он окончательно смирился со смертью дедушки и принял ее. Бабушка и дедушка Джихуна, к счастью, пребывают в добром здравии и по сей день остаются для взрослого внука единственными близкими родственниками. Джихун настолько часто, насколько может, навещает их и финансово помогает. Он уже давно не слышал новостей о родителях; если бабушка с дедушкой и знают что-то, то не рассказывают, раз уж он не спрашивает. Ему-то и не очень хочется знать. Выбор они сделали, так пусть и живут так, как решили жить, без родного сына. Обида и возмущение уже лет как семь назад полностью покинули его, и, прожив больше десяти лет без родителей, Джихун сомневается, что в свои двадцать восемь без них не обойдется. *** Неделя за неделей проходили как обычно, разве что Асахи беспрестанно думал о вопросе усыновления. Его никак не отталкивала мысль об отцовстве. Забавляло то, что многим раньше он бы перекрестился от таких мыслей и по дереву бы постучал, дескать, никогда в жизни ни за что никаких детей иметь не пожелает. Они же вечно ноют, капризничают, такие громкие, безответственные, глаз да глаз за ними нужен!.. Однако теперь его это не пугало. Асахи пришел домой позже Йошинори. Поставив чехол с гитарой у порога, снял верхнюю одежду и метнулся на поиски старшего. Всю дорогу домой он не слышал ничего, помимо своих мыслей, и теперь был настроен как никогда решительно. Йошинори штопал форменную, цвета хаки, рубашку, орудуя нитью с иглой под светом настольной лампы. — А новую не выдадут? Дырень какая, — произнес, подойдя к нему, Асахи. — Привет. — Выдадут когда-нибудь, да только когда?.. — зажимая иголку губами, шепеляво ответил тот, а буквально секундой позже, когда закончил и проверил на прочность то, как зашил, спросил младшего: — Выступать еще не собираетесь с ансамблем? — Ближе к новому году в целый тур поедем, тут недалеко, так что займет это неделю, ни больше ни меньше. Убрав коробку с принадлежностями для шитья, Йошинори прикоснулся к губам Асахи и ласково сказал: — Вы все молодцы. — Ага, — рассеянно кивнул Асахи. — Кстати, я подумал насчет усыновления, — словив внимательный взгляд Йошинори, продолжил: — Я не против. Я буду рад, если мы станем целой семьей, даже очень, и думаю, я правда готов к этому. За уши свои чувства не тяну, говорю честно, поэтому в моих словах не сомневайся. Канемото ежесекундно засиял и подхватил Асахи в объятия, затягивая в томительно-сладкий долгий поцелуй. Настоящее счастье, по-видимому, постучалось и в их жизнь. Благо в квартире есть еще одна небольшая комната в самый раз и для ребенка, а в последующем и для подростка. За неделю там появилась кровать, шкаф, тумбочки, книжная полка, письменный стол и пару вещей для интерьера. Минималистичная комната, но Йошинори и Асахи понятия не имели, какого пола и возраста возьмут ребенка, потому и лишнего ничего решили покамест не покупать. Все было готово к приезду нового члена семьи. В середине ноября — голые деревья, дождь, тучи, низкая температура — Йошинори и Асахи посетили детский приют. В нем не было и намека на приближающиеся праздники, дети вели себя обыкновенно, кое-кто ежился от холода и стремился держаться друг у дружки под боком ради тепла. Никто не выделялся, лица у большинства были постные, только в глазах мелькали интерес и любопытство к «гостям» в их доме. Йошинори и Асахи присматривались ко всем детям, которые занимались кто чем, пока заведующая рассказывала об особо выдающихся личностях. Вот какая-то десятилетняя девочка, побеждавшая в разных олимпиадах, вот мальчик семи лет от роду, который превосходно плавает, у той — ангельский характер, у другого — ровные зубы… — И что? — не выдержал Асахи и грубовато прервал женщину. Его угнетал тот факт, что они словно бы пришли на рынок и теперь слушали о том, какие товары какого качества есть в наличии. — Что? — не поняла заведующая. Она производила впечатление человека, который и понятия не имел, что вообще здесь делал и зачем. Видно было и то, что не из стремления одарить бедных детей любовью и поддержкой она работала. Большую часть времени она выглядела надменной и раздраженной. — Ну, ровные зубы… И что? — Так тратиться меньше надо будет, недешевое удовольствие, зубы-то здоровые, — со знанием дела произнесла та и продолжила рассказывать о детях. «М-да… — пронеслось в мыслях Асахи. — Тогда зачем усыновлять ребенка, если не можешь его обеспечить?» Асахи и Йошинори скоро поняли, что одни рассказы пользы не принесут. Нужно видеть, изучать, наблюдать, а не полагаться на похвальбу об олимпиадах, успехах в спорте и тому подобном. Но заведующая без устали болтала о своих, как она сама выразилась, ненаглядных, пусть и было ясно, что за нее говорило лицемерие, потому продолжила перебирать список «подающих большие надежды». Асахи покорно и вполуха, но слушал, а Йошинори отошел в сторону и начал медленно прохаживаться по коридорам, украдкой заглядывая в жилые комнаты. Стало быть, ремонт в этом здании не производили с годов так девяностых. Треснувшая плитка, обломки, а не двери, лампочки без плафонов, грязь и пыль — это только то, что было заметно без нужды вглядываться. В комнатах жило человек по десять, кровати железные, с пружинами, матрасы тонкие, как и одеяла. Много детишек кашляли и чихали. Со столовой несло паленым, чем-то едким и оттого вряд ли съедобным. У Йошинори от всего увиденного разрывалось сердце. Вдруг он заприметил, как некий мальчишка с бумажным самолетиком стремительно выходил из комнаты в коридор. И все бы ничего, но прямо по коридору неслись двое сорванцов, подгоняя один одного и крича: «В лыжню!». Столкновение было обеспечено, тогда бы не обошлось без травм, слез, выяснения, кто виноват, однако Йошинори успел перехватить мальчика с самолетиком и оттащить в сторону. Сорванцы ничуть не убавили голоса и пронеслись по коридору с нарастающий скоростью, а спасенный лишь хлопал ресницами да смотрел им вслед, пока не обернулся на своего спасителя. Светло-рыжие волосы мальчишки упали на изумрудные глаза, достав до россыпи веснушек на мягких бледных пухлых щеках. Йошинори сидел на корточках и все еще придерживал его за руку, а потом с доброй усмешкой спросил: — Чего ж ты по сторонам не смотришь? — Так это же не дорога, — незадачливо ответил тот, склонив голову вбок, и Йошинори уколола тоска по родному и близкому. — Это правило и к коридорам относится. Вам разве не говорили? Мальчишка покачал головой и уставился на молодого человека. — А вы кто? Вы пришли за той умной девочкой? — Он начал вертеть головой в поисках той, кого имел в виду. — Почему сразу за ней? — Она здесь самая лучшая, — без колебаний ответил тот. — Тогда почему ее еще не взяли в семью? — К нам редко приходят. Но Марина Николаевна хвалит хороших детей. Мальчик не походил на хулигана, однако можно было понять, что доброго слова от воспитателей он слышал очень и очень мало. Или никогда. Йошинори долго вглядывался в его лицо, пока ему показывали самолетик, и что-то все не давало ему уйти. — А что еще кроме самолетиков мастерить умеешь? — поинтересовался Йошинори. — Лебедей, лягушек, бабочек… Люблю оригами. Но другие говорят, я глупый, потому что больше ничего не умею. Из-за этого меня не забирают. И еще потому что отсюда вообще никогда никого не забирают. — А ты хочешь, чтобы забрали тебя? Секунду мальчишка помолчал, а затем медленно ответил: — Если там будет лучше, чем здесь. — Он мигом отвлекся от темы и оживленно спросил: — Мы все любим шоколад! Если вы кого-то возьмете, дарите ему шоколадки, нам их редко дают! У вас же есть деньги? Против воли у Канемото навернулись на глаза слезы, он сморгнул их и кивнул. — Тебе здесь нравится? — спросил он, и мальчишка застопорился. — Н-нет… — шепотом произнес он, будто так отвечать строго запрещено. — Тут страшно. Нам говорят, что снаружи еще страшнее, но вы не… Мальчишка не договорил, но его большие глаза заблистали, когда он взглянул на сочувствующего ему Йошинори. — И ты им веришь? — Не знаю, — пожал тот плечами, — я не видел, что там снаружи. — А хочешь увидеть? — Очень! — вырвалось у ребенка так, что он даже подпрыгнул. Йошинори умилился, но сердце снова заболело. И тут пришло понимание: если он покинет мальчишку, это станет второй грубейшей ошибкой в его жизни. Неведомо как и почему мальчик всколыхнул что-то сокровенное внутри него. Быть может, из-за внешнего и внутреннего сходства с давно ушедшим из жизни братом Йошинори? Канемото признавался себе честно — да, наверное поэтому. — Скажи-ка, — начал Йошинори, — если бы я сказал, что у тебя может быть семья, что ты без проблем сможешь заниматься всем, чем хочешь, и научишься чему хочешь, и увидишь мир, познакомишься с другими ребятами, которые, возможно, станут для тебя настоящими друзьями, ты бы согласился отсюда уйти? Со мной. Навсегда. Рыженький похлопал глазами и изумленно уставился на незнакомого, но, по его сложившемуся мнению, несравненно дружелюбного человека. — А так можно? — тихо-тихо, в смятении, спросил он. — У тебя должно быть большое светлое будущее, — убедительно проговорил Йошинори. — Да, еще как можно. — Тогда я согласен, — с чересчур серьезным для малыша видом ответил он. — Вы что… заберете меня? — Да. — Дыхание перехватило, но Йошинори еще держал себя в руках, чтобы не дать слезам показаться на лице. — Сколько ты уже здесь? — Пять лет. Я тут всю жизнь живу. — А зовут как? — Йошинори потрепал мальчика по голове. — Леша. Сердце так и замерло. Йошинори, кажется, почти не дышал, побледнел, рука остановилась. Потрясению ни конца ни края. Мальчишка не понял, почему его лицо так переменилось, и было забеспокоился, но молодой человек притянул его к себе и обнял, как родного. — Пойдем к Марине Николаевне, — чуть позже сказал он и увидел расцветшую широкую и до невозможности счастливую улыбку ребенка. Йошинори взял его за ручку, и они пошли на голос заведующей, вместе с которой Асахи уже переместился куда-то вроде общей гостиной. Едва они вошли туда, Асахи обратил внимание на мальчишку и поразился его схожести с Йошинори. Никто бы и не подумал, будто между ними совсем нет родства. Асахи вперил взгляд в этого ребенка, а тот смотрел в ответ открыто и с любопытством. Заведующая о чем-то спросила мальчишку, тем временем как Хамада шепнул Канемото: — Это?.. — Леша, — с белым как мел лицом ровно ответил тот. Асахи вылупил глаза, но мигом овладел собой и в следующую секунду уже ясно услышал голос заведующей. — Родители его пили, — безэмоционально сказала она. — Опека забрала сразу же, как родился. Маленький Леша крутился вокруг взрослых, играя с самолетиком, и словно бы ничего не понимал и не слышал. Спустя какое-то время женщина с нетерпением спросила: — Берете? Это резануло слух похуже ненастроенных музыкальных инструментов, поскольку звучало так, будто речь шла о неодушевленном предмете. Асахи свел брови, но ответить не успел — опередил Йошинори. — Я его усыновляю, — с укором в ее сторону ответил он. Заведующая явно была не в восторге оттого, что забирали не лучшего из его послушников, но почувствовала облегчение, что избавляется от еще одного «голодного рта». При оформлении документов она рассказывала, кого Алексей из себя представляет, как себя ведет и так далее. По ее словам, он рассеянный, умом не отличается, к учебе пока что не расположен, невнимательный, гиперактивный… — Ему всего пять лет, — оборвал ее Канемото, потеряв терпение. — Ну, знаете ли… — сквозь зубы втянула она воздух. Назвавшийся дальним родственником Йошинори Асахи просто стоял рядом до конца процедуры. Пока Марина Николаевна оформляла документы, он устанавливал контакт с Лешей и весьма успешно. Затем им с Йошинори сказали, что их уведомят, примет суд запрос об усыновлении или нет. Тревога грызла за то, что суд может отклонить этот запрос или задержать рассмотрение дела, хотя повода для этого не могло быть, — тогда Леше пришлось бы дольше пробыть в том омерзительном месте, где непонятно как живут дети, которым не повезло. Но спустя месяц Йошинори и Асахи вновь отправились подписывать документы, а после этого — за Лешей. Вот, кто в этот день был действительно на седьмом небе от счастья. Леша не мог скрыть ликования, бросился к своим опекунам напролом, когда они только-только появились в коридоре. Или потому, что он хотел сбежать от нынешних условий жизни, или потому, что сам по себе такой доверчивый, или потому, что Йошинори с Асахи и вправду так располагали к себе, но Леша ухватился за них, как за последний шанс выжить. Марина Николаевна пошла собирать вещи мальчишки вместе с самим Лешей. Пробыв несколько минут в полнейшей тишине, молодые люди приняли решение помочь им и упаковать те немногие вещи, что были у мальчишки, в заранее купленный чемоданчик. Через час все четверо уже прощались в фойе. — До свиданья, Марина Николаевна, — робко произнес Леша. Он помнил все ее злодеяния и грубость здешних ребят, но даже когда уходил, не осмелился проявить неуважение. — Пока-пока, Лешенька, — слащаво улыбнулась женщина и следом попрощалась с молодыми людьми. *** Попав в свой новый дом, мальчишка стал бегать по нему, заглядывать во все комнаты и поражаться увиденным чистоте и порядку. Стеснительность, похоже, была не про него, по крайней мере, не в присутствии сотрудников детского дома. Он был так искренен, так лучился радостью, хотя к своим пяти годам нос к носу встретился с несправедливостью и суровостью конкуренции. У Йошинори и Асахи сложилось впечатление, что с ним они уже близки. Правда, предстояло еще привыкнуть к нахождению дома третьего человека. — Леша, — позвал Йошинори, и мальчик выбежал из кухни, ухватив со стола печенье. Видимо, про то заведующая и говорила, но молодые люди знали, что спокойным объяснением его манеры удастся наладить. — Может, искупаемся? Или сам умеешь? — Умею, но боюсь что-то сломать. «Потому что на меня кричали, если я был неуклюжим», — недоговорил он. — Я помогу, идем, — усмехнувшись, ответил Йошинори. Сразу после того, как они скрылись за дверью ванной комнаты, Асахи ушел раскладывать вещички Леши по полкам. Его одежда была практически вся кое-где изорвана, кое-где в заплатках, а некоторую едва ли можно было назвать носибельной. Сделав в уме пометку не забыть прикупить больше хорошей одежды, Асахи продолжал изучать то, что они забрали вместе с малышом. Из средств личной гигиены была лишь зубная щетка да одно выцветшее полотенце. Что-то наподобие раскрасок или других вещей, с которыми обычно развлекаются дети, не было. Значит, он либо отбирал или заимствовал это у сожителей, либо украшал серые стены того скудного заведения, куда имеет счастье больше не возвращаться. Когда Леша был вымыт, его усадили за кухонный стол. Он смотрел то на Асахи, то на Йошинори. Он уже полюбил своих опекунов за доброту и широкие улыбки. В детском доме такого он видел редко. За этим последовал длинный разговор. Йошинори прямо спросил, понимает ли Леша то, что они не настоящие его родители, на что ребенок уверенно покивал головой и ответил, что уйму всего уже узнал от ребят постарше. Леша не спрашивал, будет ли у него мама, хотя Йошинори и Асахи готовились к этому вопросу. Пока данную тему бередить не стали и решили, раз такое дело, подождать того момента, когда мальчик подрастет. За две недели произошли кардинальные изменения. Спокойных минут выдавалось мало, ведь Леша и вправду оказался на редкость активным и неугомонным ребенком. В этом он особенно напоминал Йошинори его младшего брата. Периодически возникали трудности в общении и управлении таким сгустком энергии, но Йошинори и Асахи оба всеми силами старались найти как можно более эффективное решение проблем. Леше тоже было непросто; он привык к прежнему окружению и обстановке, терялся, ему предлагали все такое чистое и аккуратное вместо несвежего и выпачканного. Однако за столь короткое время он уже начал делать некоторые успехи, понимая, что любим кем-то и кому-то нужен. За день до нового года они все вместе отправились сначала к родителям Асахи, затем к родителям Йошинори. Первые опешили от новостей, но несказанно обрадовались. Разговор с ними тек легко и непринужденно, они полностью поддержали молодых опекунов и убедили их, что будут помогать, если вдруг что случится. А вот с последними предстоял разговор трудный. Йошинори одновременно и хотел положить конец вечным вопросам о том, а как отреагируют родители, и не хотел рушить с ними кое-какие доверительные отношения. Но даже не это было главным опасением. Больше всего он боялся, как бы глаза и уши Леши не увидели и не услышали скандалов. Но поскольку семья из трех человек уже стояла перед входной дверью, отступать было некуда. Им открыла мать. Она узнала Асахи и подумала, что Леша — это его родственник, несмотря на то что в глаза сразу бросились такие же рыжие волосы и веснушки, как у сына. В гостиной стояла праздничная ель, эта комната была украшена к Новому Году ярче остальных. Гости усаживались на диван, издавший натужный скрип, покуда хозяева приносили закуски и попутно спрашивали как дела и что нового; Леша расположился на коленях Йошинори, и так было хорошо видно, насколько они, без приукрас, все-таки похожи. Родители вскоре сели рядом и выжидающе посмотрели на сына, затем на Асахи, затем на малыша, чьего имени пока не знали. Канемото прокашлялся, посмотрел на Асахи, который взглядом его подбодрил, и произнес: — Перед тем как я вам кое-что скажу, пообещайте, что не станете скандалить прямо здесь. — После неуверенного кивка матери и проблеска настороженного любопытства на лице отца, погладив голову Леши и взяв его за ручку, сказал: — Это наш приемный сын. — Сын? Приемный? — ужаснулась мать. — Чей — наш? — Отец не выглядел разозленным, скорее по-своему шокированным. У матери разомкнулись губы, на лбу отца появились морщины. Незнакомый им мальчишка внешне являлся точной копией покойного сына или же детской версией старшего, и в головах даже появилась догадка, что все это время Йошинори скрывал от них и то, что женился, и то, что завел семью. Однако почему ребенок приемный и чей это — «наш»?.. — Мой и Асахи. Восклицаний не последовало. Родители взглянули друг на друга, с беспокойством, с непониманием, не знали, что сказать и как реагировать. Слышали о подобных ситуациях только в интернете, вслух никогда не обсуждали, но и не порицали. Не то чтобы это было запретной темой, просто не думали, что это и их коснется. Они привыкли сильно не эмоционировать, но внутри каждого выросла огромных размеров гора вопросов. Мать серой мышью сидела не шевелясь, но отец долго молчать не стал. — Просто объясни, как и почему, Йошинори, — вздохнув, попросил он. «Не сердится…» — подумал Йошинори. — Как и почему? — повторил Канемото. — Все началось со школы. Я знал, что по парням, и нет, вы ничего бы не изменили, если б раньше об этом узнали. Асахи учился на класс младше, мы были мельком знакомы через Джихуна, и в один прекрасный день он просто… стал одним из нас. Мы вместе уже двенадцать лет. Не надо ничего говорить, если вы разочарованы, ладно? Я просто поделиться хотел, вы ж, наверное, должны знать. Выскажете мне все потом, не сейчас. И пожалуйста, пожалуйста, не отворачивайтесь хотя бы от него. — Йошинори указал взглядом на сына и вновь провел рукой по его макушке. Асахи набрался смелости и, поочередно глядя на родителей старшего, проговорил: — Мы с Йошинори действительно пара. В обычном понимании этого слова. Мы давно вместе живем, рука об руку, многое прошли вместе. А теперь мы семья. Не официально, конечно, но семья. Из двух отцов и сына. А, и еще… Документально законным представителем является только Йошинори. Ну, по понятным причинам. Отец кивнул; внимательные глаза смотрели Асахи, казалось бы, в душу. Атмосфера становилась не враждебной и напряженной, а больше неловкой из-за молчания с обеих сторон. Наконец, сжавшаяся в углу дивана женщина тихо произнесла: — Йошинори, а жена?.. А настоящие, кровные дети? Супруг молниеносно пресек ее, хлестнув грозным взглядом, а сам, кивнув на тишком сидевшего мальчишку, спросил помягче: — Как же ж его зовут, нам кто-нибудь уже скажет? Йошинори собирался было ответить, но… — Леша! — лучезарно улыбнувшись, воскликнул рыжеволосый. — Но в детском доме меня всегда называли Алексей. Дар речи на какой-то миг у родителей вовсе пропал. Они были поражены еще больше Асахи, ведь помнили, как выглядел их второй сын, до мельчайших деталей и теперь, сравнивая этих двух мальчишек, не могли найти отличий. Еще и имена одинаковые. Еще и такой же неусидчивый, как их родной, давно ушедший из жизни, Леша. Родители подозвали мальчишку к себе, чтобы немного поболтать, а Йошинори и Асахи ушли в комнату первого. Обняв его, Хамада полушепотом произнес: — Можно считать, что все прошло хорошо? — Кто его знает, непонятно, — с обреченным вздохом ответил тот. — Покажи фотки твоего Лешки. Неужели они с нашим и правда как две капли воды? Йошинори пришлось покопаться в картонных коробках и найти пыльные фотоснимки в рамках. Асахи стал разглядывать один за другим, соглашаясь с всеобщим мнением, что братья были диво как похожи. — Мне было четырнадцать, когда он умер, — поведал Йошинори, рассматривая фотографии вместе с Асахи. — Такая разница в возрасте, кстати, вообще нам в общении не мешала. Не было такого, чтоб я ныл, потому что не хотел с ним возиться, гулять и все такое. — Жаль, что я его никогда не видел. — Может, наш Леша — это какое-то его перерождение? — нервно усмехнувшись, спросил Канемото; глаза увлажнились. — Сахи, они как один и тот же человек. Даже повадки… Или так у всех детей? Может, я себе воображаю тут невесть что, а? — Перестань видеть в нем своего брата, — внезапно сказал Асахи. — Это совершенно другой человек. Да, они очень похожи, я сам не понимаю, как это возможно, но это другой человек. Я знаю, что все это нелегко, Йоши, — прошептал он, когда чужая голова упала на его плечо, — но ничего не изменится, если ты будешь жить прошлым. Твоего брата больше нет, у нас есть только наш Леша. — Да-да, я понимаю, — промолвил Йошинори и шмыгнул носом. — Уже четырнадцать лет прошло с того самого дня. Это ужасно… Каким он был маленьким… Но знаешь, он был таким же острым на язык, как и я. И храбрым, я бы даже сказал. Повезло ему, что от родителей почти не получал. В моей шкуре ему бы не понравилось. Через десять минут их позвали ужинать. Родители нашли с Лешей общий язык, но за тот недлинный промежуток времени узнали не много чего хорошего о том, в каких условиях он раньше существовал. За ужином отец, на удивление, старался не молчать и все время что-то да вбрасывал. А после этого мать Йошинори, Асахи и Леша перебрались назад в гостиную смотреть детскую передачу, а Йошинори, увидев, как отец зашел в свою спальню, последовал за ним. Отец стоял перед стеклянным шкафом и смотрел на семейные фотографии на полках. Среди них была и его фотография из армии, пожелтевшая, блеклая, а над ней — яркая, цветная фотография Йошинори на его первом параде в День Победы, где ему двадцать шесть и он шел в строю с другими младшими офицерами. А еще выше — почетное место, на котором лежит его армейская фуражка. Отец глядел на все это любящими глазами, но душу его явно что-то не отпускало. Йошинори кашлянул, стоя у двери, и мужчина разрешил ему войти. — Прости. Было бы проще, если бы вы ничего этого не знали, да? — Если бы не знали, что ты ребенка усыновил? Сомневаюсь. Или ты его скрывать от нас всю жизнь хотел? — Нет, но думал скрыть, что у него два отца. — Йошинори, — он сделал паузу, — цивилизованные люди должны на поступки прежде всего смотреть. Что мне дело до того, с мужчиной или женщиной ты себя счастливым чувствуешь? Ты достойный человек, ответственный — посмотри, у тебя семья уже есть. Много чего добился, разве нет? В тридцать капитаном станешь, а ведь я добился этого только пятнадцать лет спустя. Я к тому, что… твои поступки — это отражение тебя. У тебя еще с детства завелось всем и каждому помогать, трудиться, потом ты поставил для себя сложные цели и сейчас смело к ним идешь, а теперь ребенка усыновил. Скажи, многие на это решаются? У многих хватает духу на это, у многих такое же большое сердце? Многие могут сказать, что столько всего сделали в своей жизни? А вот ты можешь. И нельзя человека судить ни по чему другому, кроме как по поступкам. Йошинори слушал как под гипнозом. — Так что, — подытожил отец, — мое отношение к тебе в худшую сторону поменяться не может и не поменяется. И прощения просить не ты должен, а я, потому что именно я здесь тот, кто по поступкам — самая последняя мразь. Конечно, ты все помнишь… наверное, даже каждый удар. Я не хвалил тебя и не поддерживал, когда нужно было, а в важные моменты только унижал. Оправдания — это для слабых, но я и так знаю, что слабый. Все это время я просто хотел, чтобы ты вырос добропорядочным, чтоб не пришлось за тебя краснеть, чтоб я мог только гордиться. Я думал, единственный способ этого добиться — делать так, как делал со мной мой старик, потому что я восхвалял его, думал, что вот так правильно, и был о себе высокого мнения. Теперь я понимаю, что в твоих успехах моей заслуги нет… И я очень рад, что у тебя есть своя голова на плечах не брать с меня пример. — Но если б не ты, я бы вряд ли пошел по той стезе, которую выбрал. Так что твоя заслуга здесь есть. — Ну, тогда… Прости меня, Йошинори. За избиения и грубые слова. В этом всем не было смысла, и после такого я вряд ли считаться хорошим отцом могу, но ты… не смей мне подражать и растить так же Лешу. У него должны быть добрые и заботливые… отцы. Да, отцы. Я мало знаю Асахи, но если ты его выбрал, значит, он тоже прекрасная личность. Надеюсь, все у вас получится. У обоих глаза налились слезами, отец потерял над собой контроль впервые перед сыном, а тот растрогался уже который раз за последние недели. Вдруг отец развел руки и ясно посмотрел на Йошинори, и они крепко обнялись, как настоящие отец с сыном. Йошинори до глубины души потрясли его слова, до такой степени они были искренни и чисты, что он простил ему то, что было, простил все и отпустил. Теперь Йошинори знал, что отец на его стороне. *** Леша впервые праздновал Новый Год в кругу семьи и не только: пришли и Джихун с Джункю. Им не терпелось поскорее увидеть Лешу. Они купили ему гостинцев, в особенности много шоколада, потому мальчишка полюбил их как родных. Ребята стремились показать ему, что значит забота. Леша быстро привыкал к новой обстановке, а то, как с ним обходились в детском доме, уже забывал. В его жизни теперь появились друзья, развлечения, нашлось даже место учебе еще до того, как он пошел в школу. Озорному мальчишке хотелось узнать все про все, за день его энергия, казалось, совсем не истрачивалась, в отличие от Йошинори и Асахи. Чуть позже, когда Леша уже пошел в школу, им пришлось объяснить ему, почему их семья не такая, как у остальных. А тому было все равно, он стал гордиться уникальностью их семьи, и отсутствие матери как таковой его ничуть не смущало. Иногда Йошинори казалось, что он не справлялся с ролью отца. Он понимал, что Леша ребенок, его всему надо учить и всегда быть с ним рядом, но с работы Йошинори приходил измотанный и склонен был прикрикнуть, если его что-то раздражало. После такого его обычно мучила совесть, он закрывался в спальне, оставаясь наедине с самим собой, и пытался найти способ, как держать под контролем свою вспыльчивость. Асахи нередко вставал на защиту Леши, ну а потом приходил к Йошинори и успокаивал, повторял, что быть идеальным родителем невозможно, а незадачи наплывать будут так или иначе. Они вместе думали над тем, как стать лучше, и не бросали все на полпути. Становясь взрослее, Леша и сам понимал, что растить его такого было тяжело, и не держал зла ни на кого из отцов, ведь они дали ему то, чего до тех пор у него в жизни абсолютно не было. Проходили годы, Леша вырастал, становился подростком, а его интерес к оригами перерос в интерес к архитектуре. Никто в школе так и не узнал, что у него однополая семья, поэтому обошлось без насмешек и тем более без издевательств в его сторону. Йошинори, путем бесконечных стараний, сообща с сослуживцами, благодаря тому, что любви к Родине у него столько же, сколько упорства, добился поставленной на двадцать втором году жизни цели. В части, где он работал, стало в разы больше преданных своему делу и родному краю людей. Из Йошинори получался неплохой оратор в лице идеолога, а потому идеи, которые он выдвигал, встречались ажиотажем и заручались поддержкой людей любых возрастов и званий. Когда Йошинори стал полковником, идти по карьерной лестнице вверх он не продолжил. Его устраивало приобретенное положение, а из основных целей у него теперь было вырастить сына достойным человеком и одаривать своей любовью его и Асахи. Асахи же продолжал быть преклоненным перед музыкой. Йошинори перевелся в другую часть, и семья переехала в столицу, где он, Асахи, окончив обычный университет искусств, стал профессором музыки. Из-за переезда пришлось расстаться с ансамблем, который и без того был на грани распада ввиду ухода участников по самым разным причинам, но Асахи не нужно было в нем состоять, чтобы быть узнаваемым. Их семья была здоровой: доверие, взаимопонимание, терпение, стремление не бежать от проблем, а сразу же решать их — все это делало ее здоровой. Отношений между отцами и сыном нельзя было пожелать лучше, несмотря на разногласия, особенно во время переходного возраста Леши. Но они справлялись, уважали друг друга и то, что каждый пытался вкладывать в их взаимоотношения чуточку больше. Модель совместной жизни Джункю и Джихуна оказалась совершенно иной. Они не жаждали построить семью, усыновив или удочерив ребенка, но, чтобы не было уныло, взяли из приюта пятнистого спаниеля. Джихуна вполне устраивала должность руководителя отдела, дальше он идти не стал, а вот Джункю в подмастерьях сидеть не хотел и поэтому выбивался вверх. Они много путешествовали, вдвоем, без других забот. Бюджет позволял Джункю получать качественную медицину, поэтому фразу «А это у меня наследственное» Джихун слышал реже и реже. Они летали отдыхать на юг каждый год, привозили с собой кучу сувениров и фотографий, им было что вспомнить, над чем посмеяться. Они были друг у друга, и этого им хватало. Джункю не успел рассказать отцу о Джихуне: отца похоронили спустя пятнадцать лет после смерти дедушки. А Джихуну о Джункю некому было рассказывать, помимо бабушки с дедушкой, но те, ради их же блага, ничего так и не узнали. Джункю перенес смерть родного человека, можно сказать, легко, поскольку время творило с восприятием мира чудеса. «Как будто в познании преисполнился», — сам же шутил Ким. Однако все это, все, чего достигли Йошинори, Асахи, Джункю и Джихун, было еще впереди, в будущем, а сейчас была весна. Пару недель назад Джихуну исполнилось тридцать два, Йошинори и Джункю еще было тридцать один, а Асахи — двадцать девять. Они с Йошинори сидели в центральном парке с аллеями, искусственными озерами, красиво выстриженными кустами, широкими дорожками для пешеходов и множеством скамеек. Столица поражала необъятностью, темпом жизни, красотой (по крайней мере, в центре) и обилием того, что можно попробовать. Каждый год, как наступала весна, вспоминались солнечные дни, школьное время и начало отношений. Вот и сейчас была весна. Всюду пахнет сиренью, всюду свежо и зелено. Уже садилось солнце. Асахи и Йошинори мирно дожидались друзей, которые должны были вот-вот прийти. Сверху ворковали голуби, сидя на электрических проводах; пока что нежно-голубое небо не темнело, но полумесяц уже взошел. Молодых людей окутывали городской и лиственный шумы, затылки грело солнце. — Я кое-что вспомнил, — произнес Асахи. — Опять сентиментальничаешь? — со снисходительной улыбкой ответил Йошинори. — Покажи руки, пожалуйста. Без задней мысли старший протянул руки, и Асахи откатал рукава его джинсовки. На коже остались только шрамы от порезов, новых не было, и Хамада вздохнул с облегчением. — А-а, вот что ты хотел, — сказал Канемото. — Ты надолго об этом забыл. — У нас все было хорошо, я и не думал, что ты снова будешь это делать. Прости, звучит так, будто мне вообще не до этого. — Я в армии от этого отучился. Получается, больше десяти лет назад. Тогда все и правда начало налаживаться, поэтому мне это больше не надо было. Ты бы заметил, если б я продолжал. Асахи согласно кивнул, а после короткого молчания Йошинори вновь подал голос: — Это еще и благодаря тебе. Ты же с самого начала меня поддерживал, помогать пытался. Я вообще удивляюсь, почему тебя раньше не замечал. — Не было точек соприкосновения, — подсказал Хамада. — С Джихуном мы познакомились, когда я уже в десятом был, а до этого мы никак не могли контактировать. Сразу я тоже не замечал тебя, кстати. — Ну а как? Как ты влюбился? — нетерпеливо спросил Канемото, ведь они с Асахи в самом деле ни разу об этом не говорили. — Сборники такие по ОГЭ помнишь? — Асахи обрисовал пальцами примерный размер книги. — По математике. Ваш класс отдавал их следующим девятиклассникам, и твой перешел ко мне. Я что-то листал его, листал, пока не дошел до страничек со стишками какими-то. Прочитал и… Не знаю, мне очень понравилось. Потом смотрю на имя — вроде знакомое что-то. Стал на тебя больше внимания обращать, а в десятом классе уже точно решил, что надо первые шаги делать. Воспоминания о себе пятнадцатилетнем, о той фазе воздушной влюбленности, особенно когда ее объект фактически был твоим репетитором, грели душу Асахи. Он скучал по тому времени, как и Йошинори, который любил подтягивать его в математике, приходить для этого к нему домой, гулять допоздна и ругаться на учителей и кучи домашних заданий. — А я начал влюбляться, когда стал тебя лучше узнавать. Не знал, что со мной в одной школе учился сам Талант. И в баскетбол ты хорошо играл, и в литературе разбирался. Странно, что к тебе никто не клеился тогда, ты же мечта всех девушек, — улыбнулся Йошинори. — А что за «первые шаги»? По-моему, ты все время таким скромным был, что боялся что-то лишнее сказать. Я думал, все само завертелось. — Валентинка, — просто ответил Асахи и резко вспомнил о том, что Йошинори даже не знает, что она принадлежала ему. — Та валентинка, единственная, которую ты получил. — Так она была от тебя? — Глаза чуть на лоб не полезли. — За пятнадцать лет, что мы вместе, ты этого еще не понял? — Из головы вылетело! Я ломался над этим вопросом, даже когда мы в первый раз поцеловались. Не знаю, почему думал, что это не от тебя… Сомневался, что ты решишься. — Йошинори умолк и тут же воскликнул: — Я вспомнил, где она! Когда те брюки выкидывал, сохранил ее зачем-то и положил в… Вот она. Она была в его бумажнике. Бумага слегка пожелтела, чернила ручки выцвели, но и Йошинори и Асахи будто перенеслись в тот год, в тот счастливый год. — Лехе потом покажем, — с усмешкой сказал младший, и Йошинори поцеловал его. Только-только на горизонте какая-то романтика показалась, тут как тут явился Джихун с возгласом: — Ну здравствуйте, голубки вы наши! Голуби, что сгрудившись сидели на проводах, всполошились и взметнулись вверх, улетая оттуда прочь. — А где же наш Алексей? — деловито спросил Джункю, идущий следом. — У родителей Йоши, — лениво ответил Асахи, зевнув. — На сон, как всегда, клонит? — посмеялся Ким, который сел рядом и протянул другу банку «Балтики». — Ничего не меняется, — подхватил Пак, преподнеся пиво и Йошинори. На самом деле все четверо знали и понимали, что изменилось едва ли не все. Разве что их дружба осталась прежней. Дворовые алкоголики — они и в столице алкоголики. Парочка таких прошла в десятке метров от ребят, голося какие-то невнятные песни, но никто из прохожих успокоить их попытку не сделал. — Вот бы домой, — вдруг сказал Джихун. — В наш родной Мухосранск. — До него ехать-то сколько, — возразил Джункю. — Но я бы тоже хотел. За домом дедушки поухаживать надо. — Я знаю, чего мы все с вами хотим, — важно произнес Йошинори, поднявшись со скамьи и встав перед друзьями. Начал загибать пальцы: — Наше тайное местечко за школой. Сигаретки. И пиво. — Семейный человек, называется! — возмутился Джихун. — У Лехи батя оторва. — Я хотя бы целоваться пьяным не лезу. — Да что ты, — не удержался и фыркнул Асахи. Джункю и Джихун синхронно прыснули по смеху, да и остальные двое тоже рассмеялись. — А разве мы за школой пили? — чуть подумав, задался вопросом Джункю. — Нет, зато со Степанычем курили! — с гордостью ответил Пак. — Считаю, достижение. — Леонид Степанович, — повторил Хамада, — лучший историк в мире. Друзья покивали, и каждый сделал глоток из банки. Небо розовело, тусклые огоньки уже сидели в фонарях, пока только набирая яркость. Толпа людей редела, и вскоре, помимо парочек и одиночек, на аллеях никого не было. — Хочу снова быть семнадцатилетним, — ни с того ни с сего сказал Джихун. — Чисто теоретически можно переехать обратно в наш город, найти старые вещи, начать пить каждый день энергетики, а если еще и в школу устроиться работать, тогда и в тайное местечко можно будет ходить. Все как раньше, — решил Канемото. — Это уже не то. Две тысячи семнадцатый не вернуть, — взгрустнул Джункю. — Золотой две тысячи семнадцатый, — поправил его Асахи. Повисла тишина, которая гудела от воспоминаний, крутящихся в головах друзей. «Балтика» опустела у каждого наполовину, солнце тем временем отдавало свои последние лучи. Чувство было странным, словно жизнь до этого момента за одну секунду сквозь пальцы протекла. Йошинори вновь отхлебнул пива и с важностью произнес: — Эщкере. Заливистый смех друзей распространился по всей округе, вырвав из полудремы насекомых, птиц и белок в верхушках деревьев. Это было так внезапно сказано, что стало смешно. Пиво чуть не пролилось все на землю. Они продолжили сыпать словечками на слэнге две тысячи семнадцатого, то и дело вспоминая всё новые приколы, шутки, культовые группы и включили хиты того времени. За вечер перерыли все, что только можно было, откопали самое древнее, что уже даже интернет забывать начал. Хорошо на душе, но больно оттого, что время не вернуть. Мир перекрасился, сменил одежду, переобулся, но где-то еще можно было отыскать «пасхалки» к прошлому, где-то еще остались надписи «Тут были Йоши, Сахи, Джункю и Хун», где-то еще валялся сборник задач по математике для подготовки к ОГЭ и где-то еще лавки, ступеньки, школьный стадион и «Пятерочки» помнили четверых шумных школьников.