Эрос и танатос

      Андрей видит, как Миша вприпрыжку спускается по широкой лестнице в вестибюле, заранее заправляя за ухо сигарету, и — давно на автомате — выбирает из всех рамок металлодетектора ту, где есть значок кардиостимулятора. Затем его заманивает крутящаяся стеклянная дверь, но Миша, естественно, пару раз стопорит ее своим напором и нетерпеливостью. Он вскидывает голову и наверняка матерится в этом аквариуме, но Андрею издалека не слышно.       Он отстает — вернее, догоняет. Ему пришлось задержаться, чтобы бросить примирительное: «Не обращайте внимания! Все нормально, ребят, все нормально. Я с ним обсужу. Не парьтесь, он отходчивый». Глупо как-то вышло: еще и с дурковато-приветливым видом услужливого ассистента. Эти актеры, совсем молодчики, под Мишиным взглядом осели и сдулись, как тесто. И Костю, мысленно прибавляет Андрей, он зря хлопнул по плечу: получилась ведь утешительная ложка меда в бочке говна. Не княжеского одобрения он ждал.       А чего, собственно, ждал сам Андрей? Нормального предпоказа? Горшка, послушно усевшегося на стул напротив Кости, Горшка, отвечающего на вопросы в стилевой светлой студии, Горшка, ностальгирующего по минувшим временам? А потом, проносится в голове Андрея, домой — и по пиву, и еще чего-нибудь, чтоб заглушить разбереженные воспоминания… Не ждал, конечно, но, приходится признать, надеялся. Может же хоть иногда все проходить гладко — но явно не в этот раз.       Лет двадцать назад Миша бы убежал с концами — ищи свищи, — но теперь, несмотря на все опасения, он курит и вертится под козырьком с видом любовника, битый час ждущего избранницу на свидание. Андрей не шибко походит на любовницу, но свою роль, однако, исполняет. Он подшагивает, протягивает Мише забытую в спешке куртку и говорит:       — Спасибо, что хоть подождал.       — Такси заказал, — отвечает тот, зажав сигарету в зубах и вдевая кулак в рукав. И непонятно, это значит «Не тебя я жду, а такси» или «Я даже такси нам заказал».       — Ну что, так не понравилось? — почему-то с улыбкой спрашивает Андрей.       — Да хуйня это все, — поморщившись, задумчиво отвечает Миша. У него хриплый, негромкий и непривычно безучастный голос. И в тысячный раз расписывать подробнее, кажется, нет настроения. Он не выносит книги Балу, не любит интервьюеров, которые упирают на былые времена, и сериал ему, ожидаемо, не нравится. — Ты сам нас хоронишь, — все же продолжает он. — Это ж, ну, могильщики, они группу закапывают. Типа всё, ребят, ваша песенка… — да ты понял. Ты думаешь, ты нам памятник ставишь, а он, ну, могильный, понимаешь? Почему я вообще в конце в этой их сказке остался? — немного сменив интонацию, интересуется он. — Как будто сдох, ну.       — Наоборот же, менестрелем стал, обессмертился.       — Не, — Миша крутит головой, — я спрашиваю: почему ты в обычный мир вернулся, а я там остался?       — Потому что я из группы ушел, — признает Андрей. — А ты…       — А ушел, потому что баран, — перебивает Миша. Он бормочет это под нос, и голос такой, будто рассуждает сам с собой. Ветер замахивает отросшие волосы ему на лицо, и Горшок степенно прочесывает их ладонью, как гребнем. Нанесенные снежинки тают под его пальцами.       Ну, как сказать — «баран». Нет, просто у всех рано или поздно кончается терпение: у Андрея кончилось, когда он устал считать число Мишиных клинических смертей, это просто превысило личный болевой порог. А потом, спустя два года, когда все вроде бы привыкли к новому положению дел, последовала очередная остановка сердца, кардиостимулятор и, что внезапно, развод. Ольга сказала Князю: «Тебе стоило уйти раньше или не уходить вообще», он хорошо это помнит — как офигел и крепко задумался.       — А мальчишка правда на тебя похож, — тем временем продолжает Миша, — курносый этот.       — Влад, — подсказывает Андрей.       — Хорошенький, — как-то смешно втянув воздух через сцепленные зубы, констатирует Миша. — Не то что ты — жирный.       — Ну еще пообзывайся.       На это Горшок опускает глаза и прикрывает вялую, но шкодливую улыбку рукой с сигаретой. Он уже отошел — не злится, — скорее просто пытается уязвить, чтоб не выдавать грусть и растерянность. Сериал он относит к числу Князевых проектов, не своих.       — Ну и че, не ответишь, что я седой? — видимо, не выдержав, спрашивает он и выжидающе косится.       — Так это ж для роли, — отшучивается Андрей. — И твой Костя тоже ничего: глаза такие выразительные.       — Вообще не то, — отмахивается Миша, — прям мимо.       — А мне нравится.       — Тебе всегда патлатые уроды нравились.       Еще и беззубые, говори он до конца правду.       — Ты их там всех распугал, — немного помолчав, сочувственно выдает Андрей.       Ему Мишина выходка и правда претит: он не хочет быть проблемным престарелым рок-н-рольщиком, а еще больше не хочет быть грубияном и невежей, которому невдомек, как себя вести. Можно ведь с молодежью как-то повежливее, тем более, когда к тебе со всем уважением.       — Пускай боятся, — с довольством соглашается Миша, — это ты там, давай, — он выставляет руку и потряхивает, — скачи перед ними, бля, консультируй, ну, книжки Шурины подписывай — давай, смотри, как они все тебе нализывают. Копейку в дом тащишь — эт тоже надо. Я ж не мешаю, ты ток меня не впутывай, я в этом говне вариться не хочу. И это, на «Голубой огонек» не зови, — иронично присочиняет он напоследок.       Андрей осматривается и понимающе улыбается: на что бы он ни надеялся, он все-таки знал, что так будет. Очередной спор, где все вводные давно знакомы — его трудно воспринимать всерьез. Он прекрасно понимает, что могло не понравиться Мише. Но с возрастом и у Князя появились свои аргументы.       — Ну смотри, оно ж все равно есть: хочешь ты этого или нет. Ты ведь… разве мы не этого хотели? — спрашивает он чуть более вдохновленным голосом. — Чтоб все эти вещи стали жить без нас, своей жизнью? А своей жизнью — это ж значит, другие могут преподносить, как им хочется. Ну классно же.       — А я-то тогда зачем? — взвинченно допытывается Миша.       — Чтобы создавать новые крутые вещи. Или просто жить. Со мной, — обрывисто прибавляет Князь. Вроде и не хочет на это давить, но Мишина манера тяготиться жизнью и жалеть о всех упущенных шансах умереть за множество совместных лет доканает любого. — Мы делаем выбор и живем его последствиями. Чего ныть-то? Вон, иди, пожалуйста, — на этих словах Андрей вскидывает руку и показывает на проезжую часть, по которой проносятся машины. — Я тебя никогда не останавливал.       — Ты всегда меня останавливал, — не соглашается Миша, а Князь с хохотком пожимает плечами.       — Ну любил тебя, дурака, значит, — говорит он. — Ей богу, проклял кто-то.       — Да без меня ты б уже в жюри «Голоса» сидел, — возмущается Миша.       — А мне нравится. Особенно с детьми. Позовут — пойду.       — То-то и оно, — подтверждает Горшок, но новую претензию он придумать не успевает: перед ними останавливается такси.       Всю дорогу он сидит притихший и, как кот на подоконнике, разглядывает мелькающий за стеклом город: его прямые углы подоткнуты мокрым снегом, совсем скоро треснет лед, и общее настроение уже предвкущающее, затаившееся перед грядущей весной.       — Я ж не хотел всего этого, — неожиданно говорит Миша у самого дома. — Никогда не хотел, не в обиду.       Странно, но его интонация не унылая, скорее пробующая что-то на вкус. Андрей предпочитает промолчать, а спустя пару секунд и вовсе ловит себя на том, что улыбается, уставившись в спинку переднего сиденья. Совсем некстати, когда на «Я люблю тебя» получаешь в ответ «Я ж не хотел всего этого».       Но это Миша, с ним свои законы и свои порядки. Он не рассчитывал застать себя настолько взрослым, не думал увидеть, как канонизируется их творчество, ему всегда немного неловко перед самим собой за то, какой он живучий. А Андрею достаточно и того, что он чистый уже, выходит, десять лет. Других доказательств преданности он требует редко: ну разве что загрузить посудомойку после ужина или не громить номер отеля в день заезда, — мелочи.       Тем более, когда они выходят из лифта, Миша, тянущийся за ключами на цепочке у ремня, простодушно спрашивает:       — Че молчишь, обиделся? Извини.       — Да нормально.       — Я ж не могу, ну, улыбаться там, если мне не нравится.       — Я понимаю.       Андрей правда понимает и с легкостью может простить эту мимолетную слабость. Сейчас на Мишу подобное накатывает редко: ежедневные заботы, дочка Саша, гастроли, фестивали, записи, да и дачу они строят в Карелии, там столько всего надо обмозговывать, что упрешься. Просто сериал его растравил: оно и понятно, Миша к таким вещам чувствительный, как лакмусовая бумажка. Теперь будет, решает Андрей, еще две недели морочиться — а то и месяц.       Дома Миша привычно собирает волосы в пучок и становится похожим на старого самурая. Не в смысле «старого», а скорее маститого, в общем, на того сенсея, к которому герои боевиков девяностых поднимались на гору, чтобы приобрести истинное знание. Он долго, погруженный в свои мысли, возится с заправкой кальяна и бросает тихие матюжки. Андрей успевает переодеться, похватать из холодильника того-сего и даже ответить на сообщения в общем чате съемочной группы, когда Миша наконец усаживается на пол, облокотившись спиной на диван.       — Нормалек. Будешь? — спрашивает он.       — Ну давай, — соглашается Андрей и, умышленно покряхтев (он же жирный), притирается под бок, — запиши ребятам кружочек, пожалуйста, — просит он следом.       — Это каким?       — Не знаю даже, которых ты пивом облил?       В ответ Миша опять самодовольно усмехается и откидывает затылок на кожаную обивку. Вязкий дым теперь падает на его выпирающий кадык, стекает на тощую грудь. И даже пальцы на босых ногах пару раз поджимаются — настолько он рад, что распек этих несчастных.       — Давай, — соглашается он, берет телефон Андрея и, не озаботившись, чтобы лицо попадало в кадр целиком, начинает: — Ребят, это, вы хотели Горшка — вы получили Горшка. Ну правильно? Правильно, я считаю. А так, работайте, снимайте, удачи вам там. И… как его? — спрашивает он, обернувшись к Андрею.       — Костя? — предполагает тот.       — Во, Костя, ну молоток, нормально все. Князю вон понравился. Мы ж с вами о разном, правильно? Я к вам в кино не лезу, вы ко мне тоже, это, не надо. А так, никаких претензий, все путем, все нормально. Ваша история закончилась, моя нет. Да? Ну, всего доброго.       — Содержательно, — с неприкрытой иронией комментирует Князь, забирая телефон обратно. — Уважил.       А Миша, качнувшись туда-сюда, размашисто и с детским энтузиазмом чмокает его в уголок губы, клюет носом в щеку.       — Только чтоб ты отвязался, — признается он. Потом прихватывает за затылок, целует уже дольше, но по-прежнему не закрывая глаз, и, кажется, хочет добавить что-то еще, но теперь на его собственный телефон поступает звонок.       По поводу дачи, догадывается Андрей, — что-то про стеклянные межкомнатные перегородки. Он терпеливо ждет, курит и наблюдает, как исполнительно Миша общается с подрядчиком, даже поднимается, чтобы записать что-то на бумажке, с тихим хрустом прожимает кнопки калькулятора с давно присохшей пылью, угукает. Ему вряд ли это нравится — нет, точнее, ему настолько не нравится, что он считает взятие этой обязанности на себя сродни ухаживанию. Мише многого не хватает, но вот джентельменства в отношениях ему не занимать: он всегда старается взять на себя самое тяжелое (в личном понимании), да и к красивым жестам до сих пор не потерял нюх. Нечасто, конечно, бывает возможность, но все-таки…       Душистый кальян, который Андрей с большим удовольствием потягивает, они впервые увидели после концерта в Новгороде. Года три назад, тогда Князь запоем смотрел «Игру престолов» от HBO. В подвальном помещении было темно, и он уже немного перебрал с текилой, а этот кальян — он с драконом. В темноте, на пьяную голову, это, конечно, показалось невероятно тонкой работой (не хуже валерийской стали), и Андрей, впечатлившись, за пару часов пересказал Мише весь не в меру запутанный сюжет пяти просмотренных на тот момент сезонов. А когда их, засидевшихся, оповестили о скором закрытии заведения, Горшок «отбежал на минутку» и смог выторговать у них тот самый кальян. Сейчас, при ярком свете, он, конечно, не выглядит таким фильдеперсовым — так, безделка, — но главное ведь воспоминания о первом впечатлении.       — Бараны, бля, — докладывает Миша, приземляясь на диван сзади и расставив ноги так, чтобы Андрей оказался заперт между его коленями, — ладно я, восемь классов, но они-то че считать не умеют? Пиздец, — он наклоняется, чтобы отобрать мундштук, и прижимается подбородком к чужой макушке.       Пальцы на его ногах нервически пошлепывают по голому полу, Князь опускает ладонь на одну из лодыжек и пытается мягко погладить, чтобы не щекотать, затем спрашивает:       — Но решил?       — Да решил вроде, — вместе с этими словами Миша, до сих пор елозящий подбородком чуть повыше его лба, выпускает дым, и он поволокой опускается перед глазами. Пахнет чем-то летним — похоже на мохито.       Тут Горшок сбивчиво, по свежим следам, начинает расписывать вариативность алюминиевых профилей для раздвижных дверей, Андрей совсем не въезжает, но на все соглашается: раз Миша уже разобрался, ему лучше знать.       — Лан, — останавливает тот сам себя, — это все хуйня. Че сегодня хочешь? — Андрей едва успевает приоткрыть рот, когда Горшок, потрепав его по уставшим мышцам между шеей и плечом, продолжает: — Да знаю. Фотки старые посмотреть, налакаться и потрахаться, как в двадцать лет, — глумливо перечисляет он, высовываясь головой подальше и пытаясь в таком перевернутом виде заглянуть Андрею в глаза.       — Ну вот такой я предсказуемый, — немного с вызовом произносит тот, поддается и подвигается так, чтобы у Миши получилось нормально над ним нависнуть, затем напоминает: — И мы не трахались в двадцать лет.       Им вообще было по сорок, когда они впервые поцеловались — это так глупо, так вроде бы невовремя. Князь тогда шутил, что в отношениях они, как зазнавшиеся музыканты, которые расходятся молодыми, а собираются оригинальным составом уже на пенсии — чтоб поскакать на сцене, тряся стариной. Они упустили столько времени — вот что на самом деле он тогда думал. Но Миша, естественно, ответил, что молодость — она не в волосах, она в идеалах юности, которые ни за что нельзя предавать, в бескорыстии и непосредственности. И это, пожалуй, верно.       Тот поцелуй, хотя и памятный, был очень неловким, дурацким — как если бы двум актерам-неумехам дали играть совсем неподходящие роли. Но с тех пор они, естественно, совершенно обвыклись: и Андрей чувствует, как расслабляется, обмякает, постепенно привыкает к ощущению дома, лениво шевелит губами, ограничив обзор шторкой Мишиных волос и белой дымкой.       — Не, ты не подумай, — оправдывается тот, отстранившись, — я не против. Ну, сентименты и это все. Давай, если хочешь.       — Да нет уж, говори, что ты задумал.       — Голова болит, — пожав плечами, отчитывается Миша, — десять часов там всрали. Покурю и спать.       У Андрея вмиг округляются глаза, он вскидывается и оглядывается. Это не его Горшок. Нет, он скорее запишет новый материал, устроит секретный концерт, разобьет кому-нибудь бутылку о голову или просто влезет в драку, напьется вдрызг и будет шляться по знакомым, тащить всех в клубешник или в подворотню — договариваться о новых творческих проектах, в конце концов, внепланово соберет театральную труппу и будет учить их, как надо играть; снимет на двоих самый дешевый отель в LA, полетит в казино в Лас-Вегас или просто сорвется в любую точку мира, чтоб и там отметиться — что-нибудь вычудить; выдернет всех девочек с учебы, чтобы сгонять в поход на Байкал или на какую-нибудь постановку на Бродвее. Да что угодно, но точно не спать. Горшок же неугомонный: у него «из огня да в полымя» — это не о проблемах, это по жизни. И они оба это знают, оттого утрясают вопрос, кажется, одним взглядом.       Воспользовавшись тем, что драматизирующий Миша инспектирует потолок, Андрей открывает чат с менеджером и пишет: «Юль, привет. Два билета в Париж. Край на утро, ближайшие, выручай». Затем он вытягивает руку и двумя пальцами сжимает Мишин нос, дергает, снова подвигая к себе.       — Ой, — издевательски начинает он, — это кто тут у нас выпендривается? Старый, да? Спать пойдешь в девять вечера?       — А вот и пойду, — ребячески вторит Миша. Князь поднимается с пола, плюхается рядом и, переложив обе его ноги себе на колени, говорит, заранее зная ответ:       — Скажи, ток чесн, тебе кто больше нравится: американцы или французы?       — Футбол? — предполагает Миша.       — Не, просто, кому больше сочувствуешь?       — Ну французам, наверное. Они как-то ближе.       — Значит летим в Париж, — победно выдает Андрей, шуточно подлавливая дым у чужого рта.       — Да ну, че там — их Эйфелеву башню опять смотреть? — с досадой бурчит Миша.       — Я устраиваю свидание, давай-ка не ной.       — Свидание? — переспрашивает он, затянувшись, а потом услужливо приобнимает. — Если б ты умел, мы б еще в девяностом сошлись.       — А я наверстываю.       «Вылет в 2 ночи. С пересадкой в Белграде. 8 часов лететь. Беру?» — отвечает Юля, и Князь дает согласие кратким «Ок», но потом дописывает: «И отель. Приличный, но не пафосный. Один номер».       Они и правда укладываются в постель еще до девяти: подремать хотя бы три часа до такси в аэропорт. Миша, что уже стало привычкой, выхватывает у Князя телефон посреди катки Royal Battle, блокирует его и говорит:       — Ладно ты посрать без этой штуки не можешь, так теперь еще и поспать.       — Там всего девять человек осталось! — возмущается Андрей, хоть и знает, какая эта ерунда.       Миша хмыкает и подползает ближе, укладывает голову на его плечо, а ледяные ступни пытается примостить погреться под теплыми ногами Андрея. Это до сих пор не решенный вопрос их пары: Князю жарко спать в обнимку, а Мише — холодно одному; Князь любит, чтоб в спальне было проветрено, а Миша вечно закупоривает окна, как будто специально пытается реконструировать запах пота и лежалых простыней из какого-нибудь притона; Князь привык долго ворочаться и залипать в телефон, а Миша засыпает в два счета — предварительно, правда, отняв у Андрея смартфон с игрушкой. Такие вот семейные распри.       — Спишь?       — М-м, — не расцепляя губ, отрицательно мычит Миша, выползая из-под чужой челюсти. Такой домашний, осоловелый, в самом милом смысле помятый.       Андрей привстает на локте, целует его под бровь и тут же слышит любопытное:       — Ты че, правда не обижаешься?       — Конечно нет.       Отобранный телефон вибрирует под чужой подушкой: должно быть, Юля отчитывается о брони отеля. Если бы Миша чаще совал нос в новости, он бы знал, что Париж сейчас — это не Эйфелева башня. Франция кипит в акциях протеста. Больше семисот пятидесяти тысяч человек вышли на улицы, и завтра к ним присоединятся еще двое.       У Миши предельно буквальное понимание справедливости: он хочет, чтобы все были свободными и чтоб всем было хорошо. Он против тонких надстроек и, может, в этой своей простоте прав. В общем-то, Миша за свободу, равенство и братство — а это очень даже по-французски. Они ведь как никто умеют поддать жару: это коренится, должно быть, еще в Великой французской революции, а там и Июньское восстание (Андрей знает по мюзиклу «Отверженные»); нельзя снимать со счетов и май шестьдесят восьмого с его студенческими демонстрациями, ставшими фоном в фильме «Мечтатели». В общем, ничьи протесты, кажется, не растиражировались в мировой культуре так же мощно, как французские. А в последние годы в новостях мелькают то желтые жилеты, то экоактивисты, а теперь вот и новые — выступающие против повышения пенсионного возраста. В Париже как будто всегда можно немного побунтовать, даже пенсионерам.